PILUM

ХОЧЕТСЯ УСЛЫШАТЬ НЕ ОЧЕРЕДНОЙ ДОКЛАД. А ОБЪЯСНЕНИЕ. Знаете, чего сегодня действительно не хватает в бесконечном потоке новостей, громких заявлений и торжественных отчётов? Спокойного, обстоятельного и вдумчивого объяснения происходящего от людей, которые принимают решения, определяющие будущее нашей страны. Не очередного рассказа о том, что всё идёт по плану, ситуация под контролем, а возникающие трудности лишь подтверждают правильность выбранного курса. А нормального разговора со страной. Без заранее подготовленных вопросов, удобных объяснений и привычного поиска виноватых за пределами собственных кабинетов. Идёт пятый год войны. На фронте продолжаются тяжёлые бои, беспилотники достигают объектов в глубине России, стратегическая инфраструктура подвергается атакам, экономика испытывает серьёзную нагрузку. И вот после очередной масштабной атаки на Санкт-Петербург Дмитрий Песков называет происходящее «последними проявлениями агонии» Киева. Характеристика, безусловно, впечатляющая. Только хотелось бы понять, каким образом эта самая «агония» сочетается с продолжающимися атаками и необходимостью постоянно усиливать защиту собственной территории. Ведь поставить политический диагноз противнику значительно проще, чем обстоятельно объяснить происходящее в своей стране. Но есть и другой любопытный вопрос. Годами нам объясняли необходимость противостояния не просто Украине, а фактически всему коллективному Западу и НАТО. Ради этого требовались огромные ресурсы, терпение и готовность к длительному противостоянию. А теперь появляются сообщения о возможных экономических договорённостях с Соединёнными Штатами — ведущей державой того самого НАТО. Обсуждаются энергетические проекты, инвестиции и перспективы сотрудничества. Разумеется, дипломатия существует именно для того, чтобы договариваться даже с противниками. Но тогда хотелось бы понять, как возможное сотрудничество с Вашингтоном соотносится с многолетними объяснениями целей войны и её необходимости? Что изменилось? Какие интересы теперь считаются приоритетными? И что в результате всего происходящего должна получить сама Россия? И здесь хочется задать самый простой вопрос. А что вообще происходит? Не в телевизионных студиях и не в выступлениях политических комментаторов. А с нашей страной, её настоящим и будущим. Куда мы движемся? Какой видится Россия через пять, десять, двадцать лет? Что мы оставим следующим поколениям, кроме исторических объяснений, почему всё произошло именно так? Народ вправе знать, куда идёт его Родина. Ведь Родина — это не государственный аппарат, не совещания за закрытыми дверями и не фамилии людей, занимающих высокие должности. Это миллионы граждан, которым здесь жить, работать, растить детей и строить будущее. Никто не требует раскрывать военные планы и государственные тайны. Но разве это мешает объяснять политическую логику происходящего, результаты принятых решений и перспективы страны? Доверие нельзя бесконечно требовать. Его необходимо оправдывать. Конечно, гораздо удобнее рассказывать о трудностях противника, чем отвечать на вопросы о собственных решениях. Но Россия — не телевизионная студия, где неудобный вопрос можно вырезать при монтаже. И сегодня хотелось бы услышать от власти не столько характеристику состояния Киева, сколько внятное объяснение состояния дел в России. Потому что право принимать государственные решения предполагает и обязанность отвечать за их последствия. А если вчера народу объясняли необходимость противостояния НАТО, а сегодня обсуждаются возможные сделки с его ведущей державой, то, может быть, пришло время объяснить не только перспективы будущих соглашений, но и цену уже принятых решений? Народ имеет право знать, куда ведут его Родину. Ведь Россия принадлежит не тем, кто сегодня занимает высокие кабинеты. А тем, кому предстоит в ней жить завтра.

ДИЗЕЛЬНАЯ СДЕЛКА — ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО Иногда полезно перестать следить за политикой по принципу «что сказали сегодня» и посмотреть не на заявления, а на другое: какие реальные экономические интересы один за другим возникают вокруг российско-американского диалога. Потому что громкие слова живут до следующего информационного повода, а активы, доли и денежные потоки остаются надолго. Начать можно с ЛУКОЙЛа. Его зарубежные активы — НПЗ, сети АЗС и другие предприятия — оказались в процессе продажи после американских санкций. Среди потенциальных участников сделки фигурировали американские структуры, ExxonMobil и DFC. Следом возникает история с Nord Stream. Российские и американские представители обсуждали возможность появления американского инвестора в структуре, связанной с газопроводами. Если поставки российского газа в Европу когда-нибудь возобновятся, будущая схема может оказаться уже не такой, какой её задумывали изначально: газ российский, труба строилась под российский экспорт, а часть будущего денежного потока вполне может распределяться с участием американского капитала. Похожий сюжет просматривается и вокруг «Сахалина-1». ExxonMobil до 2022 года владела там крупной долей, затем вышла из проекта, а позднее была создана юридическая возможность для возвращения иностранных инвесторов. В результате участие американской компании снова стало предметом обсуждения. На этом список не заканчивается. Российская сторона публично говорила о возможном сотрудничестве с США по редкоземельным металлам и другим ресурсам. Отдельно обсуждались арктические энергетические проекты и концессионные механизмы для инфраструктуры Северного морского пути. А Северный морской путь — это не просто линия на карте и не красивый слайд на форуме. Это порты, терминалы, суда, СПГ, логистика, связь, обслуживание и огромные будущие денежные потоки. И здесь есть важный нюанс. Чтобы зарабатывать на дороге, необязательно владеть самой дорогой. Иногда гораздо интереснее иметь долю в портах, терминалах, перевозках, сервисе и всём том, что движется по этой инфраструктуре. Если теперь собрать эти истории рядом — ЛУКОЙЛ, Nord Stream, «Сахалин-1», полезные ископаемые, Арктика, инфраструктура Северного морского пути, — начинает складываться уже не один случайный эпизод, а довольно любопытная картина. Каждую отдельную историю, конечно, можно объяснить обычным бизнесом. Государствам нужны инвестиции, компаниям — рынки, инвесторам — прибыль. Ничего необычного в этом нет. Но когда таких историй становится всё больше, интереснее смотреть уже не на то, что политики говорят в микрофоны, а на то, как может измениться будущая структура собственности и распределения прибыли. Тем более что всё это происходит на фоне постоянного информационного шума, который забирает внимание на сутки. А вопросы о том, кому в итоге будут принадлежать доли, инфраструктура и будущие доходы, проходят почти незаметно. Хотя именно они могут определять отношения между странами гораздо дольше, чем любой сегодняшний заголовок. Шум живёт сутки. Активы остаются надолго. Поэтому дизельная сделка вполне может оказаться не отдельным эпизодом, а только первой заметной частью гораздо более широкой экономической конструкции. И если это так, то самое интересное начнётся не тогда, когда политики снова выйдут к микрофонам, а тогда, когда станет понятно, кто, в каких проектах и на каких условиях получает долю. Потому что большая политика любит громкие заявления. А большие деньги предпочитают, чтобы в момент сделки в комнате было потише.

