В последнее время не так часто удаётся читать художественные книги, но тут в руки попался новый роман — и меня сразу подкупило и то, что действие происходит в позднем СССР, который совпадает с моим детством, и то, что события разворачиваются на юго-западе Москвы, где я регулярно бываю по работе. Оказалось, что это не просто приятное совпадение биографий с автором, а ключ к тому, как я этот роман прочитал — как очень точное, бережное возвращение в ушедший мир. Еще и первая строчка романа понравилась - "Вслед за Черненко умер Моцарт, и Гриша заболел". Мария Данилова пишет о перестроечной эпохе без привычных лозунгов и крупных исторических жестов. Вместо этого она собирает поздний СССР из множества мелких, почти бытовых осколков: трамвай, который звенит за окном; лёд на горке, где дети несутся вниз на картонках; очереди в универсаме, где вдруг «выкинули» венгерский компот; очереди за «ножками Буша», после которых домой возвращаются не только с пакетом, но и с чувством, что мир чуть-чуть сдвинулся с места. Мы узнаём эти «декорации» не как музейные экспонаты, а как куски собственной памяти – запахи, интонации, случайные фразы взрослых. Это роман о детях, которые растут в стране, вдруг начавшей меняться. Школьный класс, музыкалка, дома культуры, очереди к участковому врачу — всё это описано глазами мальчиков и девочек, которые одновременно и очень советские, и уже чуть-чуть другие. Они читают запоем, спорят с учителями, впервые слышат слово «митинг» не из газет, а из окна, когда видят толпу с флагами во дворе. Перемены в книге не подаются как великие реформы — они входят в дом через сломанную привычную систему дефицита, через разговоры на кухне, через внезапные отъезды и разводы. Особое удовольствие в этом романе — точность деталей. Данилова не реконструирует прошлое по схеме «советский антураж для ностальгирующих», а буквально возвращает живую ткань времени: язык взрослых, которые говорят между делом то цитатами из газет, то неожиданно грубо и честно; детские страхи перед больницей и бесконечной «кишечной инфекцией»; ощущение бесконечной московской дороги «метро — трамвай — остановка — двор». Это прошлое не лакированное и не демонизированное, оно немного тесное, немного холодное, но очень живое. При этом «Двадцать шестой» — не только о быте, но и о том, как через этот быт прорывается история. Митинги, гласность, первые кооперативы, разговоры о свободе — всё это показано на расстоянии вытянутой детской руки, когда взрослые вдруг начинают вести себя иначе, чем «положено», и у ребёнка появляется чувство, что мир может быть другим. Роман очень ясно показывает, что перестройка для многих началась не в газетных передовицах, а в момент, когда папа, который всегда молчал, вдруг идёт на митинг и возвращается оттуда другим. Для человека, который интересуется советской историей, этот текст ценен именно тем, что он честно показывает повседневный слой эпохи. Не идеологию, не «большую политику», а то, как в квартирах научных сотрудников, врачей, инженеров медленно расползалась привычная уверенность в завтрашнем дне и как дети пытались нащупать своё место в этой новой, ещё неустроенной свободе. Это художественная книга, но она очень многое говорит о прошлом, с которым мы до сих пор продолжаем разбираться.