ElanakovBrief

Вот сейчас опять начнут закидывать, но скажу очень неприятную для многих современных родителей вещь: учитель в государственной школе не обязан отвечать на каждый вопрос вашего ребёнка, постоянно отрываясь от темы урока и тем самым отвлекая весь класс. Учитель обязан донести тему урока и добиться того, чтобы эту тему поняла основная масса класса. А не превращать каждый урок в бесконечный диалог с каждым отдельным почемучкой. Потому что современная школа вообще создавалась не как персональный образовательный консультант для каждого ребёнка. Современная массовая школа — во многом продукт индустриальной эпохи. Её главная задача состояла в том, чтобы обучать большие массы детей по относительно единым программам и стандартам, давать им базовый набор знаний и навыков, а затем позволять переходить к более узкой специализации. Это примерно та же логика, по которой работает любой массовый производственный процесс: есть общая программа, есть определённый темп, есть последовательность операций и есть результат, которого нужно добиться от всей группы. Отсюда и появляется конфликт с современным представлением о школе как о месте, где каждый ребёнок должен постоянно получать индивидуальное внимание. В идеальной системе это, конечно, прекрасно. Но если у учителя тридцать человек в классе и каждый из них каждые пять минут задаёт свой вопрос, который уводит урок в совершенно другую сторону, то через сорок минут вы получите не индивидуальное образование, а коллективный бардак. При этом хороший учитель, разумеется, может заинтересоваться вопросом, если он действительно помогает понять материал. Может коротко ответить, предложить ребёнку самостоятельно разобраться глубже или выделить для этого отдельное время. Но это уже педагогическая работа, а не обязанность превращать каждый урок в персональную лекцию по индивидуальной программе. Многие родители почему-то забывают простую вещь: школа должна одновременно учитывать интересы конкретного ребёнка и обеспечивать обучение целой группы. А эти две задачи далеко не всегда совпадают. Если один ученик хочет за двадцать минут выяснить происхождение какого-нибудь термина, это прекрасно для его личного интереса, но совершенно не означает, что остальные двадцать девять человек должны двадцать минут сидеть и ждать. Поэтому странно требовать от массовой государственной школы одновременно выполнять функции обычной школы, репетитора, кружка по интересам, психолога, воспитателя и персонального наставника для каждого ребёнка. Это уже совершенно другая модель образования, требующая другого количества педагогов, другого финансирования и, главное, гораздо меньшего количества учеников на одного преподавателя. Право ребёнка задавать вопросы — это прекрасно. Обязанность учителя бросать ради каждого вопроса программу всего класса — совершенно другое. Если мы хотим персональное образование, давайте честно признаем, что оно требует персональных ресурсов. Нельзя взять массовую школу, оставить в классе тридцать человек, дать учителю сорок минут на урок и одновременно требовать от него работать так, будто перед ним сидит один-единственный ученик.

Вот подписчица говорит, что в демографию просто не вкладывают достаточно ресурсов. Но простите, друзья. А сколько ещё надо вложить? Столько, сколько сейчас государство вкладывает в ребёнка, человечество вообще никогда в своей истории не вкладывало. Беременную женщину наблюдают врачи, существует отдельная система дородовой помощи, выплачиваются пособия по беременности и родам, существуют выплаты при рождении ребёнка, материнский капитал, ежемесячные пособия, льготы многодетным семьям, бесплатные детские сады и школы, бесплатная медицина для детей, а высшее образование во многих случаях либо бесплатно, либо частично оплачивается государством. В России один только материнский капитал в 2026 году составляет 728,9 тыс. рублей на первого ребёнка и до 963,2 тыс. рублей при соответствующих условиях рождения второго и последующих детей. Пособие по беременности и родам для работающей женщины рассчитывается исходя из 100% среднего заработка, а единое пособие распространяется на беременных и детей до 17 лет из семей, соответствующих критериям нуждаемости. Да, понятно, что цены тоже идут вверх, но и государство не может без конца выкручивать размер пособий, потому что серьёзные льготы и пособия прямо отражаются на рынке. Давайте посмотрим на Европу, Франция десятилетиями строила одну из наиболее развитых систем семейной поддержки в Европе: пособия, налоговые льготы, оплачиваемые отпуска по уходу за ребёнком, субсидируемые ясли и детские сады. В 2019 году французские расходы на семейные пособия составляли около 3,44% ВВП — один из самых высоких показателей в ОЭСР (организации экономического сотрудничества и развития) . И Франция действительно долгое время имела одну из самых высоких рождаемостей среди развитых стран. Но даже там рождаемость после 2015 года начала снижаться, а к 2022 году суммарный коэффициент рождаемости составлял уже 1,79 ребёнка на женщину. То есть огромная система поддержки может сделать ситуацию лучше относительно других стран, но она не отменяет общий демографический тренд. Можно посмотреть на Польшу. Там вообще был введён знаменитый механизм 500+, который с 2016 года давал 500 злотых в месяц на ребёнка, а с 2024 года размер выплаты увеличили до 800 злотых. Программа действительно заметно снизила детскую бедность. Вот только с рождаемостью получилось значительно интереснее: по оценке ОЭСР, после первоначального небольшого эффекта рождаемость устойчиво вверх не пошла. С 2017 года суммарный коэффициент рождаемости не увеличивался, несмотря на огромные расходы государства. То есть деньги прекрасно могут решить одну проблему — например, снизить бедность семей с детьми, — но совершенно не обязаны решить другую проблему, а именно заставить людей заводить больше детей. Плюс, поляки чрезвычайно религиозные люди, но тем не менее даже это не поднимает рождаемость как и запрет абортов. В Венгрии Виктор Орбана в свое время вообще сделал демографическую политику одним из центральных направлений государства: налоговые льготы для семей, поддержка многодетных, жилищные программы и прочие меры. Расходы на семейную политику там поднялись выше 3% ВВП. И да, Венгрия смогла поднять суммарную рождаемость относительно крайне низких значений начала 2010-х и приблизить её к среднему уровню ОЭСР. Но даже сейчас это не какие-то фантастические три-четыре ребёнка на семью. Более того, свежий обзор ОЭСР прямо показывает, что в международном сравнении расходы на поддержку семей сами по себе не имеют простой прямой связи с уровнем рождаемости. А теперь самое показательное — Южная Корея. Вот где государство уже реально пытается заливать демографическую проблему деньгами. Пособия на детей, выплаты при рождении, оплачиваемые отпуска, расширение детских садов и дошкольного ухода, жилищные программы. С 2023 года центральное правительство ввело выплату родителям новорождённых в размере 700 тыс. вон в месяц, а с 2024 года увеличило её до 1 млн вон (около 750$). При этом, по оценке ОЭСР, несмотря на резкое расширение семейной политики, результаты оказались весьма ограниченными: рождаемость продолжала падать, а полученные эффекты были маргинальными. ОЭСР связывает корень проблемы прежде всего с конфликтом между карьерой и материнством, стоимостью жилья, рабочей культурой и высокой ценой потери женщиной профессионального дохода. Причём Корея здесь особенно интересна именно потому, что она позволяет ответить на аргумент «просто надо больше денег». Ну хорошо, государство уже существенно увеличило расходы. И что? Оказывается, человек — не автомат, в который засовывают миллион вон и получают на выходе ребёнка. Если женщина понимает, что рождение ребёнка означает для неё несколько лет выпадения из карьеры, снижение будущего дохода, проблемы с жильём и необходимость конкурировать на крайне жёстком рынке труда, одна дополнительная выплата далеко не всегда меняет её решение. ОЭСР прямо указывает, что расширение семейной политики в Корее пока оказалось недостаточным для совмещения работы и материнства. Да и вообще ОЭСР довольно недвусмысленно пишет о международном опыте: денежные трансферты семьям обычно дают нулевой либо умеренно положительный эффект, причём нередко временный. Более устойчивую связь с рождаемостью показывают оплачиваемый родительский отпуск и доступная система ухода за детьми, но и они не объясняют всего разнообразия демографических результатов. В странах с комплексной семейной политикой — Франции, странах Северной Европы, Венгрии — расходы могут составлять около 3% ВВП и более, однако это всё равно не гарантирует рождаемость на уровне простого воспроизводства. И вот поэтому я бы вообще разделял две совершенно разные вещи. Помогать семьям нужно обязательно. Если государство может сделать рождение ребёнка дешевле, снизить риск бедности, дать семье нормальное жильё, бесплатную медицину, детский сад, школу и возможность не выбирать между ребёнком и карьерой — это прекрасно. Более того, некоторые программы действительно дают измеримый эффект: снижают детскую бедность, помогают родителям сохранить работу, сокращают стоимость воспитания детей. Но утверждать, что после этого люди автоматически начнут рожать по трое-четверо детей, — это уже совершенно другой разговор. Международный опыт такого закона не показывает. Государство способно снизить цену ребёнка, но не способно просто административным решением повысить субъективную ценность большой семьи. И вот мы опять возвращаемся к тому, с чего начали. Если проблема была бы исключительно в деньгах, человечество уже давно нашло бы решение. Просто выдавали бы достаточно денег — и рождаемость росла бы. Но мы видим Францию, Венгрию, Польшу, Южную Корею, Скандинавию и десятки других примеров и обнаруживаем гораздо более сложную картину. Поэтому разговор о демографии — это не только разговор о размере пособия. Это разговор о том, каким вообще стал современный человек, чего он хочет от своей жизни и какое место в этой жизни он готов отвести детям.