STARLINK ОГРАНИЧИЛИ. А ДРОНОВ СТАЛО БОЛЬШЕ? Нам снова дали громкую тему для обсуждения: Украине ограничили Starlink. Заголовок звучит почти как серьёзный перелом. Будто где-то повернули рубильник — и теперь украинские беспилотные операции должны если не остановиться, то хотя бы резко просесть. Но если посмотреть не на заголовки, а на цифры, получается довольно любопытная картина. В ночь с 12 на 13 октября, до введения новых ограничений, Минобороны России сообщило об уничтожении 604 украинских БПЛА. А уже в ночь с 13 на 14 октября, когда украинская сторона сообщила о введении ограничений Starlink для движущихся на высокой скорости военных терминалов, российское Минобороны заявило об уничтожении 902 БПЛА над регионами России. То есть после появления ограничения — не меньше, а на 298 аппаратов больше. Почти плюс 50% за одну ночь. Разумеется, это цифры российского Минобороны, а не независимо подтверждённый подсчёт. Но именно официальные российские данные делают картину особенно интересной. Возникает простой вопрос: если ограничение Starlink действительно должно настолько серьёзно ударить по украинским беспилотным операциям, то каким образом в ночь его введения над нашей территорией оказалось ещё больше БПЛА? Ответ, судя по имеющейся информации, куда прозаичнее громкого заголовка. Starlink Украине не выключили. Ограничение затронуло определённые военные терминалы при движении на высокой скорости и действительно сорвало несколько операций. Но Reuters отдельно отмечает, что дальние украинские БПЛА, применяемые для ударов по российским нефтяным объектам, используют и другие способы связи. То есть никакой волшебной кнопки «выключить украинские беспилотники» никто не нажал. Но информационно всё получилось великолепно. Появляется фраза «Украине ограничили Starlink» — и несколько часов можно обсуждать, как Вашингтон якобы начал закручивать Киеву гайки, что теперь перестанет летать и какой очередной политический разворот перед нами происходит. А фактическая картина в ту же ночь выглядит так: по официальным российским данным, 604 БПЛА до ограничения и 902 — в ночь его введения. Вот поэтому иногда полезно не спешить радоваться очередному громкому заголовку. Потому что нам всё чаще дают не ответ, а новую тему для шума. Сегодня — Starlink. Вчера — перемирие. Позавчера — очередное громкое заявление. Пока все обсуждают новую сенсацию, простой вопрос снова остаётся где-то в стороне: а что на самом деле изменилось? Потому что Starlink ограничили. А беспилотники, судя по цифрам той же ночи, об этом как будто не предупредили.

А НЕ КОНЦЕРТ ЛИ НАМ УСТРОИЛИ ПЕРЕД ЧЕМ-ТО ГЛОБАЛЬНЫМ? Последние недели всё больше напоминают не обычное развитие событий, а тщательно поставленную драматургию. Сначала резко меняется характер происходящего на фронте и вокруг украинской инфраструктуры. Затем Вашингтон требует от Киева прекратить удары по российским НПЗ. Следом Трамп договаривается с Путиным о российском дизеле, а потом первым же объявляет об «энергетическом перемирии», которое стало неожиданностью для Киева. И всё это происходит практически подряд. Нас словно держат в постоянном напряжении: новая сенсация, новый разворот, новая договорённость, новая угроза, новый шаг, который ещё вчера казался невозможным. Концерт поставлен хорошо. Зритель не успевает отвести глаза от сцены. А когда новости меняются быстрее, чем человек успевает связать их между собой, происходит ещё одна удобная вещь: зритель перестаёт анализировать картину целиком. Он уже не задаётся вопросом, как одно событие связано с другим, потому что его внимание тут же уводят к следующей сцене. Сегодня обсуждаем удары. Завтра — дизель. Послезавтра — перемирие. Потом — очередное громкое заявление. И постепенно возникает ощущение, что нас не столько информируют, сколько запутывают в декорациях, заставляя следить за каждым отдельным эпизодом и не замечать общей линии. Причём пока зритель занят большой сценой, за пределами софитов идёт гораздо более приземлённый спектакль. Цены растут. Коммуналка дорожает. Бензин дорожает. К началу октября потребительские цены с начала года прибавили почти 6%, бензин — больше 21%, а октябрьская индексация заметно подняла тарифы на коммунальные услуги. И всё это происходит тихо, без геополитических фанфар. Просто однажды смотришь на чек, потом на квитанцию, потом на табло заправки — и понимаешь, что пока тебя заставляли следить за каждой новой сценой, твоя собственная жизнь тоже успела стать дороже. Но именно поэтому возникает мысль: а что, если сам концерт нужен не ради этих отдельных эпизодов? Что, если публику постепенно готовят к гораздо более крупному и масштабному решению? Перемирие? Большая сделка? Раздел сфер влияния? Заморозка войны на условиях, которые ещё недавно стороны называли неприемлемыми?....... Все последние годы разговор о мире сопровождался условиями, которые зачастую выглядели практически несовместимыми. То, что одна сторона называла обязательным, другая называла неприемлемым. И общество привыкало к мысли, что без выполнения этих условий никакого большого финала быть не может. А теперь декорации начали двигаться слишком быстро. Мы этого пока не знаем. Но возникает ощущение, что общественное внимание держат на максимальном напряжении, пока за кулисами идут куда более серьёзные переговоры. И здесь особенно полезно вспомнить наш образ театра. Пока зрители спорят о каждом новом акте, политики считают рынки, топливо, влияние и собственные интересы. Вашингтон временно снимает ограничения с российского дизеля, Россия обещает немедленные поставки более 300 тысяч тонн, а энергетическое перемирие первым объявляет американский президент. Слишком уж быстро начали переставлять декорации. А кто в этой постановке является режиссёром — думаю, зрители уже давно догадываются сами. И, возможно, именно поэтому зрителю постоянно подбрасывают новую сцену: чтобы он следил за спектаклем, а не пытался понять, куда вообще ведёт сюжет. Поэтому у меня всё сильнее ощущение, что самая важная новость последних недель ещё не прозвучала. Нам пока показывают концерт. А настоящее решение, ради которого его устроили, возможно, объявят тогда, когда зрительный зал уже будет достаточно уставшим от декораций, чтобы принять финал без лишних вопросов.

