Дефект Кулешова

Верно, вы не в журнале. Ваши тексты, признанный минюстом иностранным агентом Олег, рано или поздно выйдут, надеюсь, где хотите. Вы все ещё преступно талантливы, для таких любое время — местное, таким редакторы должны обозначать дедлайны словом «вовремя». Я вас читаю лет 10. А Россия, наша страна, разлиновала морщинами лицо Сокурова, чтобы туда все концепции влезли, ваша в том числе. Он имперец? Больше скажу — хитрюшка, потому что и перед корреспондентами «Космо» поиграет желваками, когда разговор упрется в гражданский долг и бедного-бедного Б.Н. Ельцина. Это ведь люди от большого одиночества в СНГ всерьез относятся к правам человека и городским проблемам. Тут речь об одиночестве, прежде всего, творческом — а оно у А.Н., кажется, как у раненого дикого зверя в Тайге. И художественная интуиция подстать. Если с ней не то что даже не совпасть, если её игнорировать — бесполезно вглядываться в разрывы между авторской оптикой и стратегией публичного поведения. «Тетралогия власти», да? Вот Ленин ободранным кузнечиком страдает в Горках и вам кажется попеременно жалким и умильным. Это пока вы выбираете смотреть фильм «Телец» как историю организма(-)визионера, синхронно пожираемого с двух сторон — со стороны жажды власти и жребия смертного. Но не думаете же вы, что фильм не смотрит вас? Вот, скажем, искаженными — специальными линзами — пропорциями садика, солнышка, Сталина. Или мыльнорыльной серо-зеленой гаммой. «Это проекция болезнетворного сознания героя» — скажет ваш собеседник по недавнему стриму, некогда кинокритик, превративший свое бытие одновременно и в ожидание звонка с бесконечного урока МХК, и в предлог позлить Л. Аркус. Он не ошибается, просто фильм быстро ставит его самого на паузу: моральный авторитет Сокурова перехватывает у чувства юмора Сокурова бразды правления настроением городского интеллектуала. А.Н., да, своего рода комедиограф: это особенно заметно по 21-му веку, «Александрам» и «Сказкам». Смешно все и в «Тельце», где опосредованные миазмами изображения диалоги Арабова похожи на переведенную туда-обратно удмуртскую поэзию. Туда-обратно Сокуров и Гитлера вворачивает-выворачивает сломанными «голландскими углами» (парафразами комического несоответствия Адольфа масштабу) в «Молохе». На Хирохито живого места не оставляет, потому что тот выкраден из анимации Уолта Диснея 1940-х (император молчаливо глядит на Луну, это почти Микки Маус в «Фантазии»!) и помещен в историческое событие, которому он не впору. Это все такие шутки — ернические и антиколониальные. В эти фильмы, конечно, влезает и моральный релятивизм, и стокгольмский синдром (утопленный в саунд-дизайне чаще), и обида. Но фильмы, когда на вас смотрят, не стесняются быть самопародиями. Сокуров столь же Хирохито, сколь вы — Михаил Горбачев. И это очень круто. Удивительно, что уже упомянутый ваш собеседник, всегда столь чуткий к порядку слов, не намекнул, что прямой — для художеств, обратный — для интервью. Или наоборот, просто они друг друга не взаимоисключают. По крайней мере в случае с Сокуровым — королем, который себе в шуты прозорливо нанял себя же. Олег, у вас есть, я знаю, в товарищах Борис Нелепо. Он же вам смог объяснить, почему Шульгин проиграл в пух и прах Эрмлеру (и стоящему за ним конкретно, не за ГОСКИНО, эстетическому проекту). Правда разве настоящие критики меньше понимают в моральном банкротстве, чем культурологи, некогда пишущие в толстые искусствоведческие журналы про «корабли для дураков»? Может, позволю себе с вами подискутировать, кинокритикам надо не в политобозрение идти — а обратно в практическую синефилию? Главное ведь даже не куда, а откуда: от подсчетов невыданных ПУ (на это нам всем хватает одного и достаточно в этом профессионального человека) и от выдачи российским режиссерам — задним числом, не глядя в экран, — мотивировок. Скажем, обратно — к языку?

