ElanakovBrief

Ну, уважаемые коллеги, полноте, давайте не будем придавать политический и общественно-резонансный окрас любой негативной новости. Увы и ах, в России охотники стреляют друг в друга с завидной регулярностью — что была проблема с медведями, что не было проблемы с медведями, но тем не менее проблема «огня по своим» существовала всегда. Причин тому множество: мужчины могут быть уставшими, может подвести реакция, может что-то померещиться в чаще, может быть банально неправильно настроенный тепловизор или прибор ночного видения. Трагедия, конечно, страшная — человек, видимо, совершенно того не желая, открыл огонь по совершенно незнакомым людям и как результат двое погибших. Однако в среднем на охоте от огня собственных товарищей или других охотников погибает около 30 человек в год. И это мы ещё не учитываем пьяные бытовые пострелушки, не учитываем статистику гибели вследствие неосторожного обращения с оружием и так далее. Я бы не стал сводить всю эту историю к тому, что охотники начали бояться медведей и поэтому стали стрелять во всё без разбору. Обычно, при выяснении более подробных обстоятельств, вскрывается несколько неудобная правда, в которой на первое место выходит не страх перед косолапыми, а банальная халатность.

Вот читаю, в комментариях люди бегают и возмущаются, что на территории Манжерока открылось новое отделение полиции при поддержке «Сбера». Но если подумать головой, а не другими местами, то можно обнаружить, что ежегодно на территории сельского поселения бывают десятки тысяч человек. В местах большого скопления людей всегда возрастает нагрузка на правоохранительные органы и, как следствие, возникают дополнительные риски для общественного порядка. Так было, есть и будет. От этого невозможно избавиться простым желанием, как бы сильно кому-то ни хотелось жить в идеальном мире. Поэтому расширение штата сотрудников полиции здесь просто необходимо. Полиция — это в первую очередь не столько про раскрытие тяжких уголовных преступлений, сколько про поддержание общественного порядка на вверенной территории. Пресекать хулиганство, разбираться с пьяными дебоширами, обеспечивать безопасность массовых мероприятий, раскрывать мелкие кражи, контролировать соблюдение правил реализации алкогольной и никотинсодержащей продукции. Это повседневная работа правоохранительной системы. Конфликты, бытовые драки, кражи, нарушения общественного порядка и прочие прелести массового отдыха никуда не исчезнут. А туристический бизнес, между прочим, заинтересован в том, чтобы отдыхающие чувствовали себя в безопасности и не боялись вечером выйти погулять. И вообще, мне кажется, что у нас иногда складывается довольно странное отношение к развитию территорий. Как только вслед за этим возникает необходимость расширять социальную инфраструктуру, почему-то начинаются возмущения. А ведь вместе с туристическим потоком растет нагрузка не только на дороги и электросети, но и на медицину, спасательные службы, полицию и прочие учреждения. Само по себе открытие отделения полиции на территории Манжерока выглядит вполне логичным шагом. Возмущаться самим фактом появления полицейских там, где ежегодно бывают десятки тысяч туристов, — это, мягко говоря, странная позиция. Хотим развивать туризм — придется вместе с гостиницами и ресторанами развивать все остальное. Волшебным образом инфраструктура сама себя не построит.