Ну и, сделав круг, мы снова возвращаемся к тому самому вопросу: почему в России вообще решили начать пестовать традиционные ценности. Всё в конечном итоге упирается в демографию. Если государство не может принципиальным образом изменить существующую потребительскую модель экономики, остаётся пытаться менять само мышление людей. Желательно, с малых ногтей. Не заставить человека рожать приказом, конечно, а хотя бы сделать большую семью нормальной, понятной и желательной жизненной стратегией. Но и здесь мы упираемся в целую кучу проблем. Во-первых, формализм на местах. Любую хорошую идею можно угробить, если превратить её в очередной набор отчётов, мероприятий и KPI. Провели классный час, повесили плакат, отчитались наверх, сфотографировали детей — всё, мероприятие состоялось. А что дети из этого вынесли и изменилось ли у них вообще какое-то отношение к семье, браку и детям — это уже вопрос десятый. В результате вместо воспитания получается очередная бюрократическая имитация воспитания. Во-вторых, люди у нас, будем откровенны, не всегда хорошо воспринимают инициативы, спущенные сверху. Особенно когда им начинают объяснять, как именно они должны жить, сколько детей рожать и какие ценности считать правильными. Часть родителей вполне может воспринимать такую политику в штыки и передавать своё отношение детям. И получается довольно забавная ситуация: государство пытается через школу сформировать одну систему представлений, а ребёнок вечером приходит домой, где ему говорят совершенно обратное. В-третьих, если мы говорим про условное «Семьеведение», надо понимать, что для современного подростка учитель далеко не всегда является главным авторитетом. Учитель может рассказывать ему про ответственность, уважение, брак и детей, а потом подросток открывает телефон и за десять минут получает совершенно другую картину мира. Социальные сети вообще работают по совершенно другим правилам: там никто не требует писать контрольную и слушать сорок минут лекцию. Там алгоритм просто подсовывает человеку ещё десять роликов на ту же тему, которая его зацепила. А дальше идут родители, друзья, родственники, блогеры, сериалы и вообще вся окружающая среда. И вот здесь государство сталкивается с совершенно неравными ресурсами. Один школьный урок в неделю против нескольких часов телефона каждый день — это, мягко говоря, не очень равный бой. А если родители сами в разводе, постоянно рассказывают ребёнку, какие все мужики козлы или какие все бабы меркантильные, то школьный рассказ про взаимное уважение мужчины и женщины вообще может выглядеть каким-то цирком в его глазах. Поэтому сама идея воспитания семейных ценностей понятна. Если государство хочет хотя бы попытаться изменить демографическую ситуацию, ему действительно приходится работать не только с пособиями и квадратными метрами, но и с культурными установками. Вот только для этого нужна среда, в которой семья действительно выглядит привлекательной жизненной моделью. А создать такую среду значительно сложнее, чем написать указ и поставить галочку в отчёте. Государство пытается научить человека семейной жизни в тот момент, когда его одновременно учат совершенно другому интернет, потребительская экономика, реклама, массовая культура и иногда даже собственная семья. И если первые двадцать лет жизни человека вся окружающая среда говорит ему «живи для себя», а потом государство приходит и говорит «теперь живи ещё и для других», то не стоит удивляться, если этот урок окажется далеко не самым убедительным.

Отдельно здесь стоит отметить эмансипацию женщин. Мы этот фарш обратно в корову уже никаким образом не провернём, да и не надо этого делать. Женщины сегодня получают образование, строят карьеру, работают, зарабатывают деньги и самостоятельно обеспечивают себя. И с экономической точки зрения Россия просто не может взять и сказать: «А теперь половина населения возвращается домой рожать и заниматься исключительно хозяйством». Женщины составляют огромную часть рабочей силы, и выпадение их из экономики означало бы совершенно реальные последствия для рынка труда, производства и сферы услуг. А значит, изменился и жизненный график самой женщины. Сначала ей нужно получить образование, потом найти работу, приобрести какой-то профессиональный опыт, добиться хотя бы относительной финансовой самостоятельности, а уже после этого думать о детях. И это одна из причин, почему рождение первого ребёнка закономерно сдвигается на более поздний возраст. В Томской области, например, средний возраст рождения первого ребёнка в 2025 году вырос до 29 лет против 27 лет несколькими годами ранее — об этом в сентябре говорила замгубернатора региона Светлана Грузных. Образование и профессиональная социализация сами по себе требуют времени. Нельзя одновременно увеличить продолжительность этого маршрута и делать вид, что возраст первых родов останется прежним. А если первый ребёнок появляется в 29–30 лет, то окно для рождения второго и третьего становится существенно уже.

