| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

Они смотрят в черную пустоту пробитого перекрытия, туда, где за клубами дыма нет ничего, кроме стылого, мертвого космоса. А из груди его выходит последний воздух. Долгий, тихий, похожий на шелест осенних листьев: Х-с-с-с-с-с... И всё. Наступает тишина. Такая тишина бывает только на дне океана или в могиле. Я сижу в луже его крови. Мой бушлат лежит на его изуродованном теле. Мои руки черны от его запекшейся жизни. В кулаке зажат погасший телефон, который еще сохраняет слабое тепло аккумулятора. Где-то наверху снова начинает методично, мерно работать тяжелая артиллерия: выход... пауза... удар... Земля вздрагивает, осыпая нас белой известковой перхотью. А я сижу и не могу закрыть ему глаза. Они не закрываются. Они застыли, прикованы к небу. Я прижимаю разбитый лоб к его холодному плечу и зажимаю себе рот обеими руками. Я не плачу. Я давлю в себе вой. Звериный, черный, рвущий кишки вой, который рвется наружу, но которому нельзя звучать — потому что сверху кружат «птицы», потому что война еще идет, потому что я, черт бы всё это побрал, почему-то все еще дышу. Я дышу. А он — нет.

Сейчас, родной, — я стягиваю с себя бушлат, бросаю поверх того, что осталось от его тела. Лишь бы он не посмотрел вниз. Лишь бы не увидел. Я хватаю его за руку. Рука теплая. Еще теплая! Пальцы сжимают мою ладонь с неожиданной, предсмертной силой. — Коль... — он вдруг вздрагивает. Тело его выгибает дугой, из горла вырывается булькающий, хриплый звук. Шок отступает. Приходит боль. Она накатывает на него, как девятый вал. Лицо Димки искажается, становится чужим, древним, маской из гипса и муки. Он не кричит — кричать нечем, легкие сплющены. Он стонет — тонко, протяжно, как загнанный в капкан волчонок: — А-а-а-а-а-а-а-а-а-х-х-х... Коля... Коленька... сделай что-нибудь... Убей меня... Убей, сука, я не могу... КО-ЛЯ! — Держись! Держись, братик! — я вою в голос, прижимаясь лбом к его виску. Мы ревем вдвоем в этой могиле. Я лезу в аптечку трясущимися руками, вырываю ампулу промедола. Пальцы в крови, скользят, шприц-тюбик не вскрывается, пластмасса гнется. — Сейчас, Дима, сейчас, маленький мой, потерпи! Втыкаю иглу прямо сквозь грязь в его шею, выдавливаю до последней капли. Боль не уходит. Ей плевать на химию, когда оторвана половина человеческого существа. Димка судорожно глотает ртом воздух, пальцы его рвут мои рукава, зубы крошатся от сжатия. А потом он затихает. Резко. Словно перерезали провод. Глаза его снова становятся осмысленными. Но это уже не тот Димка. Из этих глаз ушла жизнь, остался только страшный, нечеловеческий холод. Он смотрит на меня с укором. С бесконечной, вселенской тоской. — Не доживу, Старый, — шепчет он едва слышно. Кровь толстым ручьем идет у него из ноздри, заливая губы. — До праправнуков... не доживу... Полинке скажи... что я... на море уехал. Не говори ей... что я так... — Сам скажешь! — захлебываюсь я соплями и слезами, трясу его за плечо. — Сам скажешь, слышишь, падла?! Живи! Не смей, сука! Живи! И тут в кармане его разгрузки — там, где документы, завернутые в пакет, — начинает вибрировать. Жужжит. Коротко, настойчиво. Потом из кармана раздается звук. Глупый, веселый, издевательский звук входящего видеозвонка по «телеге», когда каким-то чудом на долю секунды пробивается связь сквозь РЭБ. Детская мелодия. Из мультика про синий трактор. Я медленно, не веря своим глазам, достаю его телефон. Экран светится в полумраке подвала. На экране — фотография. Галинка держит Полинку, а та смеется, показывая беззубый рот, и держит в руках рисунок из детского сада, но все рябит квадратиками пикселей… Звонок идет. Тили-тили-бом... Весело. Звонко. На весь развороченный подвал. Димка переводит взгляд на мерцающий экран. В его умирающих, остекленевших глазах вспыхивает такая мука, такое неизбывное, невыносимое человеческое горе, что воздух в подвале застывает. Он пытается поднять руку, тянется скрюченными пальцами к экрану, к этому свету, к своей девочке, к жизни, которая звенит в трех сантиметрах от него... Пальцы касаются стекла. Оставляют на детском лице кровавый развод. Звонок срывается. Связь пропала. Экран гаснет. Рука Димки падает на бетон. Голова его медленно заваливается набок. Глаза остаются открытыми.