Смотрю этот фрагмент, где видно невооруженным взглядом, как нечто болезнетворное внесло коррективы в отношения между камерой Звягинцева и пространством, между объективом и манерой актерского существования И вспоминаю два фрагмента. Беньямин о Прусте: Врачи были бессильны перед этой болезнью. Однако сам писатель обдуманно поставил ее себе на службу. Он <…> был безукоризненным режиссером своей болезни. <…> Эта астма вошла в его искусство, если только не была создана его искусством. Его синтаксис формируется ритмично, шаг за шагом, в соответствии со страхом задохнуться. А его иронический, философский, нравоучительный самоанализ является вздохом, с которым отлегает от сердца кошмар воспоминаний. Но в большей степени этим угрожающим, удушающим кризисом является смерть, присутствие которой он ощущал непрестанно и больше всего тогда, когда писал. Елинек о Томасе Бернхарде: [Бернхард] записывал под диктовку своего больного тела и сохранил себя в письме, как если бы ему приходилось каждый день снова и снова производить само дыхание, за которое больному человеку всегда приходится бороться, на фабрике собственного тела. Не случайно этот поэт был поэтом речи (а не письма). Болезнь легких, пережитая им еще в юности, исторгла из него великие тирады, ставшие его произведениями. Я говорю, следовательно я существую. И пока я говорю, я жив. Наконец, вспоминается советская печатная пресса о метаморфозах, свалившихся на Тарковского, который уехал работать за рубеж. Цитировать дословно не буду, если вкратце — Андрей Арсеньевич, дескать, простыл, поменяв языковую и культурную среду. Теперь зодчие видели фантомную боль на том месте, до куда камера, панорамируя, не дошла; чувствовали, что на переднем плане встаёт, как кашель в горле, фигура умолчания. Я раньше это читал и считал надумкой. Если в словах Беньямина и Елинек есть свист истины, то советские журналисты, казалось, всего лишь заняты дешевой проекцией собственных комплексов, прошедших через сито самоцензуры и рессентимента. Но теперь я сам никак не могу развидеть в той условности, что была спутницей всех без исключения фильмографем Звягинцева, что-то новое, болезненное. Рассуждения о том, как Андрея Петровича перелопатила хворь (надеюсь, он в порядке), заставив того хмуриться в кадре crash dummy-моделями, считаю спекулятивными. Но что-то же со мной произошло. Со мной, видящим в обрывке (в одной дохлой минуте) интонации большого русского режиссера комок сметаны. Может, я и тут, как в «Двух прокурорах» Лозницы, в этой узаконенной притчеобразностью стиля степени условности вижу сомнения автора в моем существовании? В праве моем мыслить себя, как субъекта, принадлежащего не только нарративу катастрофы, но и прописанного в собственных буднях. Где вокруг — не Музей «ГУЛАГа», а десятки талантливых молодых людей, которые разговаривают надеждами, а не сквозь свисающую со рта вермишель несчастья (десятки талантов тут волевым усилием пихают поголовное несчастье поглубже — последствия будут страшными, но, может, талант спасет….?). В конце концов, оправдывать себя чужим талантом — низость. Брошу это дело и пожелаю Звягинцеву снимать кино политически, поэтически, как угодно. Но не оправдательно.