Подписчики пишут, что вот у Романа Юнемана есть свой сценарий выхода России из демографического кризиса. Я читал, весьма занятно у Романа всё это написано. Но проблема, на мой взгляд, совершенно в другом. Раздача жилья, развитие социальной сферы, дешёвая ипотека, строительство частных домов, выкручивание религиозности и прочее, прочее, прочее вообще не дают никаких гарантий того, что рождаемость вырастет. Они могут сделать рождение детей дешевле, удобнее и менее рискованным — и это, безусловно, имеет значение. Но между «у человека есть возможность завести троих детей» и «человек действительно хочет завести троих детей» лежит огромная пропасть. Можно дать семье большую квартиру, нормальную школу рядом с домом, детский сад, поликлинику, участок земли, льготную ипотеку и ещё сверху положить денег. А люди посмотрят на всё это и скажут: «Спасибо, но мы хотим одного ребёнка». И что государство будет делать дальше? Ещё одну квартиру выдавать? Потому что мы опять упираемся в ту же самую проблему: современная рождаемость определяется не только уровнем благосостояния. У человека сегодня есть масса альтернатив детям. Он может вложить деньги в образование, карьеру, путешествия, собственное жильё, автомобиль, развлечения, наконец просто в свободное время. Ребёнок же — это не очередная покупка, которую можно совершить при наличии подходящей скидки. Это двадцать с лишним лет ответственности, огромные временные затраты и необходимость очень сильно ограничивать собственные желания. Тут надо понимать, что демографический кризис возник не из-за отсутствия одной конкретной кнопки. Изменился сам образ жизни человека. Изменились экономика, продолжительность образования, возраст вступления в брак, положение женщины, стоимость жилья, структура потребления, отношение к свободному времени и самому понятию личного счастья. Поэтому я совершенно не против того, чтобы государство делало жильё доступнее, строило школы и детские сады, помогало многодетным семьям и вообще создавало условия для рождения детей. Наоборот, без этого никакая демографическая политика работать вообще не сможет. Но! Мы пока даже не знаем, насколько сильно вообще можно поднять рождаемость в современном развитом обществе исключительно экономическими стимулами. Государство может убрать человеку тысячу причин не рожать, но оно не может гарантированно создать ему желание рожать. А вот это уже совершенно другая задача. Я пока с большим скепсисом отношусь к любым схемам, где нам обещают: сделаем X, Y и Z — и через десять лет получим по три ребёнка в каждой семье. История последних десятилетий показывает, что такой простой зависимости мы пока не обнаружили.

Подписчики иногда интересуются, как я вообще отношусь к проводимой политике традиционных ценностей в России. Знаете, в целом более-менее положительно, если не учитывать отдельные перегибы. Я родился и вырос в деревне, у нас большая семья, нас трое братьев. В общем, мне эти ценности так или иначе близки по духу, поэтому ничего против них я не имею. Рассматривать их надо не как попытку загнать дорогих россиян обратно в крепостничество, а как одну из попыток выскочить из стремительно нарастающего во всех развитых странах демографического кризиса. Совсем другое дело заключается в том, что никто в мире пока не знает, каким именно образом из этого кризиса выходить и как устойчиво поднимать рождаемость. Даже миграция не является каким-то волшебным решением: по мере адаптации и смены поколений рождаемость у мигрантских семей во многих странах тоже приближается к показателям принимающего общества. И самое интересное здесь заключается в том, что даже хорошая обеспеченность семьи вообще не гарантирует наличие большого количества детей. Семья может не развестись, иметь нормальную квартиру, две зарплаты, автомобиль, отпуск и всё остальное, а потом спокойно обзавестись одним ребёнком и сказать: «Ну всё, нам достаточно». Государства по всему миру экспериментируют с совершенно разными подходами. Кто-то пытается заливать проблему деньгами — пособиями, налоговыми льготами, льготной ипотекой и прочими мерами. Кто-то делает ставку на масштабную миграцию. Кто-то пытается возвращать традиционные представления о семье, одновременно добавляя материальные стимулы. Кто-то вообще сочетает все эти инструменты сразу. Потому что проблема, похоже, гораздо глубже, чем просто отсутствие правильных слов о семье. Современный человек получил огромное количество возможностей жить для себя: образование, карьеру, путешествия, потребление, развлечения, социальные сети, огромный выбор партнёров и возможность в любой момент изменить практически любую часть своей жизни. И всё это с точки зрения личной свободы прекрасно. Но демография требует от человека совершенно другого поведения — долгосрочных обязательств, ограничения собственного потребления, нескольких детей, огромного количества времени и готовности на протяжении десятилетий ставить интересы семьи выше части собственных желаний. Поэтому государство может сколько угодно рассказывать человеку о традиционной семье, но оно упирается в фундаментальное противоречие: современная экономика учит человека жить прежде всего как самостоятельного потребителя, а многодетная семья требует от него на значительном отрезке жизни стать не потребителем, а человеком, который постоянно вкладывается в других. И вот как совместить эти две модели — потребительскую и семейную — так, чтобы люди действительно начали заводить по двое, трое и четверо детей, пока, похоже, не знает никто. Именно поэтому я бы не относился к традиционным ценностям как к бесполезной затее, но и считать их универсальным лекарством от демографического кризиса тоже несколько наивно.

Тут проблема для государства упирается в первую очередь в саму модель экономики. Потребительская экономика не может воспитывать никого, кроме эгоистов. Можно сколько угодно вводить «Семьеведение», различные предметы по традиционным ценностям, рассказывать об их важности с самого детского сада. Проблема-то заключается именно в том, что сама модель экономики не может жить без высокого уровня потребления, а высокое потребление почти неизбежно завязано на культуру индивидуального желания: «я хочу», «мне надо», «я заслуживаю», «почему я должен себе в чем-то отказывать». А семья, между прочим, устроена ровно наоборот. Семья — это постоянное ограничение собственного «хочу» ради другого человека и детей. Плюсом сюда идет авторитет социальных сетей, который для современного ребенка зачастую оказывается выше авторитета учителя. Учитель может сорок минут рассказывать про ответственность, взаимоуважение и семейные ценности, а потом ребенок открывает телефон и получает несколько часов совершенно другого воспитания. Там ему объяснят, каким должен быть «настоящий мужик», сколько должна зарабатывать женщина, какую квартиру тебе обязаны купить родители, какие подарки тебе должен делать партнер и почему ты вообще не обязан терпеть никакие неудобства ради другого человека. И все это подается как единственная верная модель. А дальше добавляются семейные установки. Особенно если родители развелись и ребенок годами наблюдает не семью, а постоянную войну между двумя полами. Я как-то раз видел в Тик-Токе женщину, которая ругала род мужской на чем свет стоит. Первый раз в жизни видел человека, в глазах которого была настолько жуткая ярость и ненависть к противоположному полу. А на фоне этого видео околачиваются две девчонки. Вот какое им, простите меня, «Семьеведение» в школе? Учитель будет рассказывать им про уважение между мужчиной и женщиной, а дома у них каждый вечер проходит охуенный разбор отношений между двумя полами с совершенно противоположной программой обучения. И вот в этом, на мой взгляд, заключается главная проблема всей государственной попытки вернуть традиционную семью исключительно через воспитание. Нельзя одновременно строить экономику на постоянном стимулировании индивидуального потребления, разрешать социальным сетям круглосуточно продавать человеку идею собственного исключительного «я», а потом удивляться, почему этот человек плохо понимает, что семья требует компромиссов, ограничений и ответственности. Ребенок в течение двадцати лет получает десятки тысяч часов воспитания от семьи, интернета, рекламы, блогеров, сериалов и собственного окружения, а государство потом выделяет ему один школьный урок и говорит: «А теперь, пожалуйста, традиционные семейные ценности». Ну да, конечно. Очень убедительная конкуренция за детскую голову.