❤️етонная пыль на зубах скрипит, как толченое стекло. Когда прилетело в перекрытие подвала, мир не разорвался — он просто лопнул, вывернулся наизнанку и ослеп. Ни звука. Только плотная, душная тьма, сквозь которую не продохнуть, и этот бешеный, тонкий ультразвук в висках: пиииии-и-и-и... Я шарю руками в крошеве битого кирпича. Пальцы натыкаются на что-то влажное, скользкое, горячее. — Димка... — хриплю я. Голоса нет, связки забиты известью. — Димаха, ты где?.. — Старый... — шепот из-под обломков перекрытия. Не голос — сухой треск рвущейся бумаги. — Я здесь... Ноги... прижало вроде. Не чувствую. Я разгребаю кирпичи голыми руками. Срываю ногти до мяса, обламываю под корень, не чувствуя боли. Адреналин глушит всё. Скидываю кусок шлакоблока, рву арматуру. Налобный фонарь разбился, но сквозь пробитую плиту сверху падает мутный, пепельный свет догорающего дня. И в этом свете я вижу его. Господи. Лучше бы я ослеп. Ног нет. Их просто нет. Их перемололо двухтонной плитой в кровавую кашу вперемешку с щебнем и железом. Живот стянут плитой так, что внутренности выперло наружу сквозь распоротый бушлат. Темная, почти черная венозная кровь не течет — она толчками выплескивается в пыль, шипит на горячих осколках бетона. А Димка смотрит на меня. Чистыми, ясными, абсолютно живыми серыми глазами. Он еще не понял. Шок накрыл его, как анестезия. — Старый, — улыбается он одними губами. Улыбка кривая, детская, страшная. — Ты прикинь... Кажись, отвоевался. Комиссуют теперь... На дачу поеду. Меня начинает колотить. Крупной, падучей дрожью. Я падаю на колени прямо в его кровь. Хватаю жгут-турникет, дергаю зубами за стропу, но вязать некуда. Понимаешь? Некуда вязать. Там сплошное рваное мясо, втоптанное в щебень. — Да, браток... Да... — вру я, задыхаясь. Слёзы бьют в глаза, обжигают ослепшие веки, мешаются с серым цементом на щеках. — Комиссуют, Дим. Чистая «триста». Домой поедешь. А перед глазами вспыхивает — ярко, безжалостно, до рези в сердце: Май. Всего год назад. Мы сидим у него на веранде в пригороде Твери. Пахнет цветущей яблоней, мокрой краской и шашлыком. Его трехлетняя Полинка, в желтом сарафанчике, с растрепанной светлой косичкой, бежит по траве, спотыкается, падает, ревет. Димка бросает шампур, летит к ней, подхватывает на руки, целует содранную коленку: «У кошки боли, у собачки боли, а у моей Полинки заживи!» Она смеется, тычется мокрым носом ему в щеку, пахнет молоком, клубникой и детским мылом. Жена его, Галинка, выносит из дома тарелку с горячей молодой картошкой, от которой идет пар, укропом посыпанной. Смеется: «Дим, ну не балуй ее, на шею сядет». А Димка держит дочку, прижимает к груди, щурится на майское солнце и говорит мне: «Старый, я за них сдохну, если надо. Но сначала — до праправнуков доживу. Зуб даю». И вот это солнце, эта цветущая яблоня, этот запах горячей картошки — и вот эти раздавленные плитой ошметки плоти в темном, ледяном подвале под Угледаром. Качели. Вверх — в рай. Вниз — в ад. С размаху, мордой об бетон. — Старый... холодно, — тихо говорит Димка. Радужки его глаз начинают расширяться, поглощая серый цвет, делая взгляд бездонным, черным. — Ноги замерзли... Укрой, а? Носки шерстяные в рюкзаке... Галя вязала, помнишь? Колючие такие... надень, Коль. Пожалуйста... — Сейчас, Димка.

❤️ечером, когда наступает относительная тишина и натягивается паутина сумерек, мы усаживаемся поближе к экрану телефона и читаем бот обратной связи. В последнее время туда прилетает очень много сообщений. Разных, глубоких, иногда растерянных. «Ребята, о чём этот канал? И почему вы пишете о войне как-то странно… будто это и не война вовсе?» Кто-то даже прямо спросил: «Где суровая правда? Война — это ведь всегда боль, грязь, страх и смерть. Развороченные тела. Почему у вас всё по-другому?» Вы абсолютно правы. Война — это смерть. Мы знаем её лицо слишком близко. Мы знаем, как пахнет сгоревшая броня, в которой остались твои друзья. Мы знаем этот страшный, звериный крик взрослого мужчины, который теряет сознание от боли, и как это — говорить ему: «Живи, братик, только живи, не закрывай глаза…», понимая, что его угасающий взгляд уже видит что-то другое. Мы зашивали раны, мы собирали осколки, мы хоронили. Земля здесь пропитана не просто водой — она пропитана кровью наших братьев. Мы никогда этого не забудем. Это шрамы, которые у каждого из нас останутся до последнего вздоха. Но если писать только об этом… понимаете, человек просто исчезнет. Он превратится в сухую строчку вечерней сводки, в обезличенную «единицу» в отчёте штаба или в холодную цифру статистики. А нам до боли в груди хотелось, чтобы наш боец, наш братишка, не потерялся в этом грохоте. Чтобы он продолжал жить. Нам хотелось показать вам людей. Ведь война — это не только броня и калибры. Это в первую очередь огромный, сложный, искренний человеческий мир. Это маленькая жизнь, которая упрямо пробивается сквозь бетон и пепел, как трава весной. Мы пишем о том, как механик с позывным «Дед», человек с суровым лицом и добрейшими глазами, под звуки канонады варит в котелке лучший в мире борщ и ворчит, что молодая капуста нынче не та. Пишем о пацанах, которые в закопчённом блиндаже делят пополам один сухой пряник и три часа спорят о том, какой фильм лучше — «Брат» или «Чужой». Пишем о волонтёрах — например, о дяде Сереже из подмосковного поселка, который на старенькой «буханке», рискуя жизнью, везёт нам на передовую не просто генераторы, а домашние пирожки с картошкой, ещё тёплые, завёрнутые в бабушкино полотенце. И, конечно, о наших жёнах и матерях. Об их письмах, от которых веет запахом родного дома, духами и миром. Их верность здесь — это не просто слово, это самый надёжный бронежилет. Когда ты знаешь, что тебя ждут, ты выберешься из любого ада. Мы могли бы завалить вас военной спецификой. Писать сухим языком уставов и рапортов: «Расчёт АГС произвёл накрытие квадрата N, совершив марш-бросок с соблюдением светомаскировки…» Но зачем? Нас ведь читают от мала до велика. Читает первоклассник Ваня из Воронежа, читает учительница литературы из Петербурга, читает седой инженер из Новосибирска и чья-то тревожная мама, которая всматривается в каждую строчку, надеясь увидеть хоть какую-то весточку. Мы хотели говорить с вами душевным, простым и тёплым языком. Чтобы каждый из вас — будь вы сугубо мирный человек или бывалый военный — чувствовал дыхание этой жизни. Чтобы через эти маленькие фронтовые зарисовки вы увидели: здесь, среди грязи и металла, есть место настоящей дружбе, чести, тихому подвигу и огромной любви к своей земле. Да, война забрала у нас привычную жизнь. Но она не забрала у нас человечность. Пожалуйста, не ищите в наших строках только ужас. Ищите в них свет. Ведь пока этот свет горит в наших рассказах, пока вы плачете и улыбаетесь вместе с нами — мы живы. И мы обязательно вернёмся.