+1

Сковырнул до титров «Лотофагов» (2011) Александры Маккендрик. Всё, что хотел увидеть, понять — зачем дорога невинных и вяленных скукой райских птичек-тусовщиц обрывается Джельсоминой? Главная героиня фильма — человек без кожи, бродячий сюжет о божьем одуванчике, забродившем в конопляном поле. Будь напротив кожа без человека, Элис — британская пай-герл с лицом участницы пятого состава группы «Ранетки» и фигурой аля героиновый шик — нашла бы, о чем промолчать. Но пока что рядом черно-белыми сутками праздношатается «поганая молодёжь». Т.е. живой, но не отзывающийся на пальпацию организм, распространяющий латеральными движениями breakfast club. Маккендрик навьючила на своих друзей обаяние безвременья. Заставила тех топтаться между двумя соснами — столиком в кафе, где любая рассадка рассудочна, и ванной, в которой водка жжет промежности без разбора. У мальчиков одинаковые прически, а у девочек ординарные пристрастия: шоплифтинг от безделия, ручной лемур под одиночество, гимнастические обручи для тоски по исступлению. Чтобы прошмыгнуть в собственное тело, фланируя между бокалами с шампанским и чьим-то овердозом в уборной, веселые ребята практикуют защищенный отсутствием эрекции секс. Есть тут даже такая актриса, востребованная ровно на один сблев: после фразы «Меня от вас тошнит!», подвыпившая брюнетка спускает Брют на ленящуюся в позе наездницы подружку — и пропадает насовсем в затакте. Бл….тво-разврат? Видите ли, вписка по Маккендрик — филиал новогодней елки. Виной всему и несколько аутичная манера актёров играть разложение, чтобы на выходе, на крупняках добиваться едва ли не ангельской чистоты взглядов. Виной всему и отсутствие смартфонов в кадре: им же даже ловить нечего, сети нет, раз уж схема эвакуации ведёт к признанию в дедушке морозе бабушки воспитателя. Кнопочный телефон — залог сенсорного детства и помеха для родного района, который с возрастом — твоим — грозится разрастись до — не твоего, чужого — города. Элис надоедает быть Питером Пэном, она идёт на актерский кастинг. Как всякий ребенок обходится и на нем без промежуточных состояний: либо инертно бубнит текст, либо ударяется в мыльную оперу. Этот нарочито нескладный монохромный эпизод окончательно заключает в рамку картину детско-дружеских связей. Вообще, параллелей с фильмом Сони Райзман, казалось бы, пруд пруди. Здесь и краткость дистанции между счастьем и томлением, и флюидность элементов мамбл-кора, и настолько псевдо-, что макро-документальность, и тоска по потерянному в утраченной юности поколению. А вот разница столь мала, что становится существенной. Маккендрик подчас кринжово снимает с рук одни и те же проходки, монтирует соседние по крупности планы, бросается атональностями и забывает гасить в новом эпизоде звук из диегезиса предыдущего. Но и нисколько не стесняется фешенебельных источников вдохновения: вовсю цитирует фотографии Питера Линдберга и Хельмута Ньютона, повторяет мизансцены за ранним Кассаветисом, напяливает на героев айтемы от Вивьен Вествуд и болеро от Арис Толлис. Режиссер, значит, позволяет пресыщенности делегировать свою поэтику классикам, а себе позволяет увидеть в «кухонной раковине» ерундовость. Потому что разрешает Гластонбери быть фестивалем «Нашествие». Здорово, что у нас есть мною оч любимые «Картины дружеских связей» и горько от того, что в российском инди-кино есть глобальная заторможенность. Как следствие зажатости, скованности, ведущей к излишкам огранки. Поэтому, скажем, «Здесь был Юра» недомамбл-корит, а Роман Михайлов только к 7 фильму нащупывает свою истинную, глубоко интересную и предельно интенсивную шизику (тут похвалим детально!). Совершенство картины Маккендрик — в смелости авторов перед лицом богатой на изъяны достоверности. Последняя не просит фоны чистить или ракурсы обтесывать. Она ждёт режиссера в самоволке. Уместно подытожить вопросом, который героине задают ближе к финалу «Лотофагов»: «Что ты здесь делаешь? Ты разве не должна быть влюблена?» Российское инди-кино, ты разве не должно бросить себя бояться?