А что касается противников строительства, то я почитал их аргументы и, если честно, заметил одну интересную особенность. В основном всё сводится к сакральности Катуни, традициям и тому, что подобное строительство якобы противоречит самому духу Алтая. Слушайте, у меня складывается впечатление, что у некоторых товарищей есть прямо-таки острое желание затянуть республику куда-то в XIX век, автоматически проскакивая XX. При этом никто особенно не торопится объяснять, откуда мы будем брать электричество. Проблема ведь никуда не исчезает. Потребление электроэнергии росло, растёт и будет расти дальше. От этого никуда не денешься, если только мы не собираемся полностью менять образ жизни населения и отказываться от множества благ цивилизации, которые напрямую завязаны на электричество. То есть буквально загонять самих себя в прошлое ради сохранения определённой картины окружающего мира. При этом, я что-то не вижу, чтобы противники строительства массово выкидывали свою бытовую технику в ознаменование протеста, отключались от интернета, переставали ходить в супермаркеты и покупать продукты. Никто не отказывается от поездок на автомобиле и заправки топливом, хотя для работы современной АЗС тоже требуется электричество. Мы все пользуемся благами современной цивилизации, но почему-то вопрос о том, какая инфраструктура обеспечивает их существование, предпочитаем оставлять за скобками. И здесь мы сталкиваемся с интересным историческим парадоксом: новые источники энергии практически никогда не поспевают за растущим потреблением. Так было ещё в каменном веке, когда в условиях тундростепи было непросто достать достаточно дров для растопки и обогрева жилища. Так было в античности, когда такие цивилизации, как Римская и Египетская, остро зависели от полноводности рек и возможностей использовать их энергию. Так было в Средние века, когда энергетика во многом определялась количеством доступных лесов и возможностями заготовки древесины. Затем пришла эпоха угля, и энергетическое развитие стало зависеть от доступности месторождений и возможностей их разработки. Позже ту же роль стали играть нефть и газ. И сейчас мы наблюдаем аналогичную историю с электричеством: чем больше развивается общество, тем больше энергии ему требуется. По сути, вся история цивилизации — это постоянный поиск новых источников энергии и способов получить её в достаточном количестве. Каждый технологический скачок открывал новые возможности, но одновременно создавал и новые потребности. И рассчитывать, что Республика Алтай станет исключением из этого правила, довольно наивно. У нас может быть собственная культура, история, язык, вера, тем не менее мы все равно подчиняемся фундаментальным законам развития общества и сбежать от них просто невозможно. Если мы хотим развиваться, то должны быть готовы обеспечивать этот рост соответствующими энергетическими мощностями. Иначе никакого развития просто не будет.

Давайте вернёмся к вопросу о необходимости модернизации энергетического сектора Республики Алтай. Попробуем на простом примере разобраться, почему региону необходимо наращивать собственную генерацию и вводить в эксплуатацию новые ГЭС. Представим, что мы вернулись в 2006 год. Тогда общее потребление электроэнергии в республике было относительно небольшим. Бытовой техники у населения было гораздо меньше, предприятий и объектов предпринимательства тоже. Сказывалась демографическая яма 90-х годов: создавалось меньше новых домохозяйств, да и сама рождаемость начала восстанавливаться только в начале 2000-х. Но затем ситуация стала постепенно меняться. Уровень жизни рос, появлялись новые технологии, увеличивалось количество семей и предприятий. Попросил нейросеть построить график потребления электроэнергии за период с 2005 по 2025 год. Согласно полученным данным, за двадцать лет общее потребление выросло примерно на 70%. Вот посмотрите, наглядно, сколько наша республика вырабатывает электричества самостоятельно, а сколько потребляет. Конечно, нейросеть может ошибиться, но не думаю, что в таком вопросе сильно на много. Теперь давайте посмотрим на собственный быт. Сегодня практически в каждой семье есть целый набор бытовой техники: холодильники, микроволновки, электрические плиты, аэрогрили, телевизоры (у кого-то в каждой комнате), компьютеры, смартфоны. Постоянно работает домашний модем, заряжаются десятки устройств. И ведь никто не считает, сколько именно электричества потребляет его семья. Один человек думает: ну разве я так много потребляю? Но здесь работает эффект масштаба. Один человек потребляет относительно немного, а вот 210 тысяч человек — это уже совершенно другие цифры. А теперь добавим сюда предпринимательство. Кафе и рестораны с профессиональным оборудованием, продуктовые магазины с холодильными камерами и собственными пекарнями, гостиницы, туристические комплексы и различные производства. Какая-нибудь «Мария-Ра» и «Аникс» в Улагане выжирают электричества больше, чем половина микрорайона Лесхоз лет этак 15 назад. И таких объектов становится всё больше. Туризм развивается, строятся новые гостиницы, открываются предприятия, растёт нагрузка на инфраструктуру. Всё это требует электричества, причём не когда-нибудь в будущем, а уже сейчас. И вот здесь возникает главная проблема. Электроэнергию мы закупаем у соседних регионов, тогда как собственных источников генерации в республике крайне мало. Но ведь в соседних регионах тоже растёт потребление. Там тоже строятся предприятия, появляются новые жилые кварталы, развивается собственная экономика. То есть конкуренция за энергетические ресурсы будет только усиливаться. Если мы продолжим воротить лицо от необходимости развития собственной генерации, то в перспективе можем оказаться в ситуации, когда возможности внешнего энергоснабжения станут ограничивать развитие самой республики. А это уже прямая дорога к энергетическому дефициту и торможению экономики. То есть буквально полетим в нулевые проскакивая десятые годы. Энергетические объекты строятся на десятилетия, а потребности региона будут продолжать расти. Если мы не начнём создавать запас прочности сейчас, то потом будем вынуждены догонять собственные потребности, причём в гораздо менее выгодных условиях. Разумеется, конкретные проекты необходимо оценивать с точки зрения стоимости, экологических последствий и экономической эффективности. Но от самой необходимости развивать собственную энергетику никуда не уйти. Хотим, чтобы Республика Алтай развивалась, — значит, нужно думать не только о том, сколько электричества мы потребляем сегодня, но и о том, откуда возьмём его завтра.

