нет было

Сложно поверить, но мой короткий роман «Модельер», написанный большей частью в Переделкине, выйдет под названием «Маржела» в Ibicus press. Эту книгу я писал как игривое упражнение: как говорить подробно о том, в чем совершенно не разбираешься? Что будет делать твое писательское существо, заполняя буквы на неизвестные темы? У меня получился текст о продавце мерча, который как бы моделирует: а что такое мода, если она тебе недоступна, непонятна, во что мигрирует модное. Оно мигрирует в перформативное, телесное, перверсивное. Фрагмент текста: «Показ проходил рано утром, пока земля тлела и родным, и искусственным туманом, дающим ей дополнительную румяность. В трепетании окружающего, когда видны только огни ближайшего авто, я вглядывался с края 100‑метровой вышки на сделанное с нами и удивлялся чужому: как нам удалось показать землю не своей, не освоенной. Изгибы у предхолмьев были роскошны, ядовитые всплески грунтовых вод слегка подбрасывали земные надувы, создавая новое трепетание. Там, где трава была густой, прореженные места расцветали так, что мнились сияющими драгоценностями. Это было заманчиво, будто центральное место показа. И вдруг стало казаться, что земля скоро не выдержит и поскользнется, шлепнувшись на гладкую дорожку подиума своими десятидюймовыми каблучками; улыбнется, закашляется и обрызгает зрителей, растворившихся в тумане, разъехавшихся досыпать дома или писать хвалебные статьи о доме Маржела, прячущихся в земных подвалах, чтобы увидеть ту часть показа, что была представлена тише всего: внутренности, промежутки, проемы и загибы. То, чего не хватает женственной коже и сморщенному под шезлонгом телу» . Предзаказать книгу можно здесь, если кому нужен текст для рецензии или иных целей — пишите, с радостью пришлю.

Вчера перед сном ходил по игре Dimension 9, сделанной по мотивам фильма Backrooms. Если в фильме блочное пространство «генерировалось» аналогово, то есть строилось вручную, показывая безудержную работу нейросетки, то в игре она действительно генерирует отдаленные комнаты, обучаясь на 15 первых дефолтных комнатах. Смысл проекта пришёл к самому себе: и теперь понятно, что эти генерации впереди твоего движения — это модель существования вообще Вселенной. Ты движешься по ней, пока она расширяется. Впрочем, визуально игра чуть сложнее фильма. В ней герои и правда одеты космонавтами. У них есть карты, компасы, фонарики, измерители шума. Все, что нужно для освоения чужого. И когда ты встречаешь других игроков в скафандре, виснущих под желтым офисным светом, они не менее дики, чем монстры из фильма. Игра воплощает мою детскую грезу: ты идёшь в край карты, догадываясь, что он есть, а создатели изо всех сил тебя успокаивают: не бойся, иди тихонько, иди бесконечно.

Иван Жданов *** Ходьба — горизонтальное падение. То же и бег, но более очевидное. То же и бег вниз по склону. Так что ходьба включает в себя инерцию и торможение. Поэтому ходьба — рубец, где время и пространство сшиваются в одно целое. *из заметок после 2017 года

Поэтически чувствую себя по-идиотски уже несколько недель. Совершенно нет никаких слов для новых стихотворений. Только сильное ощущение их новых возможностей. Но доступа нет никакого. Но постоянно различаю эти новые стихи как жест графики. То есть где линии слов идут вбок, влево, гуще, ниже. То есть как бы их тени. А слов получить никак не могу. Ни снаружи, ни изнутри. Я думаю это правильное наказание/спецэффект для меня, часто считающего, что вот напишу что угодно, если начну.

Telegram doesn't show this post on the web. Open it in Telegram to see it.