По данным исследования Евгении Мещаниновой, опубликованного в журнале «Социология» №8 за 2026 год, бедность мужчины называется основной причиной разводов в России — на нее приходится 46% указанных причин. Отдельно интересно, что в исследованиях и региональных данных женщины часто выступают инициаторами большей части разводов — встречаются оценки около 70–80%, хотя это не какая-то единая свежая статистика Росстата по всей стране. И что характерно, алкоголизм и наркомания в этой картине оказываются далеко не на первом месте. То есть пресловутый зеленый змий, которым у нас привыкли объяснять чуть ли не весь распад русской семьи, явно не является единственным и даже главным объяснением происходящего. А вот невозможность обеспечить семью, измены и эгоизм — совсем другая история. Про первую причину я уже неоднократно писал: мы до сих пор пытаемся тащить в современную экономику модель семьи, которая сформировалась совсем в других условиях. Мужчина должен быть добытчиком, женщина сидит дома, занимается детьми и хозяйством, а одной зарплаты хватает на квартиру, машину, детей и еще какую-нибудь дачу. Проблема в том, что современная экономика во многих случаях просто не позволяет среднему мужчине в одиночку обеспечивать тот уровень потребления, который от него при этом ожидается. И социальные сети ситуацию только усугубляют: человеку постоянно показывают чужую красивую жизнь, дорогие квартиры, машины, путешествия и отношения, причем зачастую без объяснения, сколько за всем этим стоит реальных денег и труда. Про измены говорить, наверное, вообще бессмысленно — тема старая как сам институт брака. А вот эгоизм здесь действительно заслуживает отдельного разговора. Потребительская экономика прекрасно учит человека формуле «я хочу», причем собственное желание очень легко начинает восприниматься как нечто само собой разумеющееся. А если партнер мешает этому «хочу», значит, проблема почему-то оказывается в партнере. Сюда же относится и бытовой эгоизм: упорное нежелание многих мужчин заниматься детьми, готовить, убирать и вообще воспринимать домашнюю работу как свою ответственность. В итоге жена получает не второго взрослого человека в семье, а еще одного ребенка, которого приходится обслуживать. Ну а с другой стороны, мы получаем совершенно зеркальную историю. И девочки иногда получают ровно такую же модель — когда папа с мамой с детства исполняют любое желание, а социальные сети потом объясняют, что нормальная жизнь должна выглядеть как бесконечное потребление, развлечения и высокий уровень комфорта. В результате мужчина получает большого инфантильного ребенка, женщина — большого бытового ребенка, и оба искренне удивляются, почему совместная жизнь внезапно оказалась не похожа на красивую картинку из интернета. Подозреваю, что волна разводов в России будет продолжаться не потому, что внезапно все стали плохими людьми или забыли традиционные ценности. Просто сама экономическая и социальная конструкция семьи продолжает меняться. Производительность труда, стоимость жилья, требования к уровню потребления, занятость женщин, социальные сети и доступность альтернативных отношений постепенно меняют саму цену брака и требования к партнеру. Вопрос теперь скорее в том, научится ли семья адаптироваться к новой экономике — или мы будем еще несколько десятилетий удивляться, почему люди продолжают жениться по старым правилам, а разводиться уже по совершенно новым.

Да и в целом многие хорошие люди со светлыми лицами из западной части нашей страны слабо понимают масштабы государства, в котором они родились и выросли. И, соответственно, слабо понимают масштабы бюджетных вливаний, необходимых просто для того, чтобы поддерживать жизнь на этой огромной территории. Они привыкли к тому, что вокруг есть дороги, школы, больницы, интернет, мобильная связь, электричество и нормальная транспортная доступность, и как-то забывают, что в России есть места, где каждую из этих вещей приходится буквально доставлять за сотни и тысячи километров. В Республике Алтай открывают дома культуры в селах с населением по 300–400 человек, ремонтируют и строят социальные объекты в небольших поселениях, упрямо и упорно тянут мобильную связь и интернет в отдаленные села. Открываются новые котельные для поселков с населением 2000 человек за 100 миллионов рублей, ведется постоянная модернизация и работа по поддержанию существующей инфраструктуры. Для того, чтобы в населенных пунктах, и главным образом в социальных учреждениях были свет, электричество и вода, республиканские власти тратят огромные по меркам небольшого региона деньги. В Томской области, например, в следующем году собираются строить модульную школу в поселке Молодежный ради нескольких десятков школьников. Знаете, что сделала бы российская власть, будь она настолько человеконенавистнической и исключительно эксплуататорской, какой ее пытаются представить некоторые авторы? Она бы просто забрала этих детей и распихала по интернатам в Томске. Экономически это было бы гораздо дешевле, чем строить отдельную школу ради нескольких десятков детей. Но государство почему-то делает совершенно обратное. Есть отдаленный город Кедровый, в котором 82% бюджета – это деньги, которые выделят областная власть, сам по себе содержать даже 1000 жителей Кедровый не в состоянии. И это так, просто небольшая капля примеров. У нас есть настолько дотационные регионы, что значительная часть социальных и инфраструктурных преобразований там фактически осуществляется за федеральные деньги. В некоторых субъектах населения меньше, чем в одном микрорайоне Новосибирска, но эти территории продолжают существовать как полноценные регионы со своими школами, больницами, дорогами, энергетикой и коммунальной инфраструктурой, собственной властью. Туда тянутся линии связи, строятся дороги, модернизируются котельные, завозятся лекарства и оборудование. Организуются автопоезда «Здоровье», плавучие поликлиники и прочие совершенно безумные с точки зрения коммерческой логики вещи. Потому что если считать исключительно по принципу «сколько налогов собрали здесь и сколько потратили», то половину страны можно просто зачеркнуть на карте. Россия — это не только Москва, Санкт-Петербург, Екатеринбург и еще несколько крупных агломераций. Это огромное количество маленьких поселков, деревень и городов, разбросанных на тысячах километров, причем часть из них существует в условиях, в которых любой объект инфраструктуры становится экономически дорогим просто из-за расстояния и климата, тем не менее государство продолжает их модернизировать и обслуживать.

Увидел тут в Тик-Ток одного очкарика-деколонизатора, который эмоционально объясняет своим подписчикам, как «нехороший и кровавый диктатор Владимир Путин грабит Якутию». Увы, таким людям как этот парень очень сложно понять, что Якутия — это буквально самый богатый регион Дальнего Востока, в который вливается огромное количество денег. Республика умудряется самостоятельно собирать около 200 миллиардов рублей за счет добывающих компаний, работающих непосредственно на территории, а еще больше 100 миллиардов получает в виде дотаций и трансфертов. Поэтому проблема Якутии вообще не в том, что, якобы, «Москва забирает у них все деньги». Москва не только не забирает все деньги, но и вливает туда огромное количество федеральных средств, о которых многие регионы нашей большой и необъятной Родины могут только мечтать. Проблема Якутии заключается совершенно в другом — в ее географии. В Якутии вечная мерзлота, отопительный сезон продолжается больше 250 дней в году, а в некоторых районах расходы на тепло и энергетику фактически существуют круглый год. В республике нет крупных собственных запасов энергетического угля, сопоставимых с потребностями региона, поэтому часть топлива приходится везти из Кузбасса. Нет собственной нефтяной базы, железнодорожная сеть развита крайне слабо, а огромные расстояния и речная логистика через Лену создают дополнительные ограничения. Строительный сезон ограничен сроком в 50-60 дней в году. Даже строительство Ленского моста — это не какая-то прихоть Москвы, а попытка наконец-то решить инфраструктурную проблему, которая десятилетиями объективно ограничивала развитие республики. Понятно, что у Якутии огромное количество природных богатств, но! Добыть алмазы, золото, уголь или нефть — это еще не значит получить готовые деньги в бюджете. Сначала нужно построить дорогу, проложить ЛЭП, завезти технику, обеспечить рабочих жильем, построить котельную, а потом еще все это обслуживать в условиях, где зимой техника может банально замерзнуть наглухо за несколько часов без отопления. В европейской части России завод можно поставить рядом с железной дорогой и крупным городом. В Якутии иногда сначала приходится построить дорогу стоимостью в миллиарды, чтобы вообще появилась возможность что-то построить. И да, я в целом не согласен с этой картиной мира, где плохой и нехороший Путин якобы сидит в Москве и только и думает, как бы отобрать у якутов последние деньги. Если бы Путин или его предшественники действительно руководствовались исключительно холодной экономической целесообразностью и желанием выжать из территории максимум прибыли, то гораздо проще было бы десятилетиями развивать Якутию вахтовым методом. А местное население просто запинать южней в сторону Байкала или на берега Енисея. Это, с точки зрения сухой экономики, во многих случаях было бы гораздо дешевле, чем десятилетиями содержать полноценную городскую инфраструктуру в условиях вечной мерзлоты. Но Москва этого не делала, не делает и, судя по всему, не собирается делать. Наоборот, государство продолжает вкладывать огромные деньги в дороги, энергетику, социальную инфраструктуру и транспорт, чтобы люди могли нормально жить там, где исторически сложились их города и поселения. Поэтому якутский вопрос гораздо сложнее примитивной схемы «у богатой Якутии Москва все забрала». Да, распределение налоговых доходов можно обсуждать, можно спорить о том, какая доля доходов от добычи должна оставаться в регионе, можно критиковать конкретные федеральные и республиканские решения. Но объяснять все проблемы Якутии исключительно колониальной эксплуатацией — это значит не вникать в географию, климат, расстояния и стоимость инфраструктуры. А без них экономика Якутии вообще становится какой-то непонятной, типа: ресурсы сами добываются, дороги сами строятся, тепло само приходит в дома, а деньги на «заполяный Дубай» почему-то загадочным образом исчезают в Москве.