НА ПЯТЫЙ ГОД — НАКОНЕЦ-ТО ПО МОСТАМ 1–2 октября российские удары пришлись по Южному мосту через Днепр в Киеве; движение по нему ограничивали. Reuters отмечает, что удары по такой инфраструктуре раньше были для Киева нетипичны. Шёл пятый год войны. И тут внезапно выяснилось, что мосты тоже могут быть частью военной логистики. Остаётся только один ехидный вопрос: неужели американские партнёры наконец дали добро? Потому что иначе становится всё труднее объяснить, почему до таких очевидных решений потребовалось добираться несколько лет.

КОГДА СМЕРТЬ ХОДИТ РЯДОМ Люди, которые никогда не были рядом со смертью, обычно представляют страх громким: паника, дрожащие руки, крики, почти как в кино. В реальности всё происходит гораздо тише. Когда ты регулярно ходишь туда, откуда можешь не вернуться, смерть постепенно перестаёт быть чем-то отвлечённым. Она становится частью быта. Ты проверяешь броню, пересчитываешь магазины, укладываешь воду и где-то между аптечкой и снаряжением ловишь себя на мысли, что, возможно, делаешь это в последний раз. Страх никуда не исчезает, он просто меняет форму. Ты уже думаешь не о том, что можешь погибнуть, а о том, где укрытие, правильно ли закреплён турникет, кого вытаскивать первым, если кого-то ранит, и хватит ли сил вернуться. Особенно странно это ощущается во время прилётов. Первый звук ещё заставляет всё внутри сжаться, а потом сознание будто само выключает лишнее. Мир сужается до нескольких метров вокруг и нескольких секунд между разрывами. Ты слушаешь, пытаешься понять, далеко или близко, ждёшь следующего и в какой-то момент перестаёшь замечать, насколько ненормально всё происходящее. Где-то рвётся, земля вздрагивает, рядом кто-то кричит или матерится, а ты просто проверяешь себя, смотришь на тех, кто рядом, и продолжаешь делать то, что нужно. Самое страшное даже не в страхе, а в том, насколько быстро человек способен привыкнуть. Через какое-то время ты словно абстрагируешься от мысли, что следующий прилёт может оказаться твоим. Психика отодвигает смерть в сторону, потому что иначе невозможно ни двигаться, ни думать, ни выполнять задачу. И именно там особенно быстро понимаешь цену людям и словам. В обычной жизни можно сколько угодно говорить о мужестве, долге и братстве. Перед выходом всё становится видно без объяснений. Кто-то молча застёгивает броню. Кто-то много шутит, потому что иначе не справляется со страхом. Кто-то курит одну сигарету за другой. А кто-то именно в этот момент находит десяток причин остаться. Смерть хорошо снимает с людей всё лишнее. Рядом с ней быстро исчезают должности, красивые рассказы о себе и привычка казаться тем, кем ты не являешься. Роль заканчивается там, где начинается настоящий риск. После таких выходов иначе начинаешь смотреть и на обычную жизнь. Когда несколько раз возвращаешься оттуда, откуда вполне мог не вернуться, особенно ясно понимаешь: время никому не гарантировано. Но самое тяжёлое начинается тогда, когда смерть перестаёт удивлять. Ты привыкаешь к звукам, к потерям, к пустому месту того, кто ещё вчера сидел рядом. Фраза «не вернулся» сначала режет, а потом однажды замечаешь, что произносишь её почти спокойно. Не потому, что стало всё равно. Просто психика тоже надевает бронежилет. И после этого можно вернуться домой, снять форму, жить обычной жизнью, но где-то внутри всё равно останется тот человек, который во время очередного прилёта лежал, слушал разрывы и уже не спрашивал себя, страшно ему или нет. Он просто ждал следующего. Наверное, именно это и значит ходить под смертью: не перестать её бояться, а однажды заметить, что научился жить между её шагами.

