| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

❤️етонная пыль на зубах скрипит, как толченое стекло. Когда прилетело в перекрытие подвала, мир не разорвался — он просто лопнул, вывернулся наизнанку и ослеп. Ни звука. Только плотная, душная тьма, сквозь которую не продохнуть, и этот бешеный, тонкий ультразвук в висках: пиииии-и-и-и... Я шарю руками в крошеве битого кирпича. Пальцы натыкаются на что-то влажное, скользкое, горячее. — Димка... — хриплю я. Голоса нет, связки забиты известью. — Димаха, ты где?.. — Старый... — шепот из-под обломков перекрытия. Не голос — сухой треск рвущейся бумаги. — Я здесь... Ноги... прижало вроде. Не чувствую. Я разгребаю кирпичи голыми руками. Срываю ногти до мяса, обламываю под корень, не чувствуя боли. Адреналин глушит всё. Скидываю кусок шлакоблока, рву арматуру. Налобный фонарь разбился, но сквозь пробитую плиту сверху падает мутный, пепельный свет догорающего дня. И в этом свете я вижу его. Господи. Лучше бы я ослеп. Ног нет. Их просто нет. Их перемололо двухтонной плитой в кровавую кашу вперемешку с щебнем и железом. Живот стянут плитой так, что внутренности выперло наружу сквозь распоротый бушлат. Темная, почти черная венозная кровь не течет — она толчками выплескивается в пыль, шипит на горячих осколках бетона. А Димка смотрит на меня. Чистыми, ясными, абсолютно живыми серыми глазами. Он еще не понял. Шок накрыл его, как анестезия. — Старый, — улыбается он одними губами. Улыбка кривая, детская, страшная. — Ты прикинь... Кажись, отвоевался. Комиссуют теперь... На дачу поеду. Меня начинает колотить. Крупной, падучей дрожью. Я падаю на колени прямо в его кровь. Хватаю жгут-турникет, дергаю зубами за стропу, но вязать некуда. Понимаешь? Некуда вязать. Там сплошное рваное мясо, втоптанное в щебень. — Да, браток... Да... — вру я, задыхаясь. Слёзы бьют в глаза, обжигают ослепшие веки, мешаются с серым цементом на щеках. — Комиссуют, Дим. Чистая «триста». Домой поедешь. А перед глазами вспыхивает — ярко, безжалостно, до рези в сердце: Май. Всего год назад. Мы сидим у него на веранде в пригороде Твери. Пахнет цветущей яблоней, мокрой краской и шашлыком. Его трехлетняя Полинка, в желтом сарафанчике, с растрепанной светлой косичкой, бежит по траве, спотыкается, падает, ревет. Димка бросает шампур, летит к ней, подхватывает на руки, целует содранную коленку: «У кошки боли, у собачки боли, а у моей Полинки заживи!» Она смеется, тычется мокрым носом ему в щеку, пахнет молоком, клубникой и детским мылом. Жена его, Галинка, выносит из дома тарелку с горячей молодой картошкой, от которой идет пар, укропом посыпанной. Смеется: «Дим, ну не балуй ее, на шею сядет». А Димка держит дочку, прижимает к груди, щурится на майское солнце и говорит мне: «Старый, я за них сдохну, если надо. Но сначала — до праправнуков доживу. Зуб даю». И вот это солнце, эта цветущая яблоня, этот запах горячей картошки — и вот эти раздавленные плитой ошметки плоти в темном, ледяном подвале под Угледаром. Качели. Вверх — в рай. Вниз — в ад. С размаху, мордой об бетон. — Старый... холодно, — тихо говорит Димка. Радужки его глаз начинают расширяться, поглощая серый цвет, делая взгляд бездонным, черным. — Ноги замерзли... Укрой, а? Носки шерстяные в рюкзаке... Галя вязала, помнишь? Колючие такие... надень, Коль. Пожалуйста... — Сейчас, Димка.