Посмотрев вчера перед сном «Нежный возраст» Соловьева, я расстроился, что не все режиссеры вообще способны на прямохождение. Но походку этого лучшего фильма на свете итак не повторишь. Что же тогда делать, если соберешься правдиво — а тут правда святая и единственная, поэтому одинокая — поговорить о молодости, любви, ста днях после чего угодно, кроме детства? О стране, в которую ты даже просыпаешься не всегда, что уж там до купли/продажи последней рубашки? В общем обо всем, что стыдно осмеивать и необходимо вырвать из кавычек темных двадцатых. Исчерпывающе, давно и по-хорошему контр-корректно написала Зара Абдуллаева. Все, что может безголовый критик эпохи заискиваний перед Ц/А онлайн-кинотеатров — предложить концепт сиквела/ремейка/вбоквела. Ход первый — сценарий пишется на рандомном языке программирования, чуждая семантика помогает избежать параллелей между Чечней и домом профсоюзов, у героев нет смартфонов и есть хотя бы сымитированное чувство человеческого достоинства. Уже очевидно, что нолики и единички про нравственность понимают больше, чем старый-добрый русский язык. Ход второй — основной каст составляют Максим Осейкин и его друзья, чуваки из студии малобюджеток #ричардфильм, словом все те, кто снимает остросоциальные тик-токи с механизированной актерской игрой и с банками ЛитЭнерджи в кадре. Чтобы не было и намёка на пластику, флуктуацию, акценты, диапазон. Потому что сейчас нежнее возраста только интенсивность его проживания; лучший янг эдалт отводит пол-страницы под заметки читателя, в которых тот может яростно бороться с нарративом. Чем менее грузными окажутся характеры, тем проще нежному возрасту по эту сторону экрана будет победить. Ход третий — всё, что касается непосредственно киноязыка, делают генеративные нейросети, воспитанные действовать от противного. Жаль, что противным в данном случае выступит великий русский САС, но это активная позиция — динамического и развернутого игнора репетативности, рапида, операторского остранения, джей-катов и прочего добра, посредством которого режиссёр увидел — и, придав ритм, воспел — юность. Чем менее тучным, читай — элегантным, окажется визуальный ряд, тем проще будет сбиться на наносное и в универсальной стерильности почерка приблизиться к сути времени, в котором живем. Времени, которому не нужны Сергеи Соловьевы, но в котором подлинное (так и надо, если оно проигрывает всему и вся по гамбургскому счету) востребовано как никогда. Ход четвертый — печатать на постерах кляузы авторства крупных тг-каналов со смешными названиями. Чтобы на индустриальных пати и деловых программах взрослые мужички-блогеры говорили, что соплякам такая пошлость не нужна. Слава медиа-полю, что у нас полно лидеров мнений, чья похвальба — анти-реклама. И наоборот. Если вам кажется, что я предлагаю опошлить наследие Соловьева и произвести на свет постмодернистского мутанта — это не так. Я лишь хочу на голову стряхнуть пепел, оказавшись на том самом перекрестке истории, где самое честное — в принципиально нерукотворном, в благородном желании не подпез..вать большому нарративу, предлагающему интонировать, когда надо экранировать. Пафос великого соловьевского фильма — во, цитата, всем, что хотелось бы забыть, слегка припоминая. Чтобы избавить любое новое прочтение от великодушия по отношению к зрителю, надо просто представить, что «нежный возраст» может прийтись на вульгарность. И иметь право бунтовать против неё ничегонеделанием.

Главный венгерский auteur райт нау (Мундруццо, Эньеди простите) в Россию заявится с фильмом про курочку. A-One, браво, вы манифестируете! На днях напишу про сладкую шизику Пальфи обстоятельнее.

+4

Про эту гениальную вещь все всё поняли и написали давно, так что теперь можно подоткнуть каждый кадр как одеяло. И так и не смочь эту магию высмотреть до самых ее пределов. Эх, сколько же таких спектаклей-декупажей в противоестественных ракурсах снится барону ежедневно — и без меня :((( Twixt, Коппола Фрэнсис Форд.

Кино и танцы. Два анонса, звучащие степ бай степ. 16 мая участвую в обсуждении работ, снятых по итогам совместной кинолаборатории Фестиваля современной хореографии Context. Diana Vishneva и Центра «Зотов». Вместе с кураторами — оператором Александром Микеладзе («Зоология») и хореографом/перформером Лараном (актер спектакля «Чёрный монах» в Авиньоне и участник концертного тура Хаски) — обсудим пять небольших фильмов, в которых, твердо уверен, будет пластика, высказывание, настоящее. Регистрация бесплатная, по ссылке. 20 мая встречаемся в «Иллюзионе», чтобы посмотреть и обсудить фильм Романа Михайлова «Пока небо смотрит». Уже писал подробно, как картина о современных танцорах унесла с собой пробоину в моем сердце, а зачем откладывать повторный аффект? Спасибо K24 за приглашение, билеты все тут. Дотанцевался как медведь до плоскостопия на языке.