Хороший пример такой технологии — стремя и специальное седло с высокой лукой. Кто именно и где первым придумал эти элементы в том виде, в котором они затем распространились по Евразии, до сих пор остаётся предметом исторических споров. Тем не менее, технологии верховой езды, сформировавшиеся и развивавшиеся в глубинах Азии, постепенно распространялись на запад и серьёзно изменили европейское военное дело. И вот здесь важно понимать, что стремя — это не просто металлическая петелька, в которую человек вставляет ногу. Вместе с подходящим седлом оно позволяло всаднику гораздо лучше фиксировать своё положение на лошади, сохранять равновесие и эффективнее использовать оружие. Разумеется, конные воины существовали тысячелетиями. Конница появилась задолго до стремян и была чрезвычайно важной военной силой. Но когда в распоряжении всадника оказывается комплекс технологий, позволяющий ему устойчиво сидеть в седле, управлять лошадью и одновременно наносить мощный удар длинным копьём, возможности тяжёлого конного боя резко возрастают. Всаднику уже гораздо проще вложить в удар массу собственного тела и движущейся лошади, не потеряв при этом равновесие. А высокое седло дополнительно фиксирует человека и позволяет ему выдерживать нагрузку и не вылететь с лошади. И вот тут, как раз, появляется возможность содержать и использовать тяжёлую конницу как особый тип войск. А для этого нужны дорогие лошади, оружие, доспехи, обучение, специальное снаряжение и люди, которые могут позволить себе всё это приобрести и постоянно содержать. То есть военная технология начинает постепенно влиять уже не только на поле боя, но и на общественное устройство. В Европе этот процесс в конечном итоге оказался связан с формированием того самого сословия, которое мы сегодня называем рыцарством. Само слово «рыцарь», кстати, в разных европейских языках исторически связано с обозначением всадника или конного воина. Рыцарство формировалось постепенно, в результате целого комплекса процессов: развития феодальных отношений, профессионализации военного дела, распространения тяжёлого вооружения, изменения системы землевладения и появления слоя людей, для которых военная служба верхом стала особым социальным занятием. И вот это уже прекрасный пример того, о чём я говорил выше. Одна технология может перейти от одного народа к другому, затем изменить производительность или боевые возможности этого народа, а дальше запустить целую цепочку социальных и политических изменений. Сначала мы имеем маленькую техническую инновацию — стремя и усовершенствованное седло. Затем меняется способ ведения войны. Потом меняется значение конницы. Затем возникает необходимость содержать особый воинский слой. А уже вокруг этого постепенно формируется совершенно определённая социальная система. Именно поэтому культура — это далеко не только песни, сказки и орнаменты. Культура включает в себя способы производства, технологии, оружие, способы передвижения, организацию труда и вообще огромное количество практических решений, которые люди передают друг другу. Иногда вместе с технологией распространяется слово или узор, иногда — религиозное представление, а иногда распространяется вещь, которая настолько сильно повышает возможности человека, что вслед за ней начинает перестраиваться всё общество.

А вот как одна и та же культура вообще распространялась среди разных племён? Да легко и просто. Люди постоянно контактировали друг с другом, что-то продавали, что-то покупали, воевали, мирились, переселялись, брали пленных, женились на соседях и, разумеется, постоянно таскали друг у друга всё самое полезное и интересное. Если мы уйдём совсем уж в глубокую древность, механизм был вообще предельно простой. Наши далёкие предки увидели, что у соседа палка-копалка лучше копает, — и сделали себе такую же. Увидели, что сосед придумал более удобное копьё, — переняли конструкцию. Появился копьеметатель, который позволил швырять самое важное оружие в истории человечества на гораздо большее расстояние, — естественно, технология начала распространяться дальше. Причём совершенно необязательно, чтобы два племени при этом становились одним народом. И вот здесь есть один важный момент — производительности труда. На самом деле это один из фундаментальных механизмов культурной преемственности. Если какая-то технология позволяет человеку добывать больше еды за то же самое время, охотиться эффективнее, лучше обрабатывать землю, строить более прочные жилища или эффективнее защищаться от соседей, у неё появляются колоссальные шансы на распространение. Люди могут совершенно не понимать физики процесса, не знать, кто первым это придумал, и вообще считать соседнее племя странными дикарями, но полезную технологию всё равно будут копировать. Причём вместе с одной технологией очень часто приходит целый пакет культурных изменений. Вы придумали новый способ обработки металла — вам нужны новые инструменты, новые специалисты, новые формы торговли и новые способы организации труда. Появилось эффективное оружие — меняется военное дело. Улучшилось земледелие — появляется возможность прокормить больше людей, растут поселения, усложняется общественная структура. То есть одна маленькая инновация может потянуть за собой целую цепочку изменений, а затем эта цепочка начинает распространяться дальше. Именно поэтому совершенно нормально, когда мы обнаруживаем похожие элементы культуры у народов, которые никогда не были одним народом и даже могли говорить на совершенно разных языках. Они могли просто много столетий жить рядом и постоянно обмениваться друг с другом. Сегодня один народ заимствовал у соседа технологию, завтра другой перенял элемент одежды, послезавтра третий начал использовать его орнаменты, а через несколько поколений уже невозможно сказать, кто именно первым всё это придумал. Культура постепенно перестаёт быть исключительно «чьей-то» и превращается в общий результат взаимодействия множества человеческих сообществ. Одни элементы исчезают, другие сохраняются, третьи приходят извне и становятся настолько привычными, что через несколько поколений их уже воспринимают как исконные. Именно так культура и живёт — не через сохранение в первозданном виде, а через постоянное копирование, отбор и переработку того, что люди считают полезным, красивым, удобным или просто привычным.

