Посмотрев вчера перед сном «Нежный возраст» Соловьева, я расстроился, что не все режиссеры вообще способны на прямохождение. Но походку этого лучшего фильма на свете итак не повторишь. Что же тогда делать, если соберешься правдиво — а тут правда святая и единственная, поэтому одинокая — поговорить о молодости, любви, ста днях после чего угодно, кроме детства? О стране, в которую ты даже просыпаешься не всегда, что уж там до купли/продажи последней рубашки? В общем обо всем, что стыдно осмеивать и необходимо вырвать из кавычек темных двадцатых. Исчерпывающе, давно и по-хорошему контр-корректно написала Зара Абдуллаева. Все, что может безголовый критик эпохи заискиваний перед Ц/А онлайн-кинотеатров — предложить концепт сиквела/ремейка/вбоквела. Ход первый — сценарий пишется на рандомном языке программирования, чуждая семантика помогает избежать параллелей между Чечней и домом профсоюзов, у героев нет смартфонов и есть хотя бы сымитированное чувство человеческого достоинства. Уже очевидно, что нолики и единички про нравственность понимают больше, чем старый-добрый русский язык. Ход второй — основной каст составляют Максим Осейкин и его друзья, чуваки из студии малобюджеток #ричардфильм, словом все те, кто снимает остросоциальные тик-токи с механизированной актерской игрой и с банками ЛитЭнерджи в кадре. Чтобы не было и намёка на пластику, флуктуацию, акценты, диапазон. Потому что сейчас нежнее возраста только интенсивность его проживания; лучший янг эдалт отводит пол-страницы под заметки читателя, в которых тот может яростно бороться с нарративом. Чем менее грузными окажутся характеры, тем проще нежному возрасту по эту сторону экрана будет победить. Ход третий — всё, что касается непосредственно киноязыка, делают генеративные нейросети, воспитанные действовать от противного. Жаль, что противным в данном случае выступит великий русский САС, но это активная позиция — динамического и развернутого игнора репетативности, рапида, операторского остранения, джей-катов и прочего добра, посредством которого режиссёр увидел — и, придав ритм, воспел — юность. Чем менее тучным, читай — элегантным, окажется визуальный ряд, тем проще будет сбиться на наносное и в универсальной стерильности почерка приблизиться к сути времени, в котором живем. Времени, которому не нужны Сергеи Соловьевы, но в котором подлинное (так и надо, если оно проигрывает всему и вся по гамбургскому счету) востребовано как никогда. Ход четвертый — печатать на постерах кляузы авторства крупных тг-каналов со смешными названиями. Чтобы на индустриальных пати и деловых программах взрослые мужички-блогеры говорили, что соплякам такая пошлость не нужна. Слава медиа-полю, что у нас полно лидеров мнений, чья похвальба — анти-реклама. И наоборот. Если вам кажется, что я предлагаю опошлить наследие Соловьева и произвести на свет постмодернистского мутанта — это не так. Я лишь хочу на голову стряхнуть пепел, оказавшись на том самом перекрестке истории, где самое честное — в принципиально нерукотворном, в благородном желании не подпез..вать большому нарративу, предлагающему интонировать, когда надо экранировать. Пафос великого соловьевского фильма — во, цитата, всем, что хотелось бы забыть, слегка припоминая. Чтобы избавить любое новое прочтение от великодушия по отношению к зрителю, надо просто представить, что «нежный возраст» может прийтись на вульгарность. И иметь право бунтовать против неё ничегонеделанием.