Начался Каннский период, но нам ничего, у нас слезливый. Зарыдал вчера впервые за долгое время. На рилсе с финалом мультфильма «Все псы попадают в рай». Спешно пересмотрел — и здорово, настоящий авангард. Диалоги как у Фицджеральда, хореография как у Джуди Мак, история как у Матфея. Не вполне ясно, как после подобных явлений анимации идти только в одну сторону — хоть абстракции, хоть нарратива. Зачем и кому нужно в вертикальных брейнротах унижать фрагментированием сентиментальность первого порядка? Где нет мышечных зажимов между бесплотными статичными планами и компульсивным ёрзанием песелей по собачьим казино и человечьим брюкам? Я заплакал от тоски по своему, больному; а лучше бы зарыдал от красоты общего, манеры совершенной природы персонифицироваться в несовершенном изображении. Сегодня уже слезу пускал от всего. От Натальи Рязанцевой из солодниковской передачи. Н.Б., пока мыл ванну, молчала в моих наушниках с таким человеческим достоинством, с котором только она одиноко курила, даже когда кто-то ещё ел, пил, скучал в комнате. Так только моя мама ещё умеет, вот и пришлось, вспомнив это, отпустить ванну неумытой, а себя на перекур. Потом ещё всплакнул от стыда перед деньгами, которые сбежали со счета и не вернулись. Потом из-за всех разом букв Л., которым даже не хочется развертываться в мною написанные слова, потому что я перед этой буквой виноват бесконечно. А потом я вышел из солодниковской передачи и оказался в солодниковском фильме, где какими-нибудь предметами (выпадающими из темпоральности) так старательно заставляются чувства, что хочешь не Тарковским быть, а домработницей. Разнылся так, что кончился здравый смысл. Так что пойду чистить голову и чего-то там работать. Хороших всем Каннских фестивалей и генеральных уборок.

Спасибо за третью часть ответов на анкету «Экспериментальное кино — на общих основаниях»: Александру Подборнову (его ответы - полновесный, корректный, точнейший манифест) Саиду Толгурову (прямому и чуткому, как его кино) Наташе Лютик (в особенности за фразу, которую, видимо, многие другие посчитали общим местом: "Хороший куратор равен художнику") Сюжетом здесь двигают облака. Вплывают из фильма Дорски в фильм Беннинга, потом перебираются из "В горах. Он" в кадр одного из лучших фильмов этого года — «Колыбельной для пустых комнат» Наташи (надеюсь, скоро его много кто увидит). Хороший,(.) вроде,(.) проект.

https://t.me/slavaivanow/1765 Полная версия - https://kinoart.ru/texts/molodost-sozidayuschaya

Прочитал на прошлой неделе несколько относительно недавних книг про кино. Не люблю отнимать у жизни время на тик-токи с рекламой LitEnergy и биографии советских маршалов, но вот взбрело в голову… Одна книга скучная, потому что халтурная, написанная будто бромансом двачера и албанской нейросети, живой труп из обрезков википедийных статей. Это книга про голливудского актера. Другая скучная, потому что старательная, обилие цитат не дает право на фризы и ошибки, анализ затонирован киноведческими придаточными. Это книга про киноязык. Речь, конечно же, не про переводную лит-ру, а про русскую. Я понял, что конкретности предпочитаю точность, внятности — ясность. И уж лучше условный Олег Ковалов сломает текст посередине первого предложения, чем я буду сидеть в содержимом пакета с пакетами. Напишите, плиз, как вы определяете какая книга про кино хороша, а какая не очень.