ДЕМОКРАТИЯ. НЕ НАРИСОВАННАЯ Володин заявил, что в России «реальная открытость» и демократия у нас не нарисованная, в отличие от Запада. Ну слава богу. А то после выборов, блокировок и регулярных разговоров о том, что гражданам можно читать, смотреть и говорить, кто-нибудь мог неправильно понять устройство отечественной свободы. У нас вообще удивительная демократия: чем чаще приходится объяснять народу, что он свободен, тем убедительнее это должно звучать. А свобода слова, видимо, тоже имеется полностью. Просто пользоваться ею желательно аккуратно, в специально отведённых местах и желательно так, чтобы никто особенно не услышал. Зато всякого рода барыги при любой политической погоде прекрасно чувствуют направление ветра: где бюджет, где кормушка, где правильная дверь и кому вовремя улыбнуться. Вот у них с политической ориентацией проблем почему-то никогда не возникает. А потом нам снова рассказывают про ужасную Америку. Это удобно: когда не хочется смотреть в зеркало, можно бесконечно обсуждать чужое отражение. Демократия, которую приходится постоянно доказывать с трибуны, начинает подозрительно напоминать колбасу, на которой крупными буквами написано: «СОДЕРЖИТ МЯСО».

ГЛАВНОЕ — ЧТОБЫ СЛОВА СНОВА НЕ ОСТАЛИСЬ СЛОВАМИ Дмитрий Песков заявил, что Украине придётся «заплатить цену» за действия последних месяцев и что этот процесс уже идёт. И, пожалуй, это тот случай, когда подобные слова не могут не радовать. Не потому, что хочется очередных громких заявлений — их за эти годы мы услышали более чем достаточно. Как раз наоборот. Хочется наконец увидеть понятную государственную линию, когда сказанное сегодня не забывается завтра и не превращается через неделю в очередное дипломатическое пояснение о том, что все всё неправильно поняли. Мы слишком долго жили в режиме бесконечных предупреждений: красные линии, неизбежные последствия, право на ответ, решения, которые обязательно будут приняты. Когда таких заявлений становится слишком много, а дальнейшая политика постоянно меняется, вес постепенно теряют уже сами слова государства. Поэтому сегодняшнее заявление Пескова хочется воспринимать именно как признак того, что эта практика начинает меняться. Если государство обозначает последствия определённых действий, они должны наступать последовательно, а не в зависимости от очередного политического настроения. Мне кажется, именно этого многие и ждали: не очередной красивой фразы, а понимания, что у страны есть линия, которой она собирается придерживаться. Будем надеяться, что именно так и произойдёт. Потому что доверие к государственным заявлениям возвращается очень просто: когда слова перестают расходиться с последующими действиями.

ЮРИДИЧЕСКАЯ ПОМОЩЬ ВОЕННОСЛУЖАЩИМ — ПРОЕКТ «ВОЗВРАЩЕНИЕ» Военнослужащие, ветераны и их семьи часто остаются один на один с ВВК, выплатами, увольнением по состоянию здоровья, бездействием командования, рапортами, статусами и бесконечными отписками. Проект «Возвращение» помогает разобраться в таких ситуациях юридически: оценим ситуацию, объясним порядок действий, составим необходимые рапорты, заявления, жалобы и обращения, а также подскажем, куда именно их подавать и в какой последовательности действовать. Если командование не реагирует, документы теряются, ответы не приходят или человека просто отправляют по кругу — поможем выстроить понятный юридический маршрут. Иногда военнослужащему нужен не очередной ответ «ждите», а конкретные действия, готовые документы и понимание, куда обращаться дальше.

КТО-ТО ВСЁ-ТАКИ ОТКРЫЛ КАРТУ Последние недели всё сильнее возникает ощущение, что где-то в российской системе военного планирования наконец произошло что-то необычное. Будто в комнате, где несколько лет заседал почётный пенсионный клуб стратегической мысли, кто-то убрал со стола папки с докладами и развернул карту современной войны. Потому что характер последних ударов действительно обращает на себя внимание. Всё заметнее работа по промышленности, энергетике, логистике и инфраструктуре, от которой зависит способность государства производить, ремонтировать, перевозить и снабжать. 25 сентября крупнейший металлургический завод Украины ArcelorMittal в Кривом Роге сообщил об остановке производства после четырёх ударов за пять недель. До этого продолжались удары по энергетической инфраструктуре. И здесь хочется задать вопрос, который за несколько лет уже успел покрыться пылью: а что, так можно было? Можно было вспомнить, что современная война — это не только окоп напротив другого окопа, но ещё заводы, энергия, железные дороги, топливо, связь, склады и ремонтная база? Можно было воздействовать не только на то, что противник уже привёз на фронт, но и на систему, благодаря которой он вообще способен всё это туда привезти? Если да, то возникает куда более неприятный вопрос: а чем тогда все эти годы занимался наш пенсионный клуб стратегической мысли? Люди с огромными кабинетами, званиями, аппаратами советников и десятилетиями опыта наверняка знали элементарные вещи. Противник перестраивает логистику — работай по логистике. Наращивает производство беспилотников — работай по производственной базе. Использует промышленность и энергетику для обеспечения армии — учитывай это в планировании. Никакой секретной рукописи Сунь-цзы здесь не требуется. Но долгое время российская военная машина производила другое впечатление: сначала проблема должна вырасти до государственного масштаба, потом её обсудят, проведут совещание, подготовят доклад и назначат следующее совещание. Противник за это время успевает изменить тактику. А наша папка всё ещё идёт по кабинетам. Толстая. С гербом. Именно поэтому нынешние изменения так бросаются в глаза. Не потому, что внезапно появилось чудо-оружие или неизвестный гений в генеральском мундире, а потому, что сама логика происходящего стала выглядеть иначе. И здесь тема пенсионеров уже начинает соприкасаться с куда более неприятным словом — саботаж. Никого нельзя обвинять в предательстве без доказательств. Но когда решения, которые сегодня кажутся очевидными, годами почему-то не принимались, естественно возникает вопрос: это была косность системы, страх ответственности, профессиональная некомпетентность — или кто-то слишком долго и слишком успешно тормозил необходимые изменения? Потому что между «мы не умеем» и «мы мешаем тем, кто умеет» иногда проходит удивительно тонкая граница. Особенно когда результат один и тот же. Речь, конечно, не о радости от разрушений и человеческих потерь. Речь о другом — почему признаки более системного подхода становятся особенно заметны только сейчас. Может быть, кто-то получил больше свободы принимать решения. А может быть, кого-то из почётных пенсионеров просто попросили немного подвинуться — вместе с теми, чья многолетняя деятельность всё чаще заставляла путать некомпетентность с саботажем. Как бы там ни было, последнее время создаётся ощущение, что кто-то всё-таки открыл карту. Остаётся только один вопрос: почему для этого понадобилось столько лет войны?