Рассказали тут моему приятелю гиды на Алтае историю о том, что найденная на плато Укок мумия, более известная как принцесса Укока, является чуть ли не прародительницей всех тюрок и всё в таком же духе. Но полноте, господа гиды, какие тюрки? Объясню простыми словами. Здесь надо понимать одну очень важную вещь. Пазырыкская культура существовала задолго до того, как в Алтае появляются собственно тюркоязычные народы. Поэтому называть человека, жившего в этих местах за несколько столетий до нашей эры, тюрком — примерно то же самое, что называть римлянина современным итальянцем только потому, что он жил на территории нынешней Италии. При этом другая крайность — рассказывать, будто между пазырыкцами и современными алтайцами вообще нет никакой связи. Она как раз есть, и довольно интересная. Генетические исследования показывают, что пазырыкское население Алтая имело сложный смешанный восточно- и западноевразийский генетический состав, а некоторые исследования находят заметное генетическое сходство пазырыкских образцов с современными алтайцами. Но это не означает существования какой-то прямой и непрерывной этнической линии длиной в две с половиной тысячи лет. Что вообще археологи имеют в виду, когда говорят «пазырыкская культура». Потому что слово «культура» в данном случае очень легко неправильно понять. Это не народ в современном смысле слова, не этнос, не государство. Это определённый набор материальных и обрядовых признаков: как люди хоронили умерших, какие сооружения строили, какие вещи клали в могилы, какую посуду использовали, как украшали оружие и конскую упряжь, какие художественные мотивы применяли, каким образом организовывали хозяйство. Если подобный набор признаков устойчиво повторяется на большой территории и в определённый исторический период, археологи и говорят о той или иной археологической культуре. Когда мы говорим «пазырыкская культура», мы прежде всего говорим о сходстве образа жизни и материального мира определённых групп населения. Это могли быть разные племена, роды и сообщества, которые вообще могли не воспринимать себя единым народом. Они могли говорить на разных языках, иметь разное происхождение и при этом пользоваться похожими предметами, соблюдать сходные погребальные обряды и разделять определённые представления о мире. В древности вообще не существовало нашего современного набора национальностей. Фишка в том, что самым близким к принцессе Укок современным народом являются не алтайцы, а кеты и селькупы. Представьте себе Алтай как огромный исторический перекрёсток. Одни группы населения приходят, другие уходят, третьи смешиваются между собой, кто-то меняет язык, кто-то перенимает религиозные представления соседей, кто-то заимствует технологии и элементы одежды. При этом далеко не всё исчезает вместе с людьми, которые когда-то это создали. Какие-то элементы продолжают существовать, меняясь из поколения в поколение. Один и тот же художественный мотив может прожить несколько столетий (а то и тысячелетий. Посмотрите хотя бы на знаменитый звериный стиль. Пазырыкское искусство буквально наполнено изображениями оленей, хищников, горных козлов, грифонов и различных фантастических существ. И вот здесь особенно интересно посмотреть на современных алтайцев, прежде всего на южных. В алтайском декоративном искусстве, орнаментах, прикладном искусстве и современной реконструкции традиционных мотивов мы видим вещи, которые вполне можно рассматривать в контексте очень долгой истории местной художественной традиции, которая заимствовалась, развивалась и передавалась из поколения в поколение. Мы можем смотреть на традиционное коневодство, устройство кочевого и полукочевого хозяйства, отношение к горному ландшафту, элементы одежды, украшения, музыкальные инструменты, фольклорные мотивы и обрядовые представления. Нельзя сказать, что всё это напрямую пришло к современным алтайцам от пазырыкцев и за две тысячи лет вообще не изменилось. Разумеется, изменилось и очень сильно. Но и представлять историю так, будто пазырыкцы исчезли, затем Алтай оказался полностью пустым, а потом однажды пришли тюрки и построили здесь совершенно новую культуру с нуля, тоже неправильно. История обычно гораздо скучнее для тех, кто любит простые схемы, и гораздо интереснее для тех, кто готов разбираться. Население перемещалось, смешивалось, меняло язык, вступало в контакты с соседями. Появлялись новые политические объединения, распространялись новые религии, менялось хозяйство. Но при этом какие-то старые элементы продолжали жить внутри новых культур (сколько там у русских живет Масленица?). Поэтому современный алтаец совершенно не обязан быть генетической копией пазырыкца, чтобы иметь с ним историческую связь. Точно так же современный алтайский язык не обязан происходить непосредственно из языка пазырыкцев, чтобы в культуре современных алтайцев сохранялись элементы гораздо более древнего местного наследия. В этом смысле современные алтайцы — это результат сложнейшей истории Алтая, в которой древнее местное население, последующие миграции, смешение различных групп и тюркские языковые и культурные процессы постепенно создали тот мир, который мы сегодня называем алтайским.

Рассказываю землякам, которые не до конца понимают, почему медведи пошли из леса к людям именно в этом году. Тут, конечно, есть причина и в лесных пожарах, есть причина и в неурожае в тайге. Однако и пожары, и неурожаи случались до этого, но тем не менее такой проблемы в таких масштабах не наблюдалось. Знаете, вся причина тут кроется в эффекте накопления. Когда популяция начинает достаточно быстро расти, ей рано или поздно становится тесно в собственных лесах, и животные начинают осваивать новые пространства. Экспансия — это одна из основ существования любых живых организмов на нашей планете. Популяция росла, численность косолапых копилась — и в определённый момент вся эта накопленная масса начала выходить к людям. Причём здесь важно понимать: медведь просто ищет еду и старается выжить. Если в привычном ареале кормовая база просела, а численность животных при этом уже достаточно большая, начинается движение в те места, где есть альтернативные источники пищи. А рядом с человеком этих источников полно: помойки, свалки, сады, пасеки, домашний скот, зерно, ягоды и всё остальное, что пахнет едой. Один медведь нашёл корм около населённого пункта, не погиб и получил положительный опыт — дальше этот маршрут могут начать осваивать и другие. Нельзя смотреть на каждого вышедшего к людям медведя как на отдельную случайность: один забрёл из-за пожара, второй из-за неурожая, третий просто потерялся. Это части одного большого процесса. Если популяция выросла, то даже возвращение нормальной кормовой базы не обязательно мгновенно уберёт проблему. Животных уже стало больше, часть из них уже освоила новые территории, а некоторые молодые особи вообще начинают искать собственные участки. Поэтому я бы не стал объяснять происходящее исключительно каким-то одним фактором вроде пожаров или плохого урожая кедрового ореха. Они вполне могут быть спусковым крючком, но саму основу для этого всплеска вполне мог создать процесс, который шёл несколько лет до этого: рост численности, расселение и постепенное расширение ареала. И если это так, то рассчитывать на то, что следующей весной все медведи просто дружно развернутся и уйдут обратно в лес, довольно наивно. И тут встаёт вопрос: а как нам вообще защищать и без того умирающее в постиндустриальном мире село? На мой взгляд, здесь государству придётся возвращаться к совершенно простой вещи — к праву людей защищать себя от хищников непосредственно в границах населённого пункта. Должен существовать понятный механизм, позволяющий в ситуации непосредственной опасности защитить людей и своё хозяйство и не превратить потом человека, спасавшего собственную семью, в фигуранта уголовного дела. Проблема ещё и в том, что в таких местах физически мало людей, которые способны быстро отреагировать на подобную угрозу. Может быть один участковый на несколько сёл, а расстояния там такие, что ему ещё добраться до места нужно. Это не город, где наряд полиции может приехать через несколько минут. Поэтому полностью перекладывать такую ответственность на государственные службы просто невозможно. При этом речь, конечно, не должна идти о том, чтобы превратить каждое село в охотничьи угодья и дать людям возможность просто бегать по лесу и стрелять во всё, что движется. Есть огромная разница между охотой и защитой населённого пункта. Если медведь находится далеко в тайге — это одна ситуация. Если он уже пришёл в деревню, ломает хозпостройки, подходит к людям, таскает скот, давить собак и представляет непосредственную опасность — совершенно другая. И государству эту разницу необходимо учитывать, иначе получается парадоксальная ситуация: зверь находится в естественной среде обитания, но как только он выходит к человеческому жилью, местный житель оказывается практически беззащитным перед ним и одновременно боится последствий за попытку защититься.