Это лучшая работа в мире 🫡 А как все знают, на лучшей работе в мире, не надо ничего пинать, хватать, поднимать и тащить к себе на пвд или в транспорт... Но... Можно это 100500 раз повторять и всё равно найдется лутарь, решивший, что залутать чужую птицу это гениальная идея. У нас так же такие имеются в наличии. Некоторые сейчас пальцы лечат. И слава Богу что только пальцы и что они вообще на месте. Будьте бдительны, будьте разумны, будьте осторожны! Сбором всякого-разного занимаются специально обученные люди. А вам за фипивишку максимум кинут пару тысяч деревом на карту, при этом риск остаться без какой-либо конечности весьма велик. Берегите себя! Оно того не стоит. 🤪🫳👾💥 ➡️ 🚑🦾🤕🥤

СВО это... Слова на тарабарабарском языке. 😬🤯🤬🤨😖

❤️оброго утречка вам, родные наши! И недели хорошей, чтоб шла легко, без скрипа. Знаю же, что ждете от нас вестей — чтоб по-нашему, с шуткой-прибауткой, чтоб отлегло у вас на душе. А оно, видите как, не пишется пока веселое. Не обессудьте. И не думайте там дурного — не оттого, что мы тут в жопе какой или носы повесили. Нет, слава Богу, стоим твердо, обуты-одеты, дело свое делаем. Просто... не до шуток сейчас внутри. Настрой другой. Знаете, тут на рассвете, когда туман от земли поднимается и пахнет сырой хвоей да порохом, всё как-то по-другому видится. Без шелухи. Хочется просто сказать вам: люди милые, хватайте вы каждый божий день! Ловите это утро за хвост, радуйтесь ему. Проснулись, чайник на плиту поставили — и уже счастье. Обнимайте своих, пока они рядом, пока теплые. Жмите к сердцу крепко-крепко, не стесняйтесь слов глупых да ласковых. А тех, кого с нами нет уже... вы вспомните сегодня. По-простому, без надрыва. Вспомните, как дед чай из блюдечка пил, как друг на гитаре три аккорда мучил, как мама улыбалась. Они ведь все в нашей памяти живые, светят нам оттуда, как звездочки в безлунную ночь. Жизнь, блять, летит — не поймаешь. Как искра от костра: чиркнет в темноте, вспыхнет ярко — и нет её. Аж в груди спирает от того, какая она быстрая да хрупкая, слов нет. Так что если откладывали что на завтра — бросайте это дело. Стройку ли затеять хотели, кошку ли в дом взять, или просто сказать кому-то: «Прости меня, дурака» — делайте сейчас. Не ждите, когда наступит это дурацкое «потом». Нет никакого «потом», есть только вот этот миг, пока чай в кружке горячий. Живите во всю ширь души, не останавливайтесь! Берегите друг дружку. Нам ведь отсюда только и нужно знать, что вы там дома живете, любите и нас ждете. Ну, обнимаем всех крепко, по-мужицки. Нам пора собираться, работа ждет. Пусть неделя у вас будет светлой.

❤️еня часто спрашивают: «Каково это — верить?» А я… я в этот момент замираю. Потому что как можно объяснить вкус хлеба тому, кто не знал голода, или тепло солнца тому, кто всегда жил в тени? Вера — это не список правил, это не тяжесть обязательств. Это когда по телу разливается густое, мягкое тепло, точно в морозный день ты вошел в дом, где тебя очень ждали, и тебя укрыли старым шерстяным пледом. Это странное, ни с чем не сравнимое чувство: я не один. Никогда. Даже когда вокруг оглушительная тишина, я чувствую Его дыхание за своим плечом. Иногда Он стоит чуть в стороне, давая мне сделать шаг, а иногда придерживает за локоть у самого края. «Ибо Я Господь, Бог твой; держу тебя за правую руку твою, говорю тебе: „не бойся, Я помогаю тебе“» (Исаия 41:13). Он слышит. Не те молитвы, что вычитаны по бумажке из-за страха наказания, а те, что рождаются в самом низу живота, поднимаются к горлу и выходят тихим всхлипом. Когда ты не «пытаешься» верить, а просто вверяешь свою жизнь в Его руки, как раненую птицу. Ты разжимаешь кулаки, которыми так долго и судорожно пытался удержать свою судьбу, и говоришь: «Вот я. Делай, как знаешь. Я Тебе доверяю». И в этот миг происходит чудо. Вся повседневная мишура — суета, погоня за призрачным успехом, чужие мнения — вдруг осыпается сухой шелухой. Мир перестает быть мутным, серым, неопределенным. Ты вдруг начинаешь видеть всё в кристальной чистоте: вот это — белое, это — свет, это — любовь. А вот это — черное, это — тлен, это — ложь. Становится легче дышать. Смирение — это не слабость. Это высшая форма силы, когда ты перестаешь бороться с океаном и позволяешь ему нести тебя к берегу. «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас» (Матфея 11:28). Каждый идет своим путем. Кто-то вбегает в храм на пике огромной, распирающей грудь любви, желая благодарить каждую травинку. Кто-то вползает на коленях от невыносимого горя, когда земля уходит из-под ног и единственная нить, за которую можно ухватиться — это Его имя. А кто-то просто замирает в случайный момент, посреди улицы, осознав: «Я не справляюсь сам. Мне нужна Опора». Это не хорошо и не плохо. Это просто встреча. Встреча блудного сына с Отцом, Который не спрашивает, где ты был и почему ты в лохмотьях. Он просто надевает тебе кольцо на палец и велит готовить пир. Верить — это знать, что даже в самой глубокой тьме у тебя есть Огонь. И что этот Огонь тебя никогда не предаст. «Сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже» (Псалом 50:19). Когда я закрываю глаза и думаю об этом, я просто улыбаюсь. Потому что я дома. Где бы я ни находился — я всегда дома.