РАНЕНЫЙ СНОВА ПОНАДОБИЛСЯ Нижегородский БАРС объявил, что будет рассматривать кандидатов с категорией «Д» — раненых ветеранов, признанных негодными к военной службе. Речь о добровольном поступлении, конкретных обязанностях и положительном заключении ВВК. Я читаю эту новость и вспоминаю собственные попытки добиться медицинской помощи и направления на комиссию. Рапорты, обращения, ожидание, необходимость снова объяснять то, что уже изложено в документах. Удивительная получается реабилитация: человек должен самостоятельно натренировать выносливость, чтобы выдержать борьбу за положенную ему помощь. Когда ты просишь заняться твоим здоровьем, выясняется, насколько сложна государственная система. Когда появляется возможность снова использовать твой опыт, находятся инициативы и поддержка. Я понимаю бойцов, которые сами хотят вернуться на службу. Но хотелось бы увидеть такую же заинтересованность в тех, кто хочет вылечиться, получить положенное и научиться жить после ранения. Чтобы государство настойчиво искало человеку врача, подходящую работу и возможность восстановиться. Потому что слово «добровольно» должно означать настоящий выбор. У человека должна быть возможность достойно жить и без нового контракта. Забота о ветеране не может зависеть от того, способен ли он ещё раз принести пользу в строю. А нам тем временем объясняют, что потребности армии полностью обеспечены. Тогда почему расширение набора до категории «Д» получает такую поддержку? И где сопоставимая настойчивость, когда этот же человек просит помощи? Очень хотелось бы стать нужным государству ещё на этапе лечения.

А ПОЧЕМУ ТАК НЕЛЬЗЯ БЫЛО РАНЬШЕ? Последние месяцы Россия заметно нарастила интенсивность ударов по Украине. Массовое применение беспилотников, комбинированные атаки, другой темп работы авиации и ракетных средств — всё это уже выглядит не как отдельные крупные операции, а как системное давление. И чем очевиднее становятся нынешние возможности, тем настойчивее у меня один вопрос: почему государство пришло к ним только спустя годы войны? В 2022 году не существовало нынешних объёмов производства БПЛА, оборонная промышленность не была развёрнута в сегодняшнем масштабе, а плотность применения средств поражения была совершенно другой. Всё это пришлось создавать уже по ходу конфликта, после того как стало окончательно понятно, что первоначальный расчёт не сработал. И вот здесь начинается самое неприятное. Война ведь не возникла из ниоткуда утром 24 февраля 2022 года. После событий 2014-го прошло восемь лет, за которые Украина перестраивала армию, укрепляла позиции, получала западную помощь и готовилась к худшему развитию событий. Россия же, судя по тому, как начиналась СВО, рассчитывала на значительно более короткую кампанию. Получается странная картина: противник восемь лет готовился к тяжёлой войне, а мы, похоже, готовились к удобному сценарию. И для меня это уже не просто ошибка в расчётах. Это стратегический провал. Государство такого масштаба обязано заранее просчитывать не тот вариант, который хочется увидеть в докладе, а самый тяжёлый из возможных. Особенно когда речь идёт о войне, где цена неправильного прогноза измеряется совсем не испорченной презентацией. Сегодня нам показывают новые производства, тысячи беспилотников, расширенные мощности и другой уровень давления. И это действительно необходимо. Но воспринимать всё происходящее исключительно как повод для гордости у меня не получается, потому что за каждым сегодняшним достижением неизбежно стоит вчерашний вопрос: почему этого не было готово тогда, когда всё только начиналось? Кто утверждал первоначальные расчёты, оценивал противника и возможности собственной армии? Кто определял потребность в вооружениях и производственные мощности? Кто докладывал наверх, что имеющихся ресурсов достаточно? Вот здесь и должен начинаться настоящий разговор об ответственности. Но именно здесь он у нас обычно и заканчивается. Когда решение приносит успех, у него быстро появляются авторы, награды и фамилии. Когда стратегический расчёт проваливается, внезапно обнаруживаются санкции, обстоятельства, отдельные генералы, исполнители, сильный противник и сложная международная обстановка. Победа у нас всегда имеет автора. А стратегическая ошибка почему-то остаётся сиротой. И именно это меня раздражает больше всего. Потому что последствия решений, принятых наверху, приходится исправлять тем, кто находится внизу. За неправильные расчёты кабинетов расплачивается армия, экономика и в конечном счёте вся страна, тогда как наверху очередной провал очень быстро превращается в аккуратную формулировку о «полученном опыте» и успешной адаптации. Но мне уже мало услышать, что мы адаптировались. Я хочу знать, почему государство не было готово заранее и кто персонально отвечал за решения, из-за которых необходимое пришлось создавать уже во время войны. Потому что если стратегические просчёты каждый раз списываются на обстоятельства, а ответственность заканчивается на нижних и средних этажах системы, проблема уже не в одном неверном плане. Проблема в самой системе принятия решений. И пока люди, ошибавшиеся на уровне стратегии, остаются неприкосновенными, любое сегодняшнее достижение неизбежно будет иметь неприятное послевкусие. Оно показывает, чему мы наконец научились. Но оставляет без ответа главный вопрос: кто ответит за то, что научились слишком поздно?