К слову, немало домов горит не по причине «жадный застройщик» или «замерзший бомж», а по куда более банальной, которая называется — «малолетний долбаёб». Вот вчера на Нахимова сильно горело заброшенное здание, тушили его, насколько я понимаю, почти 20 часов. Сдаётся мне, там и весь ТЦ «Лето» потом провонял дымом. Начал выяснять, откуда там вообще мог взяться такой пожар, и вот по своим источникам выясняю, что камеры незадолго до возгорания зафиксировали двух подростков 13–14 лет, которые находились внутри здания. Не факт, разумеется, что именно они имеют какое-либо отношение к возгоранию. Камера зафиксировала подростков в заброшенном здании — это ещё совершенно не означает, что они что-то поджигали. Но сама по себе такая версия вполне заслуживает проверки. Потому что трудных подростков в наших городах тоже немало, а заброшенные здания для них зачастую становятся местом тусовок. Там можно лазить по этажам, что-нибудь ломать, разводить костры, баловаться с огнём и делать массу вещей, последствия которых в 13–14 лет далеко не всегда способны нормально оценить. Заброшенное здание — это не просто некрасивый объект посреди города. Это потенциально опасное место, куда регулярно лезут люди, которым там вообще нечего делать. Причём мотив для пожара может быть максимально примитивным — не желание получить землю, не попытка что-то украсть и даже не желание согреться, а обычное подростковое «давай попробуем». Поджечь что-нибудь исключительно из хулиганских побуждений, посмотреть, как оно загорится, а потом убежать. Поэтому я бы всё-таки не сводил каждый пожар в старом доме к одной схеме: «застройщик сжёг ради земли». Причины могут быть совершенно разные — неисправная проводка, неосторожное обращение с огнём, случайный костёр, маргиналы, подростки, умышленный поджог и, конечно, в отдельных случаях действительно чей-то экономический интерес. Но устанавливать это нужно по конкретному пожару, а не заранее назначать виновного исходя из того, какая версия лучше всего ложится в привычную картину мира.

Очередные деревянные дома полыхнули как спичка в Томске. Собственно, в томских интернетах уже обсуждают версию поджога некими «застройщиками» с целью расчистить землю. Однако мне вот совершенно непонятно, зачем им вообще это делать? Даже если представляющий особую ценность дом сгорел, под ним всё равно остаётся земля, которая также находится под государственной охраной и которую вот так просто получить ну никак нельзя. Знаете, тут, скорее всего, орудуют не ужасные застройщики, которых, судя по всему, томские активисты сами себе придумали и сами ужаснулись. Просто запас прочности построек XIX века неумолимо исчерпывается. Дом годами стоит никому не нужный, потихоньку разрушается, гниёт, его используют как большую свалку. Внутри неизбежно происходят процессы, которые только повышают его горимость. А потом наступает осень, становится холодно, и в эти дома начинают попадать маргиналы, которые вполне себе могут развести костёр, чтобы согреться. Дальше, думаю, объяснять особо нечего. Проблема гораздо прозаичнее: исторический деревянный фонд Томска физически стареет. И если дом десятилетиями не ремонтируется, не используется и не имеет понятного будущего, он постепенно превращается из архитектурного объекта в огромную сухую коробку, внутри которой мусор, старые перекрытия и всякая случайная живность. А затем достаточно одной сигареты, печки или неудачно разведённого костра — и всё. Охранный статус сам по себе деревянную стену не ремонтирует, крышу не перекрывает и от случайного пожара не защищает. Думаю, властям через пару лет придется решать вопрос, что все-таки делать с этим фондом. Сносить и обустраивать отдельный деревянный район или каким-то иным образом выйти из ситуации. Потому что деревянная мозоль города уже начинает разрастаться большим бельмом на глазу.

Совершенно верно, уважаемый Роман, — экономическая нецелесообразность добычи медведя для охотников привела к такой ситуации. Добыча такого опасного зверя всегда сопряжена с серьёзными рисками, а раньше охотник хотя бы мог получить экономическую отдачу от добычи: сдавались жир, шкуры, медвежьи лапы и другие части туши. Теперь же значительная часть этой продукции фактически никому не нужна, а значит, исчезает и экономический стимул заниматься промысловой добычей медведя. В результате в регионах сокращается число профессиональных охотников, которые раньше в том числе контролировали численность крупных хищников. Естественно, если человеческий контроль ослабевает, зверь начинает чувствовать себя гораздо вольготнее. А тут на ситуацию накладывается ещё и неурожай этого года в связи с чем медведи потихоньку потянулись к человеческому жилью и резко стало понятно, что поголовье хищников в чаще очень большое. Раньше у охотника был экономический симул добывать зверя, а у государства понятный механизм контроля его численности. Теперь этот механизм во многих местах работает хуже, и медведь постепенно осваивает новую для себя территорию — человеческую. Но тут дело, скорее всего не в государственной машине. Дело в том, что эта машина как раз таки ушла из этого бизнеса. Охотники чаще всего сдавали шкуры, как медвежьи, так и волчьи — государству. А оно в один момент не смогло обеспечить конкурентные цены на рынке и как результат рынок рухнул, охотники-промысловики ушли, а хищники расплодились. И это еще не наступила зима, скоро из лесу выйдут волки, коих также стало немеряно.

То есть я к чему вообще всё это написал. В рамках общественного конфликта мы сейчас, возможно, находимся примерно на том этапе, на котором в своё время находились западные страны. Мы пытаемся сохранить традиционные ценности в момент, когда материальная и социальная среда вокруг них стремительно меняется. И это не обязательно какое-то тлетворное влияние Запада, как любят рассуждать некоторые мои коллеги. Во многом это прямое следствие тех экономических процессов, которые происходят непосредственно у нас. Просто в России последствия могут проявиться совершенно иначе. Не обязательно через распространение левых идей или идей нетрадиционных отношений. У нас это вполне может выразиться, например, в росте националистических настроений, в ностальгии по развитому социализму, в попытке открутить экономику назад или, что гораздо печальнее, в маргинализации и криминализации части молодого поколения. Потому что, если меняется экономическая среда, человек всё равно будет адаптироваться к ней. И если старая модель жизни становится для него недоступной, он начнёт искать другую. А какую именно — уже вопрос конкретного общества, его истории, культуры и тех идеологических предложений, которые окажутся под рукой. И на мой взгляд, поэтому нам здесь надо не столько пытаться бесконечно рассказывать о важности традиционной семьи на уроках — хотя это тоже, безусловно, нужно, — сколько решать прежде всего материальную проблему. Например, проблему квадратных метров. Потому что крыша над головой — это фундамент социальной устойчивости. Человек, у которого есть нормальное жильё, гораздо увереннее смотрит в будущее, может планировать семью, сохранять работу, создавать устойчивые социальные связи и не бояться, что одна неудача выбросит его буквально на улицу. Гарантия от маргинализации на 50-60% — собственное жилье. Если человек не может купить или нормально арендовать жильё, не может позволить себе образование, не видит понятной перспективы роста доходов, то сначала начинает рушиться его жизненный план. А уже вслед за этим могут рушиться семья, социальные связи, доверие к институтам и, в конечном счёте, сама интеграция человека в общество, а затем, постепенно рушится само общество, потому что начинает воспринимать себя с позиции жертвы по отношению к собственному государству. Это, кстати, совершенно не означает, что раздадим всем квартиры — и завтра получим демографический взрыв. Нет. Демография гораздо сложнее, и к ней нужно переходить уже следующим этапом. Но нормальное жильё хотя бы убирает одну из фундаментальных причин социальной неустойчивости. И вот здесь, на мой взгляд, совершенно не выдерживает критики теория некоторых шизанутых авторов в Telegram о том, что стоит русским обеднеть — и они якобы начнут рожать как из пулемёта, буквально как в некоторых беднейших обществах Африки. Нет, дорогие мои. Наше общество уже давно постиндустриальное, с совершенно другой структурой занятости, образования, потребления и семейного поведения. Обнищание само по себе не вернёт нас в аграрное общество и не заставит людей массово рожать. Скорее, при определённых условиях оно может привести к совершенно другим последствиям: росту наркозависимости, криминализации, социальной изоляции и маргинализации. Поэтому если мы действительно хотим сохранить семью, рождаемость и социальную устойчивость, начинать надо не с вопроса «как заставить людей снова полюбить традиционные ценности?», а с гораздо более скучного вопроса: какую материальную среду мы им создаём?

