нет было

Николай Заболоцкий Дума В лесах далеких молодых ложатся спать большие ночи, у них наплечники из кружев, и ноги в белых лепестках. Они нас любят — кто их знает? — они поспят дубровным сном, потом придут. Мы им расскажем свои позорные дела. Лежат в гробу наши дела, свечами тлеют наши пальцы. Гляди! Гляди! Когда же я в моих трудах орлом пребуду? Так знаки разные висят, картины замыслов дорожных, их промывает ветерок, и вечерок ему помощник. Приди, мой ночь! Ведь ты была, и Пушкину висела сверху, и Хлебникову в два ряда салютовала из вагона. Как я глубок — больной, печальный, голубок гладить я хочу, приди и лобызай тихонько мою младенческую грудь. Приди, мой ночь! На этом мире я чудным вымыслом брожу, гляжу в стекольчатые двери, музыкой радуюсь, дыша, сжимаю белые колени в пылу полуночного бденья, приди мой ночь! Мне стало больно, что я едва-едва велик. Ох, сердце, самое хорошее из самых нежных уголков, тебя не слава успокоит, тебя не сон развеселит; лежат в гробу наши дела, они созвездьями влекомы, они на громких лошадях в санях торжественных поедут, — уж там вдали Святая Горка, и псковских башен суета, и долгодневная дорога под песню грустну ямщика. Ездок посажен набекрень, не ест, не пьет — молчит всю ночь, проказы на поля готовит и всяки бедствия сулит; уж он тихонько умирает и трудным голосом твердит: — Приди, мой ночь, я очень жажду твоей младенческой груди! И вот, моленью тихо внемля, духовная приходит ночь. 11.IX.26.