ПОСЛЕ ФРОНТА НАЧИНАЕТСЯ ВТОРОЙ ОКОП По телевизору всё выглядит правильно. Ветеранов встречают, награждают, рассказывают о выплатах, лечении и реабилитации. Человек выполнил свой долг перед страной, а значит, теперь страна вроде бы должна выполнить свой долг перед ним. Звучит красиво. Особенно пока не выключишь телевизор. Потому что реальная жизнь начинается в госпитале, военкомате, воинской части, социальной службе, прокуратуре и бесконечных приёмных, где после ранения человеку приходится доказывать государству то, что оно и без него должно прекрасно знать. Нужно добиться обследования, ВВК, лечения, положенных выплат, восстановить документы и ещё понять, какое ведомство вообще отвечает за твой вопрос. Один кабинет отправляет в другой, второй возвращает обратно, третий объясняет, что это не его компетенция. Так ветеран довольно быстро осваивает новую военную специальность — специалист по межведомственной переписке. Когда обычные обращения не помогают, человек пишет выше: в прокуратуру, вышестоящие органы, приёмную Президента. Казалось бы, теперь государственная машина должна наконец остановиться и разобраться. Но тут начинается чиновничья магия. Обращению присваивают номер и сообщают, что оно «направлено по компетенции». Иногда именно в ту структуру, на бездействие которой человек и жаловался. Это примерно как пожаловаться директору ресторана на повара, который плюнул вам в тарелку, и получить ответ: ваша жалоба направлена повару для рассмотрения. Формально всё правильно. Проходит месяц. Проблема остаётся. Человек пишет снова и получает новый номер, новую пересылку и новый безупречно оформленный ответ, из которого невозможно понять только одно — когда наконец будет сделано хоть что-нибудь. Получается удивительная система: обращения исправно рассматриваются, а проблемы почему-то не решаются. Особенно впечатляюще это выглядит с прокуратурой. Орган, который должен следить за соблюдением закона, нередко превращается ещё в один почтовый узел, через который жалоба путешествует дальше, пока сам человек продолжает ждать результата. И вот после этого особенно интересно слушать рассказы о заботе о ветеранах. На экране ветеран — герой. В реальной жизни он слишком часто заявитель с папкой медицинских документов. Причём чиновничий беспредел почти никогда не выглядит как беспредел. Всё очень культурно. Герб на бланке, исходящий номер, несколько абзацев канцелярского текста, вежливое «сообщаем» и подпись человека, который свою работу выполнил — отправил вашу проблему дальше. На бумаге государство работает прекрасно. В жизни ничего не изменилось. Вот это и есть второй окоп. Только вместо артиллерии здесь отписки, вместо минных полей — ведомственные барьеры, а ответственность настолько тщательно распределена между кабинетами, что в итоге за судьбу конкретного человека не отвечает никто. Если государство действительно хочет доказать, что своих не бросает, для этого не нужны новые ролики и торжественные речи. Нужно сделать так, чтобы жалоба заканчивалась решением, а раненому не приходилось становиться юристом и профессиональным жалобщиком только для того, чтобы получить положенное. Потому что ветерану не нужен очередной регистрационный номер. Ему нужен результат. А пока вместо результата ему выдают бумагу о том, куда переслали предыдущую бумагу, вся телевизионная забота остаётся красивой декорацией. На экране государство своих не бросает. На земле ветеран слишком часто остаётся один — с болью, документами и идеально оформленной отпиской в руках.

А ВКЛАД КАЖДОГО — ЭТО ТОЧНО КАЖДОГО? Путин сказал, что для «общей победы» важен вклад каждого — от волонтёров и рабочих до инженеров и предпринимателей. Хорошие слова. Тогда хочется уточнить: дети высокопоставленных чиновников, олигархов и всей этой привилегированной братии тоже входят в понятие «каждый»? Или вклад снова должен вносить обычный человек, пока наверху живёт своя отдельная жизнь — с другими возможностями, активами и правилами? Потому что слишком часто вся эта конструкция напоминает барыжью продажную власть, которая десятилетиями рассуждает о патриотизме, суверенитете и долге, но при этом сама привыкла измерять страну должностями, потоками, собственностью и личной выгодой. Есть и второй вопрос. Президент призвал пользоваться отечественными технологическими решениями и гордиться ими. Так покажите результат почти тридцати лет. Где собственная массовая микроэлектроника? Где станкостроение мирового уровня? Где гражданская авиация без критической зависимости от импорта? Где технологии, способные закрывать основные потребности огромной страны? Отдельные достижения есть, спору нет. Но после почти тридцати лет разговоров о подъёме и суверенитете хотелось бы уже не очередного призыва «гордиться отечественным», а возможности просто посмотреть вокруг и увидеть масштаб созданного. Потому что требовать вклад от каждого легко. Гораздо сложнее объяснить, какой вклад за эти десятилетия внесли те, кто всё это время управлял страной — кроме собственного обогащения и бесконечных разговоров о величии.

Похоже, кураторы приехали лично сверить часы и раздать дальнейшие указания. Теперь интересно будет посмотреть, насколько точно подопечные начнут следовать заданному курсу.