❤️има на передке — дама капризная. То морозом прижмет так, что зубы чечетку бьют, то оттепель разведет такую хлябь, что ботиночки в черноземе тонут по самый не балуйся. И ладно бы только снаружи грязь, так она ж, зараза, и под броню лезет. Неделю в полях, в блиндаже — и ты уже не боец элитного подразделения, а натурально ископаемый мамонт. Сверху на тебе три слоя флиса, маскхалат, броник, а под ними — накопленный веками «культурный слой» из пота, копоти и дорожной пыли. Как говорится: «Чистота — залог здоровья, но в окопе — недоступная роскошь». Мечта у всех одна: банька. Чтобы пар такой, чтоб уши в трубочку, веничек березовый и сугроб помягче. Но до бани — как до Луны пешком, а чесаться начинаешь уже даже через бронежилет. И вот привозит нам гуманитарку наш старшина, Саныч. Вываливает гору коробок и говорит с хитринкой: — Глядите, пацаны, прислали вам «сухой душ». По технологии будущего, значит. Мы скептически переглянулись. Глядим — пакетики небольшие, внутри тряпица какая-то и полотенце размером с носовой платок. — Это чего, — басит мой напарник «Глыба», — этой салфеткой мои сто килограммов живого веса отмывать? Да я ее просто в пупке потеряю! Но делать нечего, любопытство — штука такая. Пришел мой черед «принимать ванны». Забился в угол блиндажа, где «тепляк» кочегарит. Раздеваюсь. Процесс этот зимой — тот еще стриптиз: пока все слои «капусты» снимешь, уже и мыться перехочется от холода. Стою, гусиной кожей покрываюсь, в руках этот пакетик. Инструкция гласит: «Добавьте 20 мл воды». А где их взять, эти аптекарские граммы? Плеснул из фляжки на губку «на глаз». И тут началось колдовство! Эта маленькая тряпочка вдруг как давай пениться! Пена густая, белая, пахнет — не поверите — детством и чистотой. Как будто мама в тазу моет, а за окном не канонада, а мультики по телевизору. Начал я себя этой губкой наяривать. И знаете, мужики, это же просто праздник какой-то! Грязь отходит, кожа дышать начинает, а пена эта — она какая-то хитрая: липкости не оставляет, холодом не тянет. Тру спину, кряхчу от удовольствия. «Глыба» из своего угла подглядывает: — Ну что там, Михась? Живой? Не растворился? — Уйди, — говорю, — грешный человек, не мешай таинству. Я сейчас в астрал уйду от чистоты. Самое чудо в чем: смывать-то это дело водой не надо! Протерся потом этой маленькой салфеточкой — и вуаля. Кожа чистая, свежая, и даже как будто согрелся. Сижу, благоухаю на весь блиндаж, как майская роза среди дизельного выхлопа. Достаю чистый тельник (из заначки, специально хранил), натягиваю… Ох, братцы, какое же это блаженство! Как в народе говорят: «Помылся — будто заново родился». Чувствую себя не зачуханным окопным жителем, а прямо-таки джентльменом на отдыхе. К вечеру весь наш взвод «отдушился». Стоим, чистенькие, довольные, морды красные от растирания. Саныч смотрит на нас, улыбается в усы: — Ну что, десантники, теперь хоть в театр, хоть в разведку. — В разведку сподручнее, — смеемся, — нас теперь враг по запаху солярки не вычислит, мы теперь ромашками пахнем! А если серьезно — спасибо тем девчонкам-волонтерам, что эти пакеты собирают. Вроде мелочь, пакетик с мылом, а тепла в нем — на целую баню. Сидишь потом, пьешь чай из кружки, в блиндаже печка трещит, и так на душе спокойно становится. Вроде и война кругом, а ты чистый, в чистом исподнем, и за спиной как будто крылья прорезаются. Ведь чистота — она не только на коже, она и в мыслях порядок наводит. А с чистыми мыслями и побеждать сподручнее. Так что, как говорится: «Мойся чаще — будешь краше!» Зима продолжается, но мы теперь знаем: даже в самом глубоком окопе можно устроить себе маленький «курорт». Главное — чтобы воды во фляжке на 20 грамм хватило. *февраль 2025-го, где-то на Запорожском

Справа от нас ожил пулемёт Дизеля. ТА-ТА-ТА-ТА-ТА! — басил «Печенег», словно кузнечный молот. Дизель стрелял длинными, не давая противнику подняться, отсекая их от техники. А потом сработал Дед. Из своего «РПГ» он всадил кумулятивный точно под башню выкатившейся бронемашине. Раздался гулкий, сочный металлический «БАКС!», машинка задымила, закрутилась на одной гусенице и встала, как подбитый жук. — Получи, фашист, гранату! — заорал Дед из своего окопа так, что было слышно за километр. — Вот у нас в Иркутске в девяносто пятом так не баловали! Противник не ожидал такого плотного, злого и, главное, слаженного отпора. Накат захлебнулся за считанные минуты. Те, кто выжил, начали беспорядочно отходить назад в балку, оставляя подбитую бронемашину догорать синим пламенем. Стволы наших автоматов дымились. В воздухе стояла тишина — гулкая, оглушительная, какая бывает только после хорошей, победной драки. Через час туман окончательно рассеялся. Солнце поднялось над лесополосой, залив всё вокруг тёплым, янтарным светом. Мы сидели на краю окопа. Живые. Целые. Немного оглушённые, грязные, как черти, но бесконечно счастливые. Леший пытался вытереть влажной салфеткой сгущёнку с бронежилета, но делал только хуже, размазывая её по пиксельной ткани. — Эх, пропал продукт, — вздыхал он. — А я её три дня берёг. К чаю. — На, не ной, — Дизель протянул ему целую банконосную «заначку» и достал из рюкзака большой металлический термос. — Держи. Мы пили горячий, обжигающий чай. Он пах чабрецом, дымом и победой. Муха сидел неподалёку, перезаряжая аккумуляторы, и напевал под нос какую-то глупую попсовую песню. Дед спокойненько докуривал свою самокрутку, щурясь на яркое солнце. — Знаешь, Малыш, — сказал Леший, делая глоток и глядя на то, как сквозь сосновые ветви пробиваются золотые лучи. — А ведь красиво тут. Если бы не стреляли — совсем рай. — А они больше и не будут, — ответил Дизель, похлопав Лешего по плечу своей огромной ладонью. — Во всяком случае, сегодня. Поняли, чья это посадка. Я смотрел на этих парней. На Дизеля с его добрыми глазами, на взъерошенного Муху, на усатого Деда, на Лешего, липкого, но довольного. В этом не было никакого пафоса из картинных галерей. В этом была простая, несгибаемая русская жизнь. Сила, которую невозможно сломать, потому что даже в самом аду она отвечает врагу смехом, делится последней банкой сгущёнки и знает: пока мы есть друг у друга — нас не одолеть. Солнце грело спину. Чай был сладким. А впереди был новый день — наш день.

