Если отойти от привычной картинки «монолитной партии большевиков» и спуститься на уровень уездов первых лет нэпа, пейзаж получается куда менее канонический. Там, где в отчетах значатся «партийные организации», в реальности довольно часто жили и действовали неформальные группировки — маленькие «банды своих», сцепленные не только идеологией, но и очень конкретной, повседневной жизнью. Анализ Советской, Малмыжской и Слободской уездных парторганизаций показывает несколько устойчивых признаков таких групп. Во-первых, это ставка исключительно на «своих» людей: круг замыкался на тех, кто уже вошёл в неформальное ядро. Новичков можно было принять в партию формально, но реальный доступ к решениям, должностям, ресурсам оставался у внутреннего круга. Во-вторых, важной «скрепой» становились алкоголь и общая коммунальная жизнь. Люди жили рядом, пили вместе, отмечали праздники и служебные события — и именно через эти бытовые практики формировалась лояльность. Недаром отдельные фигуры в этих группах отличались криминальными или откровенно девиантными чертами: пьянки, драки, злоупотребление полномочиями, махинации с имуществом там были не исключением, а скорее привычным фоном. Межличностные конфликты были нормой, но не разрушали ядро — пока сохранялась общая выгода и ощущение «мы против них». Самый хорошо описанный пример — так называемые «обуховцы» в Советске. Здесь мы видим не просто компанию единомышленников, а то, что авторы статьи называют вертикальной симбиотической кликой. В центре — сильный неформальный лидер (Обухов), вокруг — сеть клиентов и протеже. Лидер «крышует» своих, проталкивает их по служебной лестнице, закрывает глаза на нарушения; «свои» обеспечивают ему поддержку в голосованиях, мобилизацию на нужные решения, нужную картинку «снизу». Это не фракция в идеологическом смысле, а патрон-клиентская группировка, встроенная в партийный аппарат. Другие уездные группировки хуже поддаются типологизации: где-то это более горизонтальные компании «земляков», где-то связки бывших фронтовиков или старых подпольщиков. Но во всех случаях мы видим одну и ту же логику самоорганизации вокруг влиятельного неформального лидера, почти всегда мужчины. Формальные структуры партии — ячейки, бюро, пленумы — оказывались, по сути, сценой, на которой эти «команды» разыгрывали свои сюжеты, распределяли должности и ресурсы, пробивали нужные решения. Для губкома вся эта история оказалась серьёзной проблемой. Пришлось выстраивать целую технологию борьбы с группировками. Во-первых, требовалось вовремя пресекать появление слишком популярных неформальных лидеров: кадровые решения и контрольные проверки были нацелены не только на «результаты работы», но и на личные связи и бытовое поведение. Во-вторых, усиливался контроль за частной жизнью партийцев: кто с кем живёт, кто с кем пьёт, кто с кем дружит. В дело включались не только губком и губернская контрольная комиссия, но и органы ГПУ. В-третьих, если группировка уже сложилась, в ход шла переброска кадров: провинившихся партработников отправляли в другие уезды или даже губернии, разрывая сложившиеся связи. Не случайно подбор и расстановка кадров в этот период приобретают особое значение: речь шла уже не только о «социальном происхождении» и «классовой стойкости», но и о профилактике неформальных кликов. Авторы статьи вполне справедливо замечают, что через призму этих историй по-новому видно характер внутрипартийных проблем и конфликтов в регионах первых лет нэпа. Это были не только споры о линии партии, но и постоянная борьба с маленькими «царствами» и «дружескими компаниями», которые обретали власть внутри власти — на уровне уездного бюро или райкома. Прочитал это в статье Позднякова А. С., Тимкин Ю. Н. «Пьянство среди членов партии — обычная вещь»: неформальные группировки в уездных организациях РКП(б) в 1918–1923 годах (по архивным материалам Вятской губернии) // Новейшая история России. 2025. Т. 15, № 3. С. 667–684.