Тур Ульвен МУЧИТЕЛЬНАЯ МЫСЛЬ Я не люблю эту пищу, она имеет вкус пыли. Я привык питаться живым, тем, что еще ползает и вертится во рту, птицами, бьющими крыльями, в то время как их нежные косточки хрустят. А больше всего мне хочется отведать дичь и охотника, несущихся вдоль и поперек языка, чтобы сгинуть в сердце леса, на дне замаскированной ямы, на острых кольях, где забальзамированные и разукрашенные трупы лежат, будто в стеклянной коробке, полной тумана и страшных сказок Пер. Нины Ставрогиной

В «Исцелении» Киеси Куросавы ясная тягость j-хоррора. Убийства совершаются не потому что мир полон зла и зло черно и неизбежно, а потому что люди слабы, иногда невнимательны, а вокруг духи и бессмысленно подавляемое. Гипноз, с помощью которого антагонист Мамия вынуждает жертв резать других крест-накрест, тянется откуда-то из мути времен как способ уточнения тяжкой правды. Мамия знает, что те, кому он внушает убивать, и так могут это сделать, им стоит лишь прояснить самих себя. Безжалостное прояснение гипнозом. Но то, что уже возникло, по Куросаве, не может исчезнуть. Если оно вылезло из одного медиума, значит, будет неизбежно распространяться. Поэтому когда главный герой-детектив и психиатр находят кассету с записью первых экспериментов с гипнозом, нужно готовиться к неизбежности расширения. Мистическую силу медиумов и их усилителей Куросава будет и дальше развивать, как в «Пульсе» с лезущими из тесного Интернета мертвыми. В «Исцелении» же убийство — увы, лишь способ взять жизнь в свои руки, обнаружить её черный край. И это радикально отличает работы Куросавы от большинства западных детективов и хорроров. В них есть центр зла и способы его уничтожения. Для Куросавы же возможна лишь передышка перед новой вспышкой человеческого ничтожения.

Мой новый цикл «небо выполнено» вышел в «ничего лишнего». Спасибо Семе и Лизе! Оттуда: * * * под плитой убыточных дел обида звончее в ее замыслы входит возврат резкое повышение цен сброшенные с самолетов листовки о нищете * * * в голодном городе все расступились цветы не пришли обратно стоят на месте за порогом городских комнат улица академика Денежкина улица доктора Долларова переулок генерала Нищенского тупик * * * как заметны сегодня виды «виды видны» вынул папиросу из окна высочайшего 63 этажа вынул и воздух вывалился из небоскреба все задохнулись

Сегодня утром новый ясный сон особенный. У меня в руках была голографическая белая бумага с разными моими новыми стихотворениями. В зависимости от поворота и силы вглядывания можно было увидеть разные тексты, подлиннее, покороче, от руки и напечатанные. Их было очень много, в разных направлениях — вертикально, горизонтально, диагонально — и все они точно были написаны мной. Я чётко рассматривал собственные слова и даже начал во сне их переписывать, чтобы сохранить вне сна, но это показалось нелепым. Вынес только строчку зелёной ручкой маленькими буквами: «руслан договорняками».

На днях бегал по лесу там, где раньше только гулял. При беге место стало сгущаться еще больше, неровность, неподготовленность пространства стала сильнее бить под ноги. Cтал вспоминать, почему бег, почему именно этот спорт как-то закрепился? Отец вон хотел, чтобы у меня было плавание или кикбоксинг. Я сам лет с 14 пытался бегать, в подростковом возрасте абсолютно бессильно, потом продолжал попытки уже в Москве, тянул и тянул, вот привычка закрепилась, возвращается сама. Думаю, так совершается обрыв травмы. Когда мне было восемь лет, отец с мачехой сильно поругались, разъехались, меня срочно забрала бабушка, сняла квартиру рядом с лицеем. Через день я проснулся на новом месте, попытался встать и упал с кровати. Ноги не ходили. Это было ужасно. Я несколько дней заново учился ходить. Страх распада семьи ушел в колени. Сейчас, когда мне сильно страшно, колени тоже превращаются в вату всегда, идти становится трудно. Бег существует сквозь это, его колени всегда сильны, готовы к бодрости движения, уже перешли через страх. Поэтому теперь страх, наверное, уйдет в другое место.