Вернусь, допишу конец Всех обнял!

Страх отступает, когда рядом плечом к плечу идут те, с кем ты делил последнюю сухую сигарету под проливным дождём. К пяти утра мы были на позиции. Небольшой опорник, врытый в суглинок, перекрытый брёвнами в три наката. И тут началось. Сначала прилетела «птичка». Повисла в дымке, наглая, как муха над арбузной коркой. — Засекли, — спокойно констатировал Дед, затягиваясь самокруткой. — Сейчас крошить начнут. И накрыло. Вход пошла артиллерия. Это только в кино взрывы выглядят красиво — с огненными грибами и медленной съёмкой. На деле «накат» начинается со звука, будто где-то в небесах распороли огромный забор из профнастила. Хрясь! Трах! Бам! Земля под ногами превращается в живое, дышащее существо. Она вздрагивает, стонет, подбрасывает тебя вверх, заползает за воротник, забивается в зубы, в уши, в самые потаённые мысли. — Докладывает Муха! — закричал в рацию наш дронщик, прижавшись к стене окопа. — Вижу движение! Пехота противника, до десяти голов, под прикрытием «Брэдли»! Идут со стороны балки! «Брэдли» — штука неприятная. Её автоматическая пушка лупит как бешеная швейная машинка. Но у Дизеля на этот счёт всегда был свой взгляд. — Леший, Малыш! — зычно перекрывая грохот, рябкнул командир. — Берите «Мухи» и гранатомёт! Идите во флаг, к той воронке. Встретьте гостей с русским гостеприимством. Покажите им, где у нас тут лево, а где право! Мы с Лешим переглянулись, выскочили из окопа и, подпрыгивая, как два неграциозных тушканчика под огнём, рванули через открытое поле. Вокруг буквально закипела земля. Пули щелкали над головой — чпок-чпок-чпок! — словно кто-то рядом с бешеной скоростью рвал тугую бельевую резинку. Мы упали в ту самую воронку. И именно в этот момент над нами завис тот самый дрон. — Раз... два... ТРИ! — орал я. Я не стал прыгать. Прыгать под FPV-дроном — это верная смерть. Вектор его атаки рассчитан на панику. Вместо этого я упал на спину, выставил вверх сапёрную лопатку, как теннисную ракетку, а Леший... Леший сделал самое нелепое и гениальное, что мог придумать русский солдат. Он достал из разгрузки тот самый батончик с арахисом, развернул его и с воплем: «На, сука, закуси!» — метнул прямо в пропеллеры снижавшейся «птички». Промахнулся, конечно. Но, дрон словно потерял баланс, вильнул хвостом, как пьяная стрекоза, и со всего маху врезался в противоположный край воронки. Взрыв! Нас обдало волной горячего воздуха, землёй и мелкой галькой. Карась лежал на боку, зажмурившись, и оглушённо хлопал глазами. — Ты гений, Леший! — хохотал я, выплёвывая изо рта смесь суглинка и сгущенки. — Поэма! Гиперболоид инженера Гарина отдыхает! Но расслабляться было рано. Из задымлённой балки уже выходила пехота противника. Накат был в самом разгаре. Сквозь гарь прорисовывались силуэты в чужой экипировке. Они шли уверенно, думая, что артиллерия и птичка нас давным-давно переработали в щебень. — Леший, работаем! — зарычал я, вскидывая «Калаш». Мы открыли огонь. Быстро, коротко, с чувством. В этот момент ты не думаешь о глобальной политике, об истории или мировых проблемах. В этот момент перед тобой твоя земля, за тобой — твои пацаны, а перед тобою — те, кто пришёл с недобрым.