КТО НА САМОМ ДЕЛЕ РИСУЕТ КРАСНЫЕ ЛИНИИ? 25 августа в Москву неожиданно приезжает директор ЦРУ Джон Рэтклифф. Визит закрытый, содержание переговоров официально почти не раскрывается. Он встречается с главой СВР Сергеем Нарышкиным, а результаты разговора сразу докладывают Путину. Через два дня американские СМИ сообщают уже значительно интереснее: Рэтклифф приезжал в том числе предупредить Москву о границах, которые Вашингтон не хотел бы видеть перейдёнными. Речь шла о НАТО, Украине и Иране. Reuters подтверждает, что тема возможных действий против стран НАТО действительно обсуждалась, а WSJ пишет, что американский посланник подтверждал обязательства США по пятой статье НАТО. И здесь у меня возникает вопрос. Мы который год слышим о российских красных линиях. Нам рассказывают, что Запад приблизился к очередной черте, что терпение заканчивается, что последствия обязательно последуют. А потом директор ЦРУ садится в самолёт, прилетает в Москву и, если верить американским источникам, сам объясняет российской стороне, где проходят уже американские красные линии. Так кто в итоге их рисует? Я не утверждаю, что Рэтклифф приехал отдавать Москве приказы. Таких доказательств нет. Между ядерными державами существуют закрытые каналы связи именно для того, чтобы предупреждать друг друга и не довести ситуацию до прямого столкновения. Но дальше нужно смотреть не на слова, а на действия. И вот моя гипотеза: если в ближайшее время мы увидим снижение российского давления на Киев, более осторожную риторику в отношении НАТО и одновременно оживление переговорного процесса, визит директора ЦРУ станет выглядеть совсем иначе. Тем более что уже сейчас Киев говорит о возможности возобновления переговоров России, Украины и США в сентябре, а украинская сторона вместе с США и европейцами подготовила новое предложение Москве. Может быть, совпадение. А может быть, именно так и выглядит настоящая большая политика: пока обществу показывают бесконечную войну красных линий, за закрытыми дверями сильные игроки договариваются, где кому разрешено повышать давление, а где пора остановиться. Поэтому сейчас я бы внимательно смотрел именно на Киев. Если после 25 августа интенсивность давления начнёт заметно снижаться, а вместо неё всё чаще станут звучать разговоры о переговорах, вопрос о цели визита Рэтклиффа получит ещё один косвенный ответ. И тогда придётся спросить уже не где проходят российские красные линии. А кто их на самом деле рисует.

И вот здесь должен появиться ещё один вывод, без которого весь разговор об ответственности превращается в очередную констатацию. Всем мздоимцам, расхитителям и тем, кто сознательно покрывал эту систему, нужен не новый кабинет и не тихая пенсия. Нужен открытый законный трибунал. Не самосуд и не показательная расправа, а публичное расследование с документами, контрактами, фамилиями, суммами и персональной ответственностью каждого. Кто воровал на армии — должен отвечать. Кто подписывал сомнительные контракты — отвечать. Кто знал и покрывал — отвечать. Кто годами руководил системой и допустил её разложение — тоже должен объяснить обществу, как это стало возможным. Потому что нельзя требовать от бойца отвечать за каждый приказ и каждую ошибку, а наверху годами жить по принципу: заместитель сел — руководитель пересел. Если коррупция в обороне в итоге отражается на снабжении, связи, подготовке и боеспособности, это уже не просто воровство бюджетных денег. Это удар по безопасности страны. И здесь ответственность должна быть такой же серьёзной, как последствия. Неважно, какой у человека чин, должность, связи или бывшие заслуги. Если доказано, что он наживался на армии или покрывал тех, кто это делал, — суд, конфискация незаконно нажитого и персональная ответственность. Потому что без этого никакой борьбы с коррупцией не существует. Есть только смена фамилий возле кормушки. А рыба, как известно, гниёт с головы. Значит, и чистить систему нужно не только с хвоста.