Пытаясь найти новые истоки экспериментального искусства в Екатеринбурге/Свердловске, открыл книгу Евгения Алексеева про Екатеринбургские свободные художественные мастерские 1919–1923 гг. В рамках этих мастерских работали как авторы более или менее консервативные (типа скульптора Эрьзи, установившего на площади «Ваньку голого» или известного импрессиониста Туржанского), так и беспредметники/супрематисты или движенцы Петр Соколов, Анна Боева, мой любимый Александр Лабас. Мастерские были нужны, чтобы внедрить новые принципы обучения, совмещающие работу беспредметного с дизайном, научиться делать новую броскую пропаганду, украшать город, просто создавать образцы прогрессивного искусства. Начались мастерские ровно в период, когда город уже вчухал футуристов: по нему проехался Бурлюк, выставил массу диких картин (одна из них - портрет выше), вертелся, плясал, цокал, пародировал друзей футуристов. Вот одно из свидетельств: «В зале висело до 20 произведений непонятного содержания. Какой-то хаос различных предметов, наклеенных на холсте; например, кусок сломанной лестницы, голова собаки, кусок газеты, гриф от скрипки, расщепленный по слоям дерева, черные треугольники, оранжевые кружки и т. п. — в общем, какой-то винегрет. Что хотел художник сказать этим холстом — трудно угадать. Часть произведений лежало у стены зала, ученики школы развешивали остальные вещи. Посмотрел на необычную выставку, жуть взяла... <...>. Одно полотно ребята ставили к стене, вертели, перевертывали его и так и не смогли определить, где у него верх и где низ. Повесили по своему усмотрению. Вскоре пришел в зал сам автор Давид Бурлюк. Среднего роста, упитанный, волосы посыпаны сверху золотистым порошком бронзы. Яркая жилетка всех цветов радуги плотно облегала кругленькое брюшко художника. В петлице черного сюртука красовалась большая желтая деревянная ложка. Его спросили, правильно ли повешена загадочная картина. Бурлюк с улыбкой ответил, что повесили вниз головой, но это не беда, так она лучше смотрится, да и все равно народ ничего не поймет». *Тогда же Бурлюк провел вечер на звание «орла уральской поэзии». В мастерских же ставили не менее радикальные опыты: подвешивали материалы, раскачивали и преподаватель Соколов учил имитировать движение объемов в пространстве: «Подобные «аналитические» постановки, составленные из деревянных, металлических форм и предметов обихода, подвешенных к потолку». Практиковались там и кубистические раскладки лиц и поиск грязных неожиданных колористических решений. После одной из выставок мастерской был диспут, который прекрасно зафиксировал презирающий футуристическое художник-реалист Н. Сазонов: «Пролеткультовцы-футуристы вещали в наш адрес: — Вы — черви, ползающие на грязной земле. Мы видим за сотни лет вперед расцвет своего искусства; вы же — гниль... вас с вашим реализмом забудет новое поколение, мы же указываем путь к грядущему... Мы не оставались в долгу: — Ваши картины нельзя помещать даже в дом умалишенных, так как они принесут вред больным!» В 1923 году мастерские осмотрел Луначарский, написал про «футуристическую отрыжку», про то, что студенты заинтересованы, но процесс поставлен коряво и все начало реформироваться от авангардных поисков в сторону нормального прикладного иск-ва. Но мы-то знаем, что через 40 лет всё снова радикализуется. *В иллюстрациях работа Бурлюка, 2 Лабаса, Патрина (плакатная).

Вышла моя подборка в Mountains №2 со стихотворениями из уже вот-вот книги «Стихотворения Руслана Комадея» и комментарием Миши Корюкова: «Нарушения грамматической нормы, усиливающие интонацию, постоянно обозначают расстояние между говорящим и слушающим, между собой и собой же. Местоимения ведут себя как архивные документы, переходя из падежа в падеж, от одного лица к другому, решая задачи идентификации, принадлежности, может, в большей степени направленности — от «Ползу к себе» до «только в никуда». * * * На потолке огней не больше, чем меня. Мне не хватает дней. Мне не хватает для. Но если продохнуть И выкрикнуть навек. То перечеркнут путь, То изрисован снег. И пламя не болит. И ветер не свистит. Укройся, божий лик. Укройся, божий стыд. * * * Между снегом и светом стоит нефтяная стена, Прекращается день, и смыкаются пальцы домов. Я за горло держусь и себя выпиваю до дна. Как же душно дышать без воды, без дыханья, без слов… Вот во мне циркулирует пряная нефть и кипит, Опускаются пальцы, как стаи, глотают дома. Взгляд выходит слоями из дома: из окон-орбит. Как же мне не понять, что дыхание — это тюрьма? Расступаются пальцы, и свет наступает на тень, Нефть скребется за дверью и в горло обратно ползет. В душном доме болтается приторный взгляд без петель. Прекращается снег и уходит, а мне не везет. Сколько можно гадать, трепеща в нефтяной полынье? Гуща-гущей, а отсвет стекает по горлу-ножу. Милый дом, не скупись, дай чужое дыхание мне! Снег и свет, дверь закройте за нефтью. А я прослежу. * * * Изнаночные ангелы воистину живут, кидаясь круглыми камнями по ночам. Они молчат поодаль и кричат на звук, в дыхании их мокрая печаль. Не зря они напоминают мне собак. У них слюна до неба и шерстей края. Они растут как капли и белесая земля, когда светают руки, ангелы не спят.

