Дефект Кулешова

Смотрю этот фрагмент, где видно невооруженным взглядом, как нечто болезнетворное внесло коррективы в отношения между камерой Звягинцева и пространством, между объективом и манерой актерского существования И вспоминаю два фрагмента. Беньямин о Прусте: Врачи были бессильны перед этой болезнью. Однако сам писатель обдуманно поставил ее себе на службу. Он <…> был безукоризненным режиссером своей болезни. <…> Эта астма вошла в его искусство, если только не была создана его искусством. Его синтаксис формируется ритмично, шаг за шагом, в соответствии со страхом задохнуться. А его иронический, философский, нравоучительный самоанализ является вздохом, с которым отлегает от сердца кошмар воспоминаний. Но в большей степени этим угрожающим, удушающим кризисом является смерть, присутствие которой он ощущал непрестанно и больше всего тогда, когда писал. Елинек о Томасе Бернхарде: [Бернхард] записывал под диктовку своего больного тела и сохранил себя в письме, как если бы ему приходилось каждый день снова и снова производить само дыхание, за которое больному человеку всегда приходится бороться, на фабрике собственного тела. Не случайно этот поэт был поэтом речи (а не письма). Болезнь легких, пережитая им еще в юности, исторгла из него великие тирады, ставшие его произведениями. Я говорю, следовательно я существую. И пока я говорю, я жив. Наконец, вспоминается советская печатная пресса о метаморфозах, свалившихся на Тарковского, который уехал работать за рубеж. Цитировать дословно не буду, если вкратце — Андрей Арсеньевич, дескать, простыл, поменяв языковую и культурную среду. Теперь зодчие видели фантомную боль на том месте, до куда камера, панорамируя, не дошла; чувствовали, что на переднем плане встаёт, как кашель в горле, фигура умолчания. Я раньше это читал и считал надумкой. Если в словах Беньямина и Елинек есть свист истины, то советские журналисты, казалось, всего лишь заняты дешевой проекцией собственных комплексов, прошедших через сито самоцензуры и рессентимента. Но теперь я сам никак не могу развидеть в той условности, что была спутницей всех без исключения фильмографем Звягинцева, что-то новое, болезненное. Рассуждения о том, как Андрея Петровича перелопатила хворь (надеюсь, он в порядке), заставив того хмуриться в кадре crash dummy-моделями, считаю спекулятивными. Но что-то же со мной произошло. Со мной, видящим в обрывке (в одной дохлой минуте) интонации большого русского режиссера комок сметаны. Может, я и тут, как в «Двух прокурорах» Лозницы, в этой узаконенной притчеобразностью стиля степени условности вижу сомнения автора в моем существовании? В праве моем мыслить себя, как субъекта, принадлежащего не только нарративу катастрофы, но и прописанного в собственных буднях. Где вокруг — не Музей «ГУЛАГа», а десятки талантливых молодых людей, которые разговаривают надеждами, а не сквозь свисающую со рта вермишель несчастья (десятки талантов тут волевым усилием пихают поголовное несчастье поглубже — последствия будут страшными, но, может, талант спасет….?). В конце концов, оправдывать себя чужим талантом — низость. Брошу это дело и пожелаю Звягинцеву снимать кино политически, поэтически, как угодно. Но не оправдательно.