| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

❤️ебо. Оно не просто синее — оно тяжелое, как литой чугун. Гнет к земле, придавливает затылок к битому кирпичу. Майское солнце выжигает зрачки, а я не могу отвернуться. Смотри, Сема. Смотри, как красиво падает смерть. Надо мной — яблоня. В этом выпотрошенном селе, где дома похожи на гнилые зубы, она стоит как пришелец. Белая. Ослепительная. Взрывом ей вырвало кусок бока, обнажив сочную, влажную древесину, но она плевать хотела на калибры. Она цветет. Ее лепестки кружатся в раскаленном мареве, медленно, почти торжественно, и падают на мой живот. Белое на красном. Чистый, девственный шелк лепестков касается моих внутренностей, которые больше не помещаются под разорванным бронежилетом. Они ложатся в эту липкую, пузырящуюся медь, и я вижу, как белое мгновенно становится грязно-бурым. Жизнь дерева встречается с моей смертью. Красиво, сука. До тошноты красиво. Боль… Она не острая. Она — густая. Будто меня медленно засасывает в болото из раскаленной смолы. В ушах ватный звон, сквозь который прорываются звуки из другого мира. Вжик… вжик… Это не пуля. Это дед. Раннее утро, роса такая, что сапоги насквозь. Дед точит косу бруском. Этот звук — сухой, ритмичный — ввинчивается в мозг. Я чувствую запах свежескошенной травы, смешанный с едким духом его «Примы». — Спину держи, Семен, — ворчит он, не оборачиваясь. — Коса — она ласку любит. Не хватай ее, как палку, веди плавно. А из кухни — другой звук. Тюк-тюк-тюк. Бабуля режет яблоки для пирога. Запах корицы, ванили и теплого, едва поднявшегося теста. Этот запах был моим щитом всю жизнь. Он перебивал всё: и вонь солярки в гараже, и запах пота после драки за клубом. А сейчас… сейчас в ноздри бьет запах горелого мяса и жженого пластика. Мои руки пахнут пороховой гарью и железом. Железо повсюду. В воздухе, в земле, на языке. — Ба, я приду обедать… — пытаюсь сказать я, но изо рта вылетает только хриплый кровавый пузырь. Он лопается, обдавая подбородок горячей влагой. Где-то там, за тремя линиями укреплений, сейчас Настя. Я закрываю глаза и вижу ее руки. Они не пахнут корицей. Они пахнут спиртом, йодом и старой кровью, которую не вытравить никаким мылом. Но для меня эти руки — единственное святое, что осталось в этом аду. Три месяца назад мы сидели в подвале, и она зашивала мне плечо. — Дурак ты, Сема, — шептала она, и я видел, как дрожит ее нижняя губа. — У тебя же дед один. Кто его дохаживать будет? — Ты будешь, — улыбнулся я, поймав ее взгляд. — Мы вместе будем. Привезу тебя в наш сад. Там яблони… когда цветут, кажется, что снег выпал посреди лета. Я подарил ей кольцо. Простое, серебряное, купленное у какого-то местного за сухпай. Оно смотрелось на ее тонком пальце, испачканном в зеленке, как нечто инопланетное. — Поженимся, Насть. Вот выбьем их с высотки, я рапорт напишу. Осенью свадьбу сыграем. Бабуля бы порадовалась… Она не ответила. Просто прижалась лбом к моему плечу и замерла. Я чувствовал, как быстро бьется ее сердце — как испуганная птица под ребрами. Тук-тук… Тук-тук… Это не сердце. Это дед стучит молотком по наковальне в сарае. А может, это стучит пулемет за углом школы? Я открываю глаза. Яблоня качнулась. С нее сорвался целый сугроб лепестков.