— ❤️алыш, твоя мать знает, что ты пытаешься забить камикадзе сапёрной лопаткой?! — орал мне прямо в ушную раковину Серёга «Леший», пока над нашими затылками со свистом и металлическим визгом пролетало полтонны раскалённой земли. Мы лежали в воронке от двухсотого калибра, обнявшись крепче, чем молодожёны в первую брачную ночь. Вокруг адски воняло сгоревшим порохом, сиренью и почему-то сгущёнкой. Сгущёнка воняла потому, что в заднем кармане моего разгрузчика только что трагически погибла литровая мягкая пачка, расплющенная осколком мины. В десяти метрах над нами завис вражеский «ФПВ-дрон» — матерчатый кошмар с динамитной шашкой на брюхе. Он гудел, как разъярённый шершень-переросток, и, кажется, сам выбирал, куда именно ему припарковаться: мне в поясницу или Лешему в его новенький пятиточечник. — У меня в левом кармане батончик с арахисом! — сыпал идеями Леший, перекрывая грохот перестрелки. — Если нас сейчас разнесёт, обещай, что не съешь его без меня в раю! — В раю таких, как ты, не кормят! — ответил я, сжимая в руке черенок лопаты и выжидая, когда эта жужжащая дрянь зайдёт на бреющий. — Серый, на «три» делаем рывок. Ты сигаешь в блиндаж, я подбиваю эту муху. — Ты дурак?! Это не шарик, это фугас! — На три! Раз... два... Вы наверняка спросите, как двое усатых, совершенно взрослых и местами разумных мужиков оказались в пятиметровой воронке, липкие от лимонно-сладкой сгущёнки, под аккомпанемент миномётного дуэта и с твердым намерением сыграть в бейсбол против дрона-камикадзе? Давайте отмотаем на четыре часа назад. 04:30 утра. Лесополоса под N. Рассвет пахнет так, что хочется встать на колени и пить этот воздух кружками. Трава синяя от росы, туман лежит густой, как деревенская сметана, а где-то в гуще дубов сонная пичуга пробует свой первый «чирик». Тихо. Так тихо, что слышно, как у Дизеля — нашего командира отделения — урчит в животе после вчерашнего сухпайка. Дизель — человек-медведь. Рост два метра, ширина — в три автомата. Когда он улыбается, у него вокруг глаз собираются лучики абсолютной, материнской доброты, хотя на плече висит пулемёт «Печенег», способный перепилить вдоль небольшой фанерный завод. — Парни, — Дизель присел на корточки, поправляя шлем, и вытащил из кармана помятую карту. — Нашим на ноле скучно. Соседи передают: у противника наметилось оживление. Хотят устроить нам так называемый «накат». Пощупать нашу «посадку». Есть мнение, что щупальца им надо укоротить. Пойдём, проведаем? Мы не спорили. Команда «Пойдём, проведаем» у Дизеля означала, что надо взять максимум БК, пару термосов с крепким чаем и вагонный запас чистого, незамутнённого оптимизма. Кроме меня и Лешего с нами шли Муха — парень двадцати трех лет, дерзкий, быстрый, как понос, и виртуозный пилот дронов — и Дед, пятидесятилетний доброволец из Сибири, который на любую жизненную трагедию отвечал одной фразой: «Тю, разве ж это горюшко? Вот у нас в Иркутске в девяносто пятом…» Мы двигались по узкой тропке. Роса сбивалась с кустов, впитывалась в штаны, холодила ноги, но внутри горел тот самый тихий, ровный огонь, который появляется у бойцов перед хорошей работой. Это не страх.

Это лучшая работа в мире 🫡 Враг не спит, враг не дурак... Об этом не стоит забывать. 👾💥🛻🔥 😠🥤

Они засыпают меня, забиваются в приоткрытый рот, липнут к ресницам. Я чувствую их невесомое прикосновение на лице — как холодные поцелуи Насти перед моим выходом на задачу. Белое на красном. Холод уже не в ногах. Он в груди. Он подбирается к горлу. Звуки войны отдаляются, становятся тихими, почти уютными. Грохот арты теперь кажется далеким ворчанием грозы над нашим садом. — Дед, я, кажется, косу сломал… — шепчу я в пустоту. Вкус яблок. Терпкий, сочный вкус антоновки. Он заполняет всё. Сквозь белую пену лепестков я вижу, как к палисаднику подбегают тени. Грязные, в пыльных шлемах, с автоматами наперевес. — Двухсотый? — кричит кто-то над ухом. Голос кажется чужим, механическим. — Вроде дышит… Бинт давай! Живо! Я хочу сказать им, чтобы не топтали лепестки. Они такие чистые. Но небо над яблоней вдруг начинает стремительно белеть, пока не превращается в одну сплошную, слепящую вспышку. Я чувствую, как кто-то хватает меня за плечи. Резкий рывок. Боль вспыхивает в последний раз, ослепительная и страстная, а потом… Потом остается только тишина. И запах сушеных яблок. Сентябрь… или май? Настя… Дед… Я смотрю, как последний белый лепесток, не долетев до моей ладони, растворяется в мареве. Мир выключается. Остается только снег. В конце весны снег.

❤️ебо. Оно не просто синее — оно тяжелое, как литой чугун. Гнет к земле, придавливает затылок к битому кирпичу. Майское солнце выжигает зрачки, а я не могу отвернуться. Смотри, Сема. Смотри, как красиво падает смерть. Надо мной — яблоня. В этом выпотрошенном селе, где дома похожи на гнилые зубы, она стоит как пришелец. Белая. Ослепительная. Взрывом ей вырвало кусок бока, обнажив сочную, влажную древесину, но она плевать хотела на калибры. Она цветет. Ее лепестки кружатся в раскаленном мареве, медленно, почти торжественно, и падают на мой живот. Белое на красном. Чистый, девственный шелк лепестков касается моих внутренностей, которые больше не помещаются под разорванным бронежилетом. Они ложатся в эту липкую, пузырящуюся медь, и я вижу, как белое мгновенно становится грязно-бурым. Жизнь дерева встречается с моей смертью. Красиво, сука. До тошноты красиво. Боль… Она не острая. Она — густая. Будто меня медленно засасывает в болото из раскаленной смолы. В ушах ватный звон, сквозь который прорываются звуки из другого мира. Вжик… вжик… Это не пуля. Это дед. Раннее утро, роса такая, что сапоги насквозь. Дед точит косу бруском. Этот звук — сухой, ритмичный — ввинчивается в мозг. Я чувствую запах свежескошенной травы, смешанный с едким духом его «Примы». — Спину держи, Семен, — ворчит он, не оборачиваясь. — Коса — она ласку любит. Не хватай ее, как палку, веди плавно. А из кухни — другой звук. Тюк-тюк-тюк. Бабуля режет яблоки для пирога. Запах корицы, ванили и теплого, едва поднявшегося теста. Этот запах был моим щитом всю жизнь. Он перебивал всё: и вонь солярки в гараже, и запах пота после драки за клубом. А сейчас… сейчас в ноздри бьет запах горелого мяса и жженого пластика. Мои руки пахнут пороховой гарью и железом. Железо повсюду. В воздухе, в земле, на языке. — Ба, я приду обедать… — пытаюсь сказать я, но изо рта вылетает только хриплый кровавый пузырь. Он лопается, обдавая подбородок горячей влагой. Где-то там, за тремя линиями укреплений, сейчас Настя. Я закрываю глаза и вижу ее руки. Они не пахнут корицей. Они пахнут спиртом, йодом и старой кровью, которую не вытравить никаким мылом. Но для меня эти руки — единственное святое, что осталось в этом аду. Три месяца назад мы сидели в подвале, и она зашивала мне плечо. — Дурак ты, Сема, — шептала она, и я видел, как дрожит ее нижняя губа. — У тебя же дед один. Кто его дохаживать будет? — Ты будешь, — улыбнулся я, поймав ее взгляд. — Мы вместе будем. Привезу тебя в наш сад. Там яблони… когда цветут, кажется, что снег выпал посреди лета. Я подарил ей кольцо. Простое, серебряное, купленное у какого-то местного за сухпай. Оно смотрелось на ее тонком пальце, испачканном в зеленке, как нечто инопланетное. — Поженимся, Насть. Вот выбьем их с высотки, я рапорт напишу. Осенью свадьбу сыграем. Бабуля бы порадовалась… Она не ответила. Просто прижалась лбом к моему плечу и замерла. Я чувствовал, как быстро бьется ее сердце — как испуганная птица под ребрами. Тук-тук… Тук-тук… Это не сердце. Это дед стучит молотком по наковальне в сарае. А может, это стучит пулемет за углом школы? Я открываю глаза. Яблоня качнулась. С нее сорвался целый сугроб лепестков.

