введение к отсутствующему

Если серьезно, то социальность Льва Николаевича нам трудно понять, потому что он сельский дворянин, помещик - сквайр, юнкер, барин, пан. А это ушедшая, к общему счастью, натура. Чиновники с офицерами никуда не делись, даже аристократы в целом встречаются, а эти вот вымерли. Сразу, как только у государства появились квантум сатис грамотные люди для осуществления административных функций, а также современные средства транспорта и связи. Поэтому мы сейчас не очень знаем, что это такое, точнее не очень чувствуем. А они между прочим высоко в пищевой цепочке стояли - прямо под аристократией, в которую легко переходили при случае. Ну и всякие там чиновники с офицерами могли о превращении в помещика только мечтать - по итогу удачной карьеры, если пограбить получилось или на деньгах жениться. В случае с Толстым все дополнительно затуманивается особенностями устройства Российской империи, в которой, с одной стороны, вроде как есть официально единое дворянское сословие с не очень заметными для современного человека внутренними статусными различиями, а с другой - титулы не были обычно привязаны к земле и наследовались всеми детьми, что приводило к сильному обесцениванию. В той же Англии ЛНТ был бы десятым или двадцатым в очереди на титул. Что не мешало бы ему быть сквайром и почти наверняка - членом парламента. И да, лошадничество - это очень помещическая штука. Намертво прикрученная к этому мироощущению.

желай я кратко обрисовать масштаб и размах русской интеллектуальной истории – - я бы просто указал на столкновение Толстого и церкви – - где ни одна сторона не уклонилась от спора и договаривания до предела, до оснований – - это не никчёмный спор Бруно – и не тактическое столкновение Галилея – - это битва об основаниях – - где за каждой стороной – своя правда, и что намного важнее – правда неотменимая, где русский сюжет оказывается мировым, здесь это случилось, здесь сумели – к счастью или несчастью, дело десятое, но… - так уж сойтись – чтобы не разминуться, сколько сил не прикладывали – - это к разговору о значении русской философии, русской интеллектуальной истории… - - что ни делай, но что по сравнению с этим иные споры?.. – - это ведь если куда и возврат, обращение – то к Вормсу – в сплетении мировой истории – - где буквально следующий момент сменит декорацию, переменит сцену и объявить другой акт большого действа – - который участник-зритель по наивности чтит пятым, хоть то, возможно, лишь четвертый, пауза перед финальным разрешеньем

и очень приятная новость для калининградцев -

в воспоминаниях Бебеля есть довольно любопытное антропологическое – - о том, как была устроена их семья: - напомню, он – сын прусского унтер-офицера, из Познани – - отец его, как и его брат, оказались на Рейне вследствие Польского восстания 1830-31 гг., когда правительство приняло решение разместить познанские части на западе своих владений – и, напротив, передислоцировать на восток те части, что комплектовались из выходцев из Рейнских провинций – - мать Бебеля из более состоятельной семьи, из гетевского Вецлара – там, где страдал молодой Вертер – - от этого брака – четверо детей, Август – старший из сыновей и второй ребенок: сестра его, первенец, умерла в раннем детстве, довольно рано умер и самый младший брат, а второй, погодка, с которым они вместе росли, умер до совершеннолетия – - основная причина смерти в семье – чахотка, от неё умрет и отец с дядей, и мать, и брат-погодка – - отец умрет в 35, не выслужив пенсии – и здесь, что весьма любопытно, как черта старого порядка отношений, на ней женится его брат – давая им возможность оставаться на месте – - но и он вскоре умрет, всего на два года пережив брата – - и тогда матери с двумя сыновьями придётся перебираться в Вецлар – к сестрам, где их хозяйство даст возможность скудного, но существования

📚Уже завтра, 21 октября, ждём вас на второй лекции цикла Андрея Тесли «Толстой. Шесть этюдов». В этот раз будем говорить о произведениях, которые принесли Толстому первую славу, и вообще литературном мире 1850-60-х годов. Как он мыслил себя в эти годы и отчего вскорости решил распроститься с литературой (в первый, но далеко не в последний раз). Автор - Андрей Тесля, к.филос.н., доцент Института гуманитарных и социальных наук БФУ им. И. Канта. Начало в 18.30. 16+ Вход - 300 р. Билеты - на сайте музея. 📍Дом китобоя, пр-т Мира 9.