В «Обсессии» Карри Баркера (2025) разыгрывается хорошо известный по фильмам 1980-90-х ход: молодой американец в стабильной реальности находит магический объект, легкомысленно вступает с ним во взаимодействие, расплачивается за это. Баркер доводит этот ход до небывалой интенсивности. По сюжету, Беар, влюбленный в свою коллегу по работе Никки, никак не может ей в этом признаться, вместо признания он покупает палочку «одно желание», чтобы Никки любила его как никого другого. Чтобы банальную драму об одержимости вывести на новый уровень, Баркер предлагает такую схему: Беар сам до конца не знает устройство собственного желания, чтобы его любили, и оно в этой неполной внятности погружается, как ртуть в градусник, внутрь личности Никки. Страшным оказывается это неосознанное желание, нечетко, коряво структурированное, которое цепляется за разные части психики и личности Никки, разламывает их, вступает в жуткие связи. Скажем, у Беара только что отравилась и умерла кошка, которую он точно любил, Никки-желание пытается ее помянуть, сделав к возвращению Беара поминальный алтарь с телом кошки посередине. Потом с ней же она сделает сэндвич, чтобы Беар не голодал на работе. Никки-желание не понимает невозможность такого проявления скорби в современном мире. Думаю, не понимает, потому что Беар вызывает очень древнее желание, тех времен, когда для приобщения могли есть тех, кого любят, времен жертвенного заклания и прочих символических обменов (см. работы де Кастру). С этой же древностью связан и пересказ Никки истории Гензеля и Гретель: она как бы рябит в истории любви, как и статусы сестринства-братства (структура отношений Никки Беара еще до заколдовывания была нестабильна). В один из моментов проявления древней речи Никки говорит о том, что связана даже не с тьмой, а с пустотой под ней. Это то измерение желания, которое самое страшное, мы не можем до него добраться, до него не надо добираться. Это бурлящее, безжалостное, яростное желание, вылезшее из сочетания невнятных проявлений чувств, невозможностей сказать прямо, из непонимания собственного. Безжалостен и финал: Беар не может терпеть неизбывную силу тьмы любовного желания и пытается покончить с собой (тем же, отчего умерла кошка). В этот момент Никки-желание загадывает желание, понятно какое: чтобы Беар ее любил. Это напластование приводит к смысловому и чувственному коллапсу. Безусловно, фильм этот нужно связывать больше не с традицией, о которой я писал в начале, магического наказания (от нее он только отталкивается), а с фильмами, где желание выжигает дотла. Как в «Империи страсти» Нагисы Осимы, где единственный способ прекратить это выжигание становится отрезать член.

+1

Пару дней назад шел по другой стране: через железную дорогу, кричащих собак, поле старого аэродрома, через разноцветную грязь гетто-района, где малые дети «букали» мне, через фермерские хозяйства, через просторные дворы, где ворота с каменными конями или львами, мимо сорных распадающихся гранатов. Общался с пастухами, пытались обмениваться шутками о вершине горы, куда я шел (Сукова-барсукова), обратно везли албанцы, рассуждали о том, что «река» под нами это «река» по-сербски, смеялись. Такое сквозное движение по региону позволило избежать стабильного переключения между языками как в городе: флюидное пространство говорения и понимания. С одной стороны, страшно остаться без речи, с другой, как здорово избавиться от диктата языка-языков и болтаться в корявых объяснениях жестах, в которых выстраивается маленькая коммуникация здесь и сейчас.