❤️оброго утречка вам, родные наши, ненаглядные! Здорово ночевали? Как там у вас дела на родной стороне? Небось картошечку уже вовсю копаете, спины не разгибая? Поди, и огороды убирать начали, да в закрома всё ссыпать. Надеюсь, погода вас балует, солнышко греет, и всё у вас ладно да поправно. У нас тут начало сентября — благодать неписаная. Самое настоящее бабье лето на порог ступило. Днём-то ещё солнце припекает совсем по-летнему, пригреет в окопе — аж разморит, сидишь, щуришься, как кот на завалинке. А вот по утрам уже осень свои права заявляет: воздух чистый-чистый, прозрачный, а роса на траву ложится густая, холодная, будто кто горсть хрусталя рассыпал. Шагнёшь в траву — ботинки сразу мокрые. И паутинка серебряная везде летает, за антенны цепляется, на броне блестит. Тихо так утречком, только сверчки сонные в сухой траве допевают свои последние песни. Жизнь наша фронтовая течёт своим чередом. То блиндажик подлатаем, пока земля сухая да податливая, то маскировку обновим — листва-то в посадках потихоньку желтеть начинает, пятнами золотыми ложится, надо подпестрить сети. Работы хватает, крутишься дённо и нощно. А вот сядешь минутку выкроить, чтобы весточку вам черкнуть, и думаешь: господи, да о чём писать-то? Вроде и мыслей в башке миллион, и рассказать хочется обо всём, а слова в кучу не собираются. Муза моя окопная опять куда-то в самоволку ушла, видать, в кустах ежевику спелую собирает. От этой прохлады утренней и аппетит, скажу я вам, проснулся знатный! Чай сгущёнкой забелим, сухарик домашний размочим — и так хорошо, тепло по телу разливается. И вот навеяли мне эти разговоры про домашние заготовки да про погреба наши деревенские одну задачку. Мы тут с ребятами вчера спорили, у кого мамка да жена вкуснее соленья делает. Ловите и вы, разомнитесь с утра пораньше: В первом бочонке лежало 8 килограмм солёных грибов. Во втором бочонке — в два раза больше, чем в первом. А в третьем бочонке — столько, сколько в первом и во втором бочонке вместе. Внимание, вопрос: сколько килограммов огурцов в третьем бочонке? Сижу сейчас, чаёк попиваю, на солнышко щурусь и представляю, как вы там пальцы загибаете да прикидываете. Лыблюсь на весь блиндаж! Просто захотелось вам с утреца настроение поднять, чтоб улыбнулись вы там у себя и за нас не кручинились. У нас всё хорошо, родные. Одеты, обуты, товарищи рядом надёжные, плечом к плечу стоим. Вы главное сами себя берегите, радуйтесь этому осеннему солнышку и друг дружку обнимайте почаще. Обнимаем вас крепко-крепко, через все версты и границы. Пусть день ваш будет тёплым и ласковым! Ваши.