Ужасные, конечно, в интернете рецепты с использованием жидкого дыма. На 800 грамм свинины берите 100 миллилитров дыма. Это же просто жесть какая-то — в таком количестве он просто концентрированная дрянь, которой можно здорово травануться. Слушайте, вот как человек, который постоянно готовит на кухне, могу дать вам совет: если не уверены в чём-то, то делайте для начала так, как рекомендует делать производитель. Вот есть расчёт — одна столовая ложка жидкого дыма на килограмм мяса или рыбы, вот столько и берите. У предпринимателя, который производит тот или иной усилитель вкуса, вообще нет такой цели, чтобы вы отравились или вообще попали в больницу. С него за это спросят. А различным кулинарным блогерам вообще плевать: им главное делать контент, и спроса с них ровным счётом никакого. Никакого спроса за то, что люди портят продукты, травятся и так далее. Блогеру не важно, что будет с тобой после того, как ты приготовишь по его рецепту. Ему важно, чтобы ты посмотрел ролик, поставил лайк, подписался и побежал покупать то, что он рекламирует. А то, что ты потом траванешься или испортишь продукты, — это уже не его проблема. Потому что ты поверил блогеру, а не производителю. Потому что ты решил, что какой-то мужик с камерой знает лучше, чем компания, которая десятилетиями производит этот продукт и несёт за него ответственность. А теперь про жидкий дым конкретно. Это вообще продукт, с которым надо обращаться аккуратно. Потому что это концентрат, это не соус, не приправа, не маринад. Это вещество, которое в больших количествах может быть опасным, и производитель это знает. Поэтому и пишет на упаковке: одна ложка на килограмм. Если вы готовите — читайте упаковку, читайте то, что пишет производитель. Потому что производитель отвечает за свой продукт, а блогер — нет. А здоровье — это не лайки и не подписки, это то, что вам никто не вернёт. И не слушайте тех, кто говорит «чем больше, тем лучше». Потому что в случае с жидким дымом «больше» — это не лучше, а просто опасно.

Подписчик, сам он из Калининградской области, скатался в Горный Алтай и озадачился вопросом: почему у алтайцев в целом не очень одобряют посещение перевалов, почему там нельзя шуметь, мусорить и так далее? Гиды объяснили ему, что перевалы для алтайцев — священное место, однако откуда взялся такой устойчивый запрет, понятное дело, объяснить не смогли. Хорошо, тогда попробую объяснить я. Смотрите: множество устойчивых запретов в различных человеческих обществах имели под собой достаточно практичную основу, и просто так они не вводились. Представьте себе племя, которое кочевало туда-сюда по Алтаю в древние времена. Старейшины этого племени, которое могло быть совершенно небольшим по численности, обращают внимание, что в горах чаще всего происходит избыточная смертность. Тут надо сделать оговорку и отдельно пояснить, что перевалы на Алтае до индустриальной эпохи — это были не современные красивые горные трассы со смотровыми площадками, торговыми рядами, хорошей мобильной связью и добрыми сотрудниками МЧС, которые готовы оперативно подлететь на выручку незадачливым туристам. Отнюдь. Перевал был достаточно суровым местом, где можно было легко попасть под камнепад, оступиться и сорваться в ущелье, получить по голове ударом молнии, стать добычей хищного зверя, который мог резко выскочить из глухой тайги, попасть под снегопад и замёрзнуть насмерть. То есть шансы умереть, поднимаясь выше в горы, росли по экспоненте. Старейшины, понятное дело, не могли объяснить эти факты с научной точки зрения, но прекрасно осознавали, что лазать по горам без особой нужды очень опасно и надо отвадить людей подвергать опасности свою жизнь