Неужели вы думаете, что искусство — это то, на что вы сейчас смотрите? Новая образовательная программа сообщества Музей Музеев «Неужели вы думаете, что искусство — это то, на что вы сейчас смотрите?» посвящена различным способам существования и использования текста в современном искусстве и смежных контекстах. Текст может быть важной частью художественного высказывания, медиумом критики и философской интерпретации, способом описания и осмысления выставки. В современном искусстве он существует в самых разных форматах — от поэтической речи до критических статей, кураторских текстов, редакторских материалов и заявок на художественные проекты. Программа объединяет художников, поэтов, критиков, кураторов, философов и редакторов, чтобы исследовать, как создаются, редактируются и функционируют тексты в различных контекстах, а также предоставить участникам возможность познакомиться с этими практиками не только теоретически, но и на собственном опыте. В центре программы — курсы-мастерские Егора Сафронова, Ивана Стрельцова и Анастасии Хаустовой, каждый из которых сочетает теоретические занятия с семинарской работой. В фокусе — производство и редактирование текстов, работа с различными форматами письма, включая использование ИИ, и освоение редакторских практик. Егор Софронов, редактор «Художественного журнала» и арт-критик, подготовил программу «К истокам и сути искусства в восьми сеансах и четырёх с половиной заданиях», которая обращается к философским основаниям художественного творчества и письма о нём. Курс критика и одного из основателей SPECTATE Ивана Стрельцова называется «Критика после постапокалипсиса». В его фокусе — мутации письма в эпоху эхокамеры, где все только и говорят о том, что правильно и одобряемо, под давлением общественных требований и принуждения к социальности, а также в условиях авангардистской химеры. Анастасия Хаустова, арт-критик и главный редактор SPECTATE, в своём курсе «Что такое хорошо и что такое плохо? Опыт письма и редакционной работы» сосредоточится на практических аспектах работы с текстами в сфере искусства и на редактуре независимого издания. Второй блок, посвящённый художественному использованию и созданию текста, включает лекцию Арсения Жиляева об истории и формах существования текста в современном искусстве, беседу с концептуальным художником Юрием Альбертом о его работах, поэтический семинар Руслана Комадея и встречу с Иваном Неткачевым, посвящённую тому, как искусство осмысляет отношения поэзии, алгоритмов и цифровой среды. А критик и переводчик Юлия Лежнина проведёт семинар по ключевым манифестам из истории искусства и расскажет о том, как менялась техника, а вместе с ней — и письмо.Этот блок рассматривает текст как открытое пространство игры и эксперимента. Третий блок программы посвящён редакторской и критической работе. Виктор Мизиано, Милена Орлова и Мария Кравцова — редакторы ведущих русскоязычных изданий о современном искусстве — расскажут о собственном опыте работы с текстами, принципах подготовки публикаций и устройстве редакционного процесса. В совокупности программа предлагает рассмотреть письмо как многообразную практику, в которой пересекаются художественное производство, критическое мышление, редакторская работа, поэзия и философия. Участники смогут познакомиться с разными подходами к тексту, обсудить их возможности и ограничения, а также попробовать себя в создании и редактировании собственных текстов. К участию в программе приглашаются все желающие. Мы будем одинаково рады художницам, кураторкам, критикам, редакторам и заинтересованным зрительницам. Стоимость участия во всей программе — 30 000 рублей. Оплату можно разбить на два этапа. Все занятия будут проходить онлайн (zoom) в вечернее время, записи встреч будут доступны участникам и участницам. По итогам курса мы планируем выпустить зин с подборкой текстов наших выпускников и выпускниц. Даты курса: ноябрь — декабрь 2026 года. Для записи и вопросов пишите Кате, сокуратору курса: @kaktakkatya В посте использована работа Ю. Альберта «Неужели вы думаете, что искусство — это то, на что вы сейчас смотрите?»