есть расхожее утверждение: “книги должны окружать тебя только те, что нужны, что нужно пространство, быть вне этого вороха” и проч. - - может быть и так для кого-то - - то есть, сказать всерьез - уверен, что для какого-то типа людей это именно так, не спорю и признаю - только это совершенно не универсальная вещь, для многих - другое - - вот теперь впервые читаю воспоминания Бебеля - книга эта стояла на полке и смотрела на меня последние 25 лет - я все думал, что надо бы, стоит, так она и появилась - как та, за которую примусь - - но дальше много чего, а потом - еще больше - - и она все стояла - - и можно сказать - что - - стояла напрасно - - но нет, она стояла как напоминание, как то, что непрочитано, но что собирался и что до сих пор в намерении - - домашняя библиотека - это никак не собрание того, что “нужно здесь и сейчас” - это, пожалуй, идеальная библиотека в рабочем кабинете, тот стеллаж, что стоит у тебя за спиной в университетском кампусе - - а домашняя - во многом из книг, что ты надеешься прочесть - - ведь каждая книга еще и требует своего - собственного, только ей присущего, момента - - нет, прочесть можно и иначе, в другое время, по принуждению - в том числе принуждению самого себя - но тогда намного меньше шанс, что встреча случится - - это будет лишь “информация”, принятие к сведению - - “эта книга - о том-то, устроена так-то...” и проч. - совершенно поверхностное, то, что можно узнать и не читая - - а книга требует своего времени - и это еще и значит, что когда этот момент случится - она уже должна быть, тебе остается взять ее с полки, почувствовав это - и окунуться - - или понять, что нет, не то, не сейчас - и отставить, положить на место, чтобы вновь распахнуть страницы десяток или два лет спустя - и вдруг пережить счастье: да, именно сейчас, все верно... случилось

а тем временем - поговорили с Германом Кораевым, выпускником нашего университета, здесь же и диссертацию писавшим, о Михаиле Бахтине - герое его многолетних исследований

«Мы расселись по берегам Средиземного моря, как лягушки вокруг пруда», — говорили о себе древние греки. Между тем в этом образе спрятана целая философия истории, которая оказывается чередой вызовов и ответов. В новом письме к дочери философ Андрей Тесля объясняет главный механизм истории. 🌐 Читать на сайте Подписывайтесь на СТОЛ в Telegram

и вновь - письмо к дочери, на сей раз о лягушках у пруда

вообще – мой идеал педагогики – - где-то между иезуитами и отцами Пор-Рояля – - полагая пагубным как выстраивать систему оценок и конкуренции, рейтинги – так и отказываться от неё – - и каждый из подходов почитая во многом обоснованным, хоть, в силу слабости человеческой природы, полагая подход Пор-Рояля намного худшим – - ведь человеку – в том числе и маленькому – свойственно останавливаться на том, что есть – - невроз должен быть внедрен, сам собой он не появится, здесь потрудиться нужно, не всякая семья справится достаточным образом – - но, коли уж начал об идеале – - то, конечно, это именно невроз – перевести из внешней состязательности в неудовлетворенность собой при презрении к миру – - в стремление изменить, превзойти, переделать – себя – а не перескочить через голову другого, подобно скаковой – - кажется, тот идеал, который и имел в виду Пор-Рояль…

ну, как ни странно - а сто!

простите – я совсем о старом, давно «проехавшем» - но вот попалась на глаза очередная передача с очередным видным человеком из российского мира 1990-2000-х – - и даже не столько подумалось, сколько почувствовалось – - то есть насколько должен был распасться тот мир, быть изъеденным изнутри – - чтобы одни из заметных лиц тех лет – нет, не просто оказались выкинуты за пределы, а, будучи вовне, говорили о том, как стереть с лица земли те места и те города, где сделали себя – - и нет, о перемене мыслей здесь говорить не приходится – вся «та» жизнь была способом обеспечить себе возможность жить «не здесь» - - открепиться, как крепостной, думающий лишь о том, как наскребсти на вольную – - впрочем, переменились ли что внутри – трудно сказать, судя по тому, что я знаю – нет, только «порча», как говорил Павловский, вошла ещё глубже – - и есть ли возможность обжить наши места – не знаю, ведь что надрыв «любви к отечеству», что ненависти к нему же – - все надрыв, все однородно – да одно и есть, даже если не вдаваться в подробности персонажей – - и если что и хорошо, так это то, что персонажи, столь явно стремящиеся вовне – ушли из публичного – - а если что и плохо – так то, что все нацелено на то, чтобы на следующем витке встретить ровно то же – - ведь надрыв рождает надрыв – - и вся надежда на воевавших и переживших сами, собой – - поскольку там не о словах, вполне взаимозаменимых, а о действиях – - впрочем, ничего приятного и в этой надежде нет, но в сравнении с гнилью и порчью – все: надежда

Telegram doesn't show this post on the web. Open it in Telegram to see it.

📚Дом китобоя приглашает в среду, 21 октября, на лекцию Андрея Тесли «Молодой Толстой: первая слава». Встреча пройдёт в рамках цикла «Толстой. Шесть этюдов». Толстой ворвался в литературу в середине 1850-х, после «Детства», «Отрочества», «Юности» и «Севастопольских рассказов» сразу же был признан одним из перворазрядных русских писателей. Каков был тот литературный мир, где Толстому было отведено одно из первых мест? Кем он был в глазах писателей и читателей конца 1850-х – начала 1860-х годов? Как он мыслил себя в эти годы и отчего вскорости решил распроститься с литературой (в первый, но далеко не в последний раз)? Об этом и пойдёт речь на предстоящей лекции. Автор - Андрей Тесля, к.филос.н., научный руководитель Центра исследований русской мысли ИГН БФУ им. И. Канта. Начало в 18.30. 16+ Вход - 300 р. Билеты - на сайте музея. 📍Дом китобоя, пр-т Мира 9.