Короткий сон после пересмотра фильма Ларса фон Триера «Идиоты». Все совпадения с реальностью случайны, значит могут и быть. Имена выдуманы. Прожить какую-никакую жизнь — и не подпустить к себе ни одного здорового человека. Это надо уметь заранее, это надо постфактум очень удивится вопросу: а сам то? Мои сны кафкианские, лабиринтообразные потому что они вечно посередине ситуации расщепления на мужское и женское. Выбирать сноровисто — или истерично поддаваться? Решать, кому причинить боль на дистанции взаимопомощи, — или отказать себе в субъектности, когда на рельсах подпрыгивает слово обстоятельство, распадаясь на слоги? Вот сидит Андрей на южном вокзале. С герлфренд без лица, с багажом без конца. Мы смотрим друг на друга, признавши ровно наполовину. Я — до кадров с буллингом, подъебами, его спесивостью; он — до ЗТМ между эпизодами, в котором я умудрился увести у него девушку. Жмем руки где-то посередине — между тем, как он попытается её, девушку, трахнуть, едва мы с ней расстанемся, и тем, как я возьму в метро за руку его лучшую с самого их детства подругу. Андрей победил, потому что в моем сне узнал, куда ему ехать, а я нет. Потом — Лика. Косая сажень в кишкообразном переходе между путями и направлениями. Тут впервые понимаю, что точно не в аэропорту, радуюсь, что Лика заболтает насмерть отбытие моего поезда. Она вот живет в одном из городов-спутников Сочи по соседству с Симой, Асей и другими именами, которые мне ни о чем не говорят. У неё есть какое-то свое тихое счастье, но мне некогда ему радоваться — я уже бизнес-леди, отвечающая кивком: «да, моя выставка в Минкульте, я придумала». Воображения хватило себя одеть в бежевый пиджак Эммы Стоун из «Видов доброты», но почему то не достало, когда поднялся выпирающий, похожий на наконечник бейсбольной биты подбородок Лики. Он получился приметой не вымысла, а её биографии, из которой осталась только моя оторопь, когда на мой позднешкольный ДР она подарила украденный в магазине «Пятерочка» «Киндер». Ну и я хорош: за пару лет до этого украл из детского своего опыта пару готовых решений, когда надо было Лику убедить в том, что не стоило изрезать ножницами руку до кости в ответ на её опекуншу-изверга. И не изверга вовсе, я так и не понял ведь — до того момента, как во сне разошлись, — что собеседница глухая сирота. И счастью нельзя оставаться тихим, если его нужно услышать. А я просто перестал когда-то отвечать. Ввалился в поезд. Нулевой ряд, нулевое место: Эмма Стоун стоит в центре вагона и надеется, что кто-то сойдет. Ехать до выставки в Минкульте почему то 54 минуты, за которые нужно принять почему то общий душ. Зачем все мужики в синих бескозырках лезут там мне в пах, если мне хватило терпения дослушать Лику? Я же хорошая, как тот, кому снюсь, был хорош, когда высадил человека, которого любил очень, с подхваченной на море кишечной инфекцией на другом южном вокзале. Вышел с ней, не позволив ехать в аэропорт на полу элки, запруженной торговками и мужиками в хаки. Посадил в такси: ведь в машине блюют только те, кому ты недодал заботы и внимания? Упс. Прислонись к обвитому плющом балкону на сочинском вокзале, скоро поезд до А., человек долетит до М., ты так и не поймешь… Сон кончился. Я не доехал(а) до Минкульта, дошел до сигареты. Но от зеркала в ванной, на котором написано тушью «Серёжа, я люблю тебя», до забычкованной лестничной клетки продолжается экспозиция мною обиженных и задетых. Что ещё хуже — забытых. Сны люблю записывать. В пересказе только обычно теряются эпилоги, когда молишь 6 am: «убей меня». За то, что в чужом нездоровье подозревал всю жизнь собственное. Пора научиться отличать одно от другого: я не калека, а трус, играющий идиота. Которому не хватило смелости признаться в том, что жить идиотом, жить по инерции, позволять чему-то случаться — не фатум, а выбор. Выбор, с которым больше не можно сосуществовать.

Сегодня день рождения Этторе Скола, чьи фильмы я вспоминаю, когда становится холодно жить. В его картинах, сшитых из бесконечных танца, пластики, глазастых пространств, есть подтверждение истине, которая меня недавно подкараулила. Вот она: любовь не терпит преследований, она ценит, когда ты живешь жизнь и, тихо-мерно, выключаешь за кем-то оставленный в веренице комнат, домов, номеров отелей свет. Просто идешь за кем-то/чем-то, что не отбрасывает тень на твою свободу, и щелкаешь выключателями. То же касается и творчества, которое нельзя сознательно лишать источников света — и полезно оставлять со мраком наедине. Посмотрите «Бал» или «Отвратительные, грязные, злые». Чем громче названия сваливаются в крайность, тем явственнее доброта душевная этих местами вычурных фильмов-общежитий.

А этим фильмом российское документальное кино уже победило в этом году))))

Сегодня любую культурную инициативу, соединяющую нас с внешним миром (на правах не экспансии, а дипломатии), можно объявлять частью проекта (ВНЕ)НАСИЛИЕ. Фредерик Джеймисон не приедет в Шанинку, чтобы прочитать семинар о французской послевоенной мысли. Но расшифровки аналогичного цикла, прошедшего в Дьюке, печатает Ad Marginem. Рэйчел Сеннотт не пройдёт по Сенной с сумочкой от Марка Джейкобса. Но по всей России покажут док Софии Копполы про модельера. Джереми Деллер не приедет на Пушкинскую площадь с реэнактментом. Зато Охад Наарин не постесняется принести в театр Ермоловой антимилитаристскую «Хору». (Вне)насильственное сопротивление изоляции, пассивности и деградации, увы, диктует свои ограничения. Скажем, движимые гуманитарным импульсом кураторы/художники/посредники учатся глупо выглядеть, прозорливо надергивая в презентации слайды со словами о «мягкой силе» и «важности культурного обмена». Не самая высокая цена за то, что нас на биеннале до сих пор не представляет Венцеслав Венгржановский. С Днём Победы. И (Вне)насилия.