В рамках образовательной программы Музея Музеев «Неужели вы думаете, что искусство — это то, на что вы сейчас смотрите?» я прочту лекцию-введение в «Поэзию как науку ничтожества». Записывайтесь. Там обобщу опыт преподавания этой самой науки (сейчас как раз заканчивается курс первого набора), обострю теорию, расковыряю примеры — от лианозовского барачного копошения до уктусских переделок «птички все блевотина». Вообще понял, что все мои поиски последних лет — попытка определить это ничтожение, хоть как-то приблизиться к нему, описать. И, как всегда с теорией, я все еще бесконечно далек от ничтожащейся поэзии. Но стоит продолжать попытки, а то как же иначе.

Из цикла «Состояние смеха» / не умещается в животе кверху мехом пошел зверь кверху горлом открылась дверь / в зубы не смотрит цедит белый ты желтый пустой обернется ртом а не птицей / сами с усами ж-мы живы / на вокзале закона встреча и разлука отдыхают в капсульной гостинице / минуя меня минуя меня настанет я сил не хватит лис ухватит за бочок перебинтует ранку полижет настанет ложь только вынь да положь вынь да положь

№2. Mountain range Второй номер журнала Mountains открывает формат Mountain range. В этом выпуске представлены четыре самостоятельные поэтические подборки Руслана Комадея, Евгении Либерман, Вики Ломиворотовой и Кати Сим. Выпуск попытался создать пространство сосуществования разных поэтических голосов, связанных общей языковой средой и возможностью взаимного прочтения, с собственным опытом, интонацией и способами организации текстов. ...так остаемся мы самими собой, пока к самим же себе привязаны, как корабль Тесея... — Евгения Либерман …кто же не любит быть ошеломлённым. заковыряйте меня в столовую гору, защекочите древесным шипом до призрачного опьянения… — Вика Ломиворотова …Я смотрю как в твоём терминале появляются строки Переливаются, как мальки в тёмной воде… — Катя Сим …Всё небо раскурочив на детали. Пойду его обломки подниму… — Руслан Комадей

После ясных снов с повторяющимися оболочками — я несу кота лечить, я здороваюсь с другом, я прощаюсь с бабушкой — стало понятно, как пребывают внутренние пейзажи. В одном из снов мы снова с моим другом Лешей были в 2012 году, создавали группу, новые свои языки для музыки, текстов, имен — всё создавали. Мы стояли у балконного окна. На улице был холодеющий от осени садик. Эти пейзажи просвечивают сквозь друга друга. На работе я ощутил это сегодня, сверяя тексты по двум экранам. Сквозь пейзаж сада тагильского может проступать зал квартиры Туренко с приступкой, чтобы обедать под телевизор, за ним — квартира прабабушки на Кедре, где я впервые увидел чудо. Наслоенность внутренних пейзажей — это подушка психики, защита внутренностей памяти от распада, лучшая опора.

Николай Заболоцкий Дума В лесах далеких молодых ложатся спать большие ночи, у них наплечники из кружев, и ноги в белых лепестках. Они нас любят — кто их знает? — они поспят дубровным сном, потом придут. Мы им расскажем свои позорные дела. Лежат в гробу наши дела, свечами тлеют наши пальцы. Гляди! Гляди! Когда же я в моих трудах орлом пребуду? Так знаки разные висят, картины замыслов дорожных, их промывает ветерок, и вечерок ему помощник. Приди, мой ночь! Ведь ты была, и Пушкину висела сверху, и Хлебникову в два ряда салютовала из вагона. Как я глубок — больной, печальный, голубок гладить я хочу, приди и лобызай тихонько мою младенческую грудь. Приди, мой ночь! На этом мире я чудным вымыслом брожу, гляжу в стекольчатые двери, музыкой радуюсь, дыша, сжимаю белые колени в пылу полуночного бденья, приди мой ночь! Мне стало больно, что я едва-едва велик. Ох, сердце, самое хорошее из самых нежных уголков, тебя не слава успокоит, тебя не сон развеселит; лежат в гробу наши дела, они созвездьями влекомы, они на громких лошадях в санях торжественных поедут, — уж там вдали Святая Горка, и псковских башен суета, и долгодневная дорога под песню грустну ямщика. Ездок посажен набекрень, не ест, не пьет — молчит всю ночь, проказы на поля готовит и всяки бедствия сулит; уж он тихонько умирает и трудным голосом твердит: — Приди, мой ночь, я очень жажду твоей младенческой груди! И вот, моленью тихо внемля, духовная приходит ночь. 11.IX.26.