Дефект Кулешова

Короткий сон после пересмотра фильма Ларса фон Триера «Идиоты». Все совпадения с реальностью случайны, значит могут и быть. Имена выдуманы. Прожить какую-никакую жизнь — и не подпустить к себе ни одного здорового человека. Это надо уметь заранее, это надо постфактум очень удивится вопросу: а сам то? Мои сны кафкианские, лабиринтообразные потому что они вечно посередине ситуации расщепления на мужское и женское. Выбирать сноровисто — или истерично поддаваться? Решать, кому причинить боль на дистанции взаимопомощи, — или отказать себе в субъектности, когда на рельсах подпрыгивает слово обстоятельство, распадаясь на слоги? Вот сидит Андрей на южном вокзале. С герлфренд без лица, с багажом без конца. Мы смотрим друг на друга, признавши ровно наполовину. Я — до кадров с буллингом, подъебами, его спесивостью; он — до ЗТМ между эпизодами, в котором я умудрился увести у него девушку. Жмем руки где-то посередине — между тем, как он попытается её, девушку, трахнуть, едва мы с ней расстанемся, и тем, как я возьму в метро за руку его лучшую с самого их детства подругу. Андрей победил, потому что в моем сне узнал, куда ему ехать, а я нет. Потом — Лика. Косая сажень в кишкообразном переходе между путями и направлениями. Тут впервые понимаю, что точно не в аэропорту, радуюсь, что Лика заболтает насмерть отбытие моего поезда. Она вот живет в одном из городов-спутников Сочи по соседству с Симой, Асей и другими именами, которые мне ни о чем не говорят. У неё есть какое-то свое тихое счастье, но мне некогда ему радоваться — я уже бизнес-леди, отвечающая кивком: «да, моя выставка в Минкульте, я придумала». Воображения хватило себя одеть в бежевый пиджак Эммы Стоун из «Видов доброты», но почему то не достало, когда поднялся выпирающий, похожий на наконечник бейсбольной биты подбородок Лики. Он получился приметой не вымысла, а её биографии, из которой осталась только моя оторопь, когда на мой позднешкольный ДР она подарила украденный в магазине «Пятерочка» «Киндер». Ну и я хорош: за пару лет до этого украл из детского своего опыта пару готовых решений, когда надо было Лику убедить в том, что не стоило изрезать ножницами руку до кости в ответ на её опекуншу-изверга. И не изверга вовсе, я так и не понял ведь — до того момента, как во сне разошлись, — что собеседница глухая сирота. И счастью нельзя оставаться тихим, если его нужно услышать. А я просто перестал когда-то отвечать. Ввалился в поезд. Нулевой ряд, нулевое место: Эмма Стоун стоит в центре вагона и надеется, что кто-то сойдет. Ехать до выставки в Минкульте почему то 54 минуты, за которые нужно принять почему то общий душ. Зачем все мужики в синих бескозырках лезут там мне в пах, если мне хватило терпения дослушать Лику? Я же хорошая, как тот, кому снюсь, был хорош, когда высадил человека, которого любил очень, с подхваченной на море кишечной инфекцией на другом южном вокзале. Вышел с ней, не позволив ехать в аэропорт на полу элки, запруженной торговками и мужиками в хаки. Посадил в такси: ведь в машине блюют только те, кому ты недодал заботы и внимания? Упс. Прислонись к обвитому плющом балкону на сочинском вокзале, скоро поезд до А., человек долетит до М., ты так и не поймешь… Сон кончился. Я не доехал(а) до Минкульта, дошел до сигареты. Но от зеркала в ванной, на котором написано тушью «Серёжа, я люблю тебя», до забычкованной лестничной клетки продолжается экспозиция мною обиженных и задетых. Что ещё хуже — забытых. Сны люблю записывать. В пересказе только обычно теряются эпилоги, когда молишь 6 am: «убей меня». За то, что в чужом нездоровье подозревал всю жизнь собственное. Пора научиться отличать одно от другого: я не калека, а трус, играющий идиота. Которому не хватило смелости признаться в том, что жить идиотом, жить по инерции, позволять чему-то случаться — не фатум, а выбор. Выбор, с которым больше не можно сосуществовать.