Смотрите, многие жалуются на то, что миллениалы и зумеры якобы не слышат тех догм, которые им пытаются объяснить: о важности семьи, духовного развития, необходимости рожать детей и так далее. Но если оторваться от пафосных речей и посмотреть на реальную жизнь, то довольно быстро выясняется, что предлагаемая им модель жизни всё сильнее расходится с той реальностью, в которой они существуют. Когда жизнь дорожает, когда человек годами не может накопить первый взнос на ипотеку, когда образование становится всё дороже, а стабильная работа перестаёт быть гарантией нормального уровня жизни, постепенно начинает теряться не только возможность жить по старой модели — начинает теряться авторитет институтов, которые эту модель проповедуют. И здесь надо чётко понимать одну вещь: авторитет государства, которое говорит о семейных ценностях, авторитет церкви, которая говорит о духовном воспитании, авторитет семьи как социального института — всё это никогда не существовало в вакууме. За этими словами исторически стояла вполне конкретная материальная реальность. Если человек видел перед собой понятную жизненную траекторию — получил образование, нашёл работу, женился, купил жильё, родил детей и мог содержать семью на свой доход, — то слова о важности семьи прекрасно совпадали с его собственным опытом. Ему не нужно было объяснять, зачем ему семья: он видел её практическую ценность непосредственно в собственной жизни. А теперь представьте человека, которому сначала нужно несколько лет учиться, потом искать работу, потом годами копить на жильё, потом выплачивать ипотеку, при этом постоянно повышать квалификацию и поддерживать хотя бы минимальный уровень потребления. И ему в этот момент говорят: «Создавай большую семью, будь добытчиком, обеспечивай жену и троих детей, уделяй им достаточно времени и вообще живи по старой модели». А за счёт чего? Вот здесь и возникает разрыв между нормативной моделью и реальностью. Человек может сколько угодно уважать семью, церковь, традиции и государство, но если экономические условия не позволяют ему реализовать предлагаемую модель, одними разговорами эту проблему не решить. Более того, если институт годами говорит человеку, что определённая модель жизни является правильной, а человек пытается ей следовать и регулярно сталкивается с тем, что она экономически для него недоступна, то постепенно под сомнение начинает попадать уже не только сама модель, но и авторитет того, кто её предлагает. И получается довольно неприятный замкнутый круг. Экономические условия делают традиционную модель семьи всё менее доступной — люди начинают жить иначе — новая модель поведения постепенно становится нормой — старые институты теряют влияние — их призывы к возвращению прежнего уклада начинают восприниматься как оторванные от реальности. Поэтому нельзя просто взять и сказать: «Давайте вернём традиционные ценности». Хорошо. А на какой материальной базе? Культурные ценности они бывают не только духовные, но и вполне себе материальные, а для этого нужна экономика, в которой одна зарплата действительно позволяет содержать семью, жильё доступно, образование не превращается в многолетнюю финансовую гонку, а создание семьи не означает для человека отказ от минимально приемлемого уровня жизни. Нет этих экономических процессов — и институты, которые пытаются воспроизводить традиционные ценности, неизбежно начинают терять свой авторитет. Не потому, что все вдруг стали плохими или перестали верить в духовность. А потому, что предлагаемая ими картина мира всё меньше совпадает с тем, что человек ежедневно видит вокруг себя.

Конечно, огромная когнитивная ловушка нашего понимания заключается в том, что мы смотрим на современный Запад и думаем, будто все эти нетрадиционные и зачастую маргинальные группы однажды просто взяли и появились на ровном месте. Левые активисты и прочие персонажи, о которых нам любят рассказывать: мол, там люди вдруг забыли традиционные ценности, отказались от семьи и решили жить совершенно иначе. Однако если мы перенесёмся лет на 60–70 назад, то вдруг выясним довольно интересную вещь: на Западе вполне себе активно боролись за сохранение традиционных ценностей, нуклеарной семьи, строгого воспитания детей и соблюдение социальных стандартов. В США в 1950-е годы существовала весьма жёсткая культура общественного контроля: религиозные организации, родительские комитеты, различные общественные движения активно следили за тем, что происходит в школах, на радио, телевидении и в массовой культуре. Существовала вполне конкретная система социальных ограничений, которая должна была удерживать человека внутри привычной модели поведения. Похожим образом, пусть и в разных формах, процессы шли и в европейских странах. Однако, экономика и общество постепенно меняются — и вместе с ними меняется материальная база прежнего уклада. Дорожает образование, меняется структура занятости, производство переносится в страны с более дешёвой рабочей силой, замедляется строительство доступного жилья, растёт стоимость квадратного метра, меняется структура семейных доходов. Одновременно снижается рождаемость, люди позже создают семьи, женщины массово выходят на рынок труда, а старые социальные институты уже не могут в прежнем виде обеспечивать человеку привычный жизненный сценарий. И вот здесь происходит очень важная вещь: прежние нормы постепенно начинают расходиться с реальностью. Нельзя бесконечно требовать от человека жить по модели, для которой исчезает материальная база. Если раньше молодой человек мог закончить школу, относительно быстро найти работу, купить или получить жильё, создать семью и растить детей на понятный доход, а потом эта цепочка становится значительно сложнее и дороже, то вместе с изменением самой жизни неизбежно начинают меняться и представления о том, как вообще следует жить. А на освободившееся место приходит контркультура. Она не обязательно «побеждает» потому, что кто-то оказался хитрее или лучше всех провёл пропаганду. Она получает преимущество потому, что предлагает модели поведения, которые лучше соответствуют изменившейся социальной реальности. Если человек не может или не хочет жить по старой схеме, ему всё равно нужно как-то объяснить себе, как жить по новой. И поэтому все эти товарищи не появились из воздуха и не проснулись однажды утром с мыслью: «А давайте сегодня отменим традиционные ценности». Они формировались внутри конкретных социальных и экономических процессов. Сначала меняется материальная среда, затем меняется повседневное поведение людей, вслед за ним — общественные нормы, а уже потом появляются новые культурные и идеологические объяснения этой изменившейся реальности. Вот почему мне кажется ошибочным объяснять современные западные социальные процессы исключительно тем, что кто-то «забыл традиционные ценности». Гораздо интереснее посмотреть на вопрос с другой стороны: почему сами традиционные модели поведения перестали работать для такого количества людей? И вот здесь мы уже упираемся не столько в мораль, сколько в экономику, демографию, жильё, рынок труда и изменение самого устройства общества.