АРМИЮ РЕФОРМИРОВАЛИ. А ОТВЕТСТВЕННОСТЬ? Когда сегодня говорят о реформах российской армии при Сердюкове и Шойгу, обычно вспоминают дивизии, бригады, контрактников, перевооружение и красивые проценты современной техники. Но есть другая сторона этих реформ, о которой говорить значительно неприятнее. Деньги. Огромные государственные деньги. И коррупция вокруг них. При Сердюкове армейскую систему ломали радикально: сокращали части и учреждения, продавали имущество, перестраивали управление, передавали хозяйственные функции новым структурам. А затем появилось знаменитое дело «Оборонсервиса» с махинациями вокруг недвижимости и имущества Министерства обороны. Одним из главных символов этой истории стала Евгения Васильева. Пока страна читала о миллиардных махинациях с военным имуществом, она находилась под домашним арестом в 13-комнатной квартире в московском Молочном переулке. В мае 2015 года Васильева получила пять лет лишения свободы, а уже в августе вышла по УДО с учётом времени домашнего ареста. Получилась почти идеальная иллюстрация борьбы с коррупцией: миллиардное дело, армейское имущество, хоромы, электронный браслет — и довольно быстрое возвращение на свободу. Сам Сердюков по хищениям осуждён не был. Его обвиняли в халатности, однако уголовное преследование прекратили по амнистии. Казалось бы, после такого человек должен навсегда исчезнуть из управления стратегическими государственными активами. Но нет. Сегодня Анатолий Сердюков — индустриальный директор авиационного комплекса госкорпорации «Ростех», то есть работает уже с одной из ключевых отраслей российской промышленности. Потом Министерство обороны возглавил Сергей Шойгу, и почти двенадцать лет стране показывали уже совершенно другую армию: полигоны, форумы, новые штабы, бесконечные учения, проценты новейшего вооружения и доклады о постоянно растущей боеготовности. А затем наступил 2022 год. И выяснилось, что война проверяет отчёты несколько иначе, чем парад. Проблемы связи, снабжения, управления и логистики пришлось исправлять уже непосредственно в ходе боевых действий. И у меня до сих пор остаётся простой вопрос: каким уровнем управленческой тупости нужно было обладать, чтобы в XXI веке двигать крупные колонны вперёд так, будто противник не располагает современной разведкой и средствами наблюдения? Это уже не просто ошибка одного командира. Это результат системы, которая слишком долго слушала собственные победные доклады и в какой-то момент начала путать презентацию с реальностью. А затем пошли уголовные дела. Бывший замминистра обороны Тимур Иванов получил 13 лет колонии. Бывший заместитель начальника Генштаба и начальник Главного управления связи Вадим Шамарин — семь лет за взятки. Другие высокопоставленные представители Минобороны также стали фигурантами дел о взятках, хищениях и махинациях с государственными контрактами. И здесь вопрос уже не только к Иванову или Шамарину. Как такая система могла существовать годами? Кто этих людей назначал? Кто принимал их доклады? Кто контролировал контракты? Кто отвечал за связь, строительство, снабжение и миллиарды, выделенные на оборону? Потому что руководитель отвечает не только тогда, когда его самого поймали с конвертом. Он отвечает за систему, которую построил, за людей, которых назначил, и за результат их работы. Сам Шойгу обвиняемым по этим коррупционным делам не является. Но после почти двенадцати лет руководства Министерством обороны его тоже не отправили куда-нибудь писать мемуары о проведённых реформах. В мае 2024 года его просто пересадили в другое высокое кресло — секретаря Совета безопасности Российской Федерации, которое он занимает и сейчас. И получается удивительная картина. При одном министре — «Оборонсервис», огромный скандал и уголовные дела. Сам министр после этого получает место в «Ростехе» и занимается авиационной промышленностью. При другом — после начала большой войны вскрываются проблемы армии, а затем один за другим идут уголовные дела против людей из верхушки Минобороны. Сам министр переезжает в Совбез. Заместители садятся. Генералы получают сроки. А руководителям находятся новые государственные кресла. Вот здесь, возможно, и находится один из ответов на вопрос, почему СВО идёт так долго и почему огромной стране приходится уже во время войны переделывать то, что должно было быть готово заранее. Не единственный ответ, конечно. Большая война всегда сложнее одной причины. Но если деньги, которые должны превращаться в связь, снабжение, подготовку и боеспособность, становятся предметом коррупционных дел, последствия этого проявляются уже не в бухгалтерии. Они проявляются на фронте. И проблема гораздо шире Министерства обороны. Это сама конструкция государства, в которой ответственность удивительным образом умеет останавливаться за один этаж до самого верха. Если всё получилось — заслуга руководителя. Если вокруг годами происходили коррупционные преступления — оказывается, что виноваты отдельные подчинённые. Если война вскрыла системные проблемы — их начинают исправлять уже во время войны. А человек, который годами руководил системой, просто переезжает в следующий кабинет. В народе для этого давно придумали определение короче любого государственного доклада: рыба гниёт с головы. Потому что коррупция становится системой не тогда, когда один чиновник украл. Она становится системой тогда, когда подчинённые получают сроки, последствия оплачивает страна, а руководителю в итоге подбирают новое тёплое кресло.

ПОСЛЕ ВЫБОРОВ БУДЕТ ВИДНЕЕ Нам снова говорят, что новой массовой мобилизации не планируется. Формулировки звучат уверенно, и на первый взгляд кажется, что вопрос закрыт. Но после 2022 года одних слов уже недостаточно, поэтому гораздо интереснее смотреть не на заявления, а на документы, которые в это же время готовит государство. 20 августа Правительство внесло в Госдуму законопроект № 1322096-8. В пояснительной записке к нему прямо говорится о «проведении мобилизационных мероприятий» и удовлетворении потребностей Вооружённых сил в условиях СВО. Сам по себе этот документ, конечно, не означает, что решение о новой мобилизации уже принято. Такого решения сегодня нет, и утверждать обратное было бы неправильно. Но интерес вызывает не только содержание документа, а и момент его появления. Нынешний созыв Государственной думы уже завершил обычную пленарную работу, а выборы нового состава пройдут 20 сентября. Получается довольно любопытная конструкция: законопроект вносится до выборов, а его нормальное рассмотрение, вероятнее всего, придётся уже на работу новой Думы — после выборов. И здесь у людей закономерно возникает чувство дежавю. До выборов общество слышит, что мобилизация не планируется и оснований для беспокойства нет. Одновременно государство продолжает дорабатывать правовые механизмы, которые прямо связаны с проведением мобилизационных мероприятий. Разумеется, этому есть вполне рациональное объяснение. Государство, тем более во время продолжающегося военного конфликта, обязано иметь законодательство на разные сценарии и заранее прописывать порядок действий. Наличие такого механизма ещё не означает, что завтра его обязательно применят. Но тогда остаётся другой вопрос: почему именно сейчас эта тема получает дополнительное законодательное оформление? И почему документ появляется незадолго до выборов, тогда как заниматься им предстоит уже депутатам нового созыва? После 2022 года общество имеет полное право задавать такие вопросы, потому что тогда тоже сначала звучали успокаивающие заявления, а затем появилось совершенно конкретное решение о частичной мобилизации. Именно поэтому сегодня важны уже не только слова чиновников. Важно смотреть, какие документы вносятся в Государственную думу, какие формулировки в них используются и когда именно всё это происходит. Я не утверждаю, что после выборов обязательно будет новая мобилизация. Для такого вывода сейчас нет доказательств. Но и делать вид, будто происходящее не заслуживает внимания, было бы странно. Потому что если мобилизация действительно не планируется, общество вправе спросить, зачем именно сейчас государство продолжает совершенствовать юридические механизмы, рассчитанные в том числе на её проведение. До выборов мы слышим заявления. После выборов станет видно, какие решения за ними последуют.

Можно ли так относиться к солдатам своей Армии? В студии "Рой ТВ" Максима Калашникова – глава «Армии защитников Отечества» Иван Отраковский и адвокат Игоря Стрелкова, защитник Дмитрия Куртева Гаджи Алиев. 👍Иван Александрович Отраковский - подпишись!