Рядом поставили колоду с привязанным к ней на резинке от трусов железным ведром. Ведро качалось от сквозняка и ритмично колотило по трубе: бум... бум... бум... В тепловизоре с воздуха это выглядело фантастически: из земли валил густой, горячий выхлоп, сопровождаемый вибрацией и характерным стуком «заклинившего дизеля тяжелой техники». — Теперь слушай команду, — Батя подошел к Барсуку. Пацан смотрел на него огромными, темными от боли глазами. — Трос, берешь Барсука на загривок. Намертво приматываешь его к себе скотчем. Ты теперь не боец, ты — лошадь. — А как же... — Тросик замялся. — Заткнись. Мы запускаем нашу «БМП». Батя чиркнул спичкой и ткнул ее в бак. Солярка взревела, труба густо и жарко задымила, раскаляясь докрасна. Стукающее ведро создало полную иллюзию ожившей и пытающейся завестись бронемашины. Сверху тут же закружили «птицы». Вражеские операторы, увидав в теплики мощный источник тепла и услышав акустический шум, решили, что русские завели застрявший БТР. Через три минуты по сараю над подвалом со скрежетом и воем ударила первая мина. Потом вторая. Пошел плотный, азартный обстрел — враг спускал весь БК на горящую стиральную машину и ведро на резинке. — Пошли! Пока они дрочат этот подвал! — прошипел Батя. Они выскочили в ночь. Поле встретило их ледяным ветром и колючей мглой. Трос бежал согнувшись, рыча от тяжести, с примотанным к спине Барсуком, который только зубами скрипел при каждом шаге. Батя шел последним, прикрывая тыл, замыкая эту странную, безумную процессию. Сзади гремело и пылало. Передовая сошла с ума, перепахивая пустой сарай. Батя бежал, чувствуя, как внутри всё скручивается в ледяной узел. На часах было 03:58. До запланированного удара наших «градов» оставалось две минуты. Они были ровно посередине «серой зоны». Если арта задержится на пару минут — они успеют добежать до посадки. Если ударит вовремя — их накроет собственным чугуном. В 04:00 небо за спиной вспыхнуло ослепительным малиновым светом. Воздух плотно, тяжело задрожал. Батя не стал оборачиваться. Он просто сжал зубы, подхватил споткнувшегося Тросика за лямку разгрузки и потащил его вперед, в темную, пахнущую полынью и спасением тень первых деревьев. *** В блиндаже НП было тепло и пахло горелым хлебом. Барсука уже унесли медики — живого, хоть и белого как мел. Посылка лежала на столе перед комбатом. Комбат долго смотрел на Батю. На его грязное лицо, на сожженные соляркой рукава ватника, на дрожащие пальцы, которыми старшина пытался закурить третью спичку подряд. — Дошел, значит, — тихо сказал комбат. — И пацана приволок. — Приволок, — сухо ответил Батя. Голос его был плоским, вычищенным до хруста, будто из него выскребли все эмоции ложкой. — Я же давал приказ, Бать. Понимаешь, чем рисковал? Если бы вас накрыло в поле, посылка ушла. Батя наконец зажег сигарету. Дым вкусно и горько заполнил легкие. Он посмотрел комбату прямо в глаза — холодно, спокойно, без единой искры оправдания или раскаяния. — Понимаю, тащ комбат. — Ну и? — А нихуя, — ответил Батя и тихо, угрюмо усмехнулся крайком губ. — Стиралка хорошая попалась. «Донбасс». На века делают. За окном блиндажа начинался рассвет — серый, тяжелый, обычный фронтовой день.

❤️емля под подвалом не дрожала — она дышала. Тяжело, с хрипом, выталкивая через щели в перекрытии сизый перегар сгоревшего соляра и сырую ноябрьскую вонь вспаханного градами чернозема. Батя сидел на перевернутом ящике из-под 120-х мин и неторопливо крутил в пальцах сухую веточку полыни. Внешне он казался вытесанным из мореного дуба: заскорузлая куртка, серые, словно припорошенные мелом щеки, и глаза — абсолютно сухие, недвижимые, как у старого волка, отлежавшего лапу в капкане. Внутри же у него пело и рвалось. Там, под ребрами, клокотал такой адский кисель из злости, въевшегося в зубы адреналина и тоски по нормальному горячему чаю, что, капни им на бронеплиту, — прожгло бы насквозь. — Бать, «птицы» зашли, — шепнул из угла Тросик. Огромный, шириной с двухстворчатый шкаф, он умудрялся сжиматься в щели так, будто был сделан из поролона. — Две «Бабы-Яги». Слышишь, как педали крутят? Над крышей раздался визгливый, сытый гул. Так жужжит рой мух-переростков над тушей павшего быка. Положение было дерьмовее некуда. Сзади — полтора километра чистого, как колено, поля, простреливаемого тепловизорами. Спереди — передовые опорники, которые ждали только повода. В подвале — пятеро бойцов, измятых трёхдневным замесом, и полная сумка «секретки», которую Батя обязан был дотащить до штаба. А еще в угла тихо скулил Барсук. Совсем пацан, двадцать лет, с перебитыми бедренными костями. Промедол кончился два часа назад. Пацан лежал на брезенте, закусив губу до белого мяса, и смотреть на него было тошно и больно, как на обожженного щенка. Приказ командира батальона в рации был сух и прост, как удар обухом: «Батя, выходить строго в 04:00. Посылку доставить любой ценой. Обузу не брать — скорость терять нельзя, в 04:15 наш дивизион перепахивает квадрат «градами». Повторяю: чистое поле, только лёгкий ход». «Обуза». Так они назвали Барсука. — Бать, что делаем? — Тросик посмотрел на него с надеждой. В армии всегда верят, что у старшины в кармане заныкан запасной бог. Батя молча сплюнул полынную труху. Оставить Барсука — значит сжечь его собственными РСЗО через полчаса. Тащить с собой на носилкам — значит гарантированно положить всю группу под пулеметами и птицами на открытом поле. Сделать выбор между приказом, который бережет души четверых, и милосердием, которое убьет всех. И тут в Бате проснулась та самая дерзкая, злая, мужицкая подлянка, на которой Россия держится последние лет пятьсот. — Слышь, Трос, — тихо, почти с нежностью проговорил Батя. — А помнишь ту долбаную стиралку «Донбасс», что в сарае у предбанника валялась? С круглой крышкой? — Ну... стоит. Без мотора. — Зато с баком. А солярка в канистре есть? — Литров пять под нарами. — Тащи. И паяльную лампу из пикапа. И старый матрас. Тросик уставился на него как на сумасшедшего, но через минуту в темноте подвала началась суета. Смекалка — она ведь не от хорошей жизни рождается. Она растет из полного, беспросветного пиздеца, когда законы физики упираются в русское «а иди-ка ты нахрен». За двадцать минут Батя собрал Франкенштейна. В бак стиральной машины забросили скомканный матрас, обильно полили соляркой и засунули туда зажженную паяльную лампу. Конструкцию накрыли дырявым листом железа и пристроили к старой чугунной трубе, торчащей из подвала наружу.

СВО это... Отдать самое дорогое "нашим мальчикам" ... 👠🫲🏻👸🏼🫱🏻💄 (Островок позитива😘🤭)