История — это не только то, что произошло. Это ещё и то, как мы объясняем прошлое и выстраиваем его в единый рассказ. На лекции «Как устроена русская история?» историк Андрей Тесля разбирает, как формировались представления о русском прошлом и почему разные историки предлагали разные схемы его осмысления. В коротком видео — несколько вопросов и идей из лекции. Полная запись уже доступна: VKвидео YouTube Rutube

поучаствовал в славной подборке рекомендаций от Ad Marginem'а

и конечно – педагог из меня никакой – - отчего и тянет, наверное – как в новое, интересное, незнакомое – где нет готового, где все проблема и удивление – - соразмерное с удивлением ученика – - у Малой славно получается с вычислениями, она любит числа как таковые, их комбинации – и не любит задачи «практические», «сколько кур-несушек..?» - - там она зримо тупеет – и не знает что делать, ведь реальность столь многообразна, какие именно куры, что именно происходит, отчего они собрались именно из коленкора шить халаты и как тот «коленкор» на деле выглядит? – - а я в отчаянии начинаю объяснять это через алгебру, через деление как «операцию обратную умножению», и что условие задачи надобно представить как умножение с одним неизвестным, а потом – обратить, что даст нам деление – - учитель и ученик соразмерны друг другу в своей неспособности

кстати – мало что так понимаю, что периодически повторяющиеся педагогические «зигзаги» Толстого – - то есть будь моя воля и не будь это нынче так регламентированно, требуя сертификатов и дипломов – - с радостью бы бросил все на пару лет – и пошёл учить крестьянских детей преподавать в начальные классы – - это ли не счастье?! при всех понятных сложностях. видеть воочию многообразие способов мыслить и чувствовать – видеть открытия – и страшные сложности перед вроде бы элементарным – одновременно понимая, отчего эта «элементарность» лишь кажущаяся, как могут быть устроены те вводные, из которых это столь «простое» никак не собирается – - и как оно зачастую не собирается, а лишь заучивается, диктуется, становясь привычкой – и никак не понимаясь изнутри – - нет, конечно, на всю жизнь обречь себя на такое, да даже на десятки лет – буквально проклятие, достаточно посмотреть, как даже на фоне университетских – педагоги начальных классов «со стажем» буквально каждый первый – персонажи несколько «поехавшие», говоря максимально осторожно – - а вот пара-тройка лет, как у Толстого – да, это счастье – после чего отчаянно бы хотелось вернуться к иному, былому, с новыми силами – и совершенно новым чувством, когда каждое знакомое слово звучит иначе, опытом тех, кто сами слова и слова на бумаге соотносит в первый раз и для кого половина слышимых им слов – новые…

а тем временем - продолжаем неспешные беседы в библиотеке БФУ - - и на сей раз вновь с Дмитрием Вебером (РНБ, МГПУ), а беседуем с ним об описании погребальной процессии кюрфюрста Бранденбургского - и вообще о подобном типе изданий

кстати, в обычном беглом изложении биографии и духовного становления Толстого – останавливаясь на Руссо, невольно относят его к ранним временам – - этому способствует и цитата из самого Толстого – вот только она, известная – - «Я прочёл всего Руссо, все 20 томов, в том числе "Словарь музыки", я более чем восхищался им – я боготворил его. В 15 лет я носил на себе медальон с его портретом, вместо нательного креста. Многие страницы его так близки мне, что мне кажется, что я написал их сам» - - это, во-первых, очень поздние слова, 1901 года – и, во-вторых, его слова М. Бойе, парижскому профессору русского языка – - и, опираясь на них, обычно эти 20 томов и «Словарь…» относят к тому самому возрасту, когда Толстой носит медальон с Руссо – - но вот его собственный дневник – говорит другое, а именно, что за обстоятельное чтение Руссо он принялся в 1852 году на Кавказе, уже практически закончив «Детство» - - так, из записей от 24 июня – 11 июля мы узнаем, что Толстой читает «Исповедь», 27-29 июля – «Исповедь савойского викария», 2-го, буквально в момент завершения работы над «Детством» - принимается за «Новую Элоизу», а 11 августа, обращаясь к самому себе, велит – «читать "Contrat social"» - - Руссо приходит к Толстому после Стерна и после Юма, за чтением которого он открывает пользу истории [примечательно, что все годы учения в университете по «общей истории» он получает весьма неудовлетворительные баллы, а на Кавказе, после Юма, принимается и за «Историю крестовых походов» Мишо, и за Михаловского-Данилевского, тут же, как у него это в обычае – задумывая написать «истинную, правдивую историю Европы нынешнего века – вот цель на всю жизнь»] – - так что не знаю, носил ли 15-летний Толстой медальон с Руссо – - но тома его он прочёл один за другим сильно позднее, уже 24-м году жизни – и уже после того, как сделался писателем – хоть ещё в тот момент и не зная, удался ли первый шаг – - бандероль с «Детством», сопроводительным письмом и деньгами на обратную отправку, коли рукопись не подойдёт – несется в Петербург на почтовых, на Литейный, в квартиру Некрасовых-Панаевых, контору «Современника», а он велит себе прочесть «Общественный договор»