Сегодня хотим напомнить о нашем специальном проекте «(НЕ)НАСИЛИЕ» (2023). Внутри — материалы о войне и о том, что приходит за ней. О травмах, о репрессивной обыденности, о попытках осмыслить эти процессы с помощью литературы, театра, кинематографа. Хотим еще раз поблагодарить всех авторов, принявших участие в спецпроекте, и призвать вас вернуться к этим текстам. ▫️Павел Басинский — о философии Льва Толстого непротивления злу насилием, чьи истоки берут начало в раннем детстве; ▫️Экскурс Виктора Филимонова в методы репрезентации предвоенного, военного и поствоенного насилия на отечественном экране; ▫️Взгляд Нины Цыркун в «сердце тьмы» и рассказ о том, как голливудские режиссеры обнажали симптомы ПТСР в фильмах о боевых действиях во Вьетнаме, Ираке, Персидском заливе; ▫️Размышления Ирины Марголиной о вечной прогулке подростков советского кино, их настоящем продолженном времени и непреднамеренных рифмах с американскими ровесниками; ▫️Рассказ Кристины Матвиенко о том, как психодрама и перформативные практики позволяют авторам внедрять зрителя в процесс обнажения и зализывания ран; ▫️Попытка Сергея Кулешова собрать коллективный портрет героини, очутившейся внутри посттравматического пространства; ▫️Рассуждения Никита Гринькова о современных войнах, которые мы все чаще наблюдаем через объективы камер беспилотников.

⭐Прямо сейчас обсуждаем "Ускользающую красоту" вместе с Сергеем Кулешовым. Как меняется образ героини на протяжении фильма, крупные планы и ее одежда, насколько герметичен мир виллы, где пересекается прошлое и настоящее, и в ком можно найти альтер-эго самого Бертоллучи.

Серёжа Кулешов доисследовал как Бертолуччи в своем кино «стратегически использует курсив» и ищет разбросанные по залу в «Москино Салют» ушки, чтобы туда ввернуть истину. Билеты на этот вечер.

Глядел сперва на этих младо-пикетчиков с Венецианской биеннале как 15-летний Маяковский смотрел на неизвестную вывеску из окошка камеры №103 Бутырской тюрьмы. Буквы вдохновляли, но куда они вставляются и что рекламируют поэт не понимал. Вот и все эти люди сойдут, мне казалось, за сырье для иронических комментариев в духе Алексея Шамутило. Надо только вычесть из их, пикетчиков, содержания, которое ты не можешь ухватить (потому что в камере заперт, йоу), все эти отдельные благоглупости. Смешные. Но, фак, как же надоело мыслить человека «ОТДЕЛЬНОСТЯМИ». И Саша Скочиленко, подписывающаяся под баном Сокурова, который за неё и в прессе, и в высоких кабинетах заступался — это несмешно. И дурацкая как жизнь в киновселенной Марвел внешность Чичваркина (иноагент), распластавшаяся выбоиной в фоне российского павильона — это несмешно. Рослый подросток, случайно — с ровно нулем хороших кадров — выигравший «Оскар» и право участвовать в коллективной травле — это несмешно. ЭмСи, после 25 лет сонграйтинга рифмующий на глаголы дисс на целую страну, аватаром которой удобства ради посчитал другого репера-наркомана, — это несмешно. Частности имеют смысл в искусстве, собираясь во всякие возможные манифесты футуризма или прямого действия. А сюда писать об этих вещах и людях, состоящих из сплошных отдельностей, я больше не могу и не хочу. Голова, если и пролезает сквозь прутья зарешеченного окна, не резиновая. Шея болит. А потом выходишь Маяковским на волю и буквы то, оказывается, все это время складывались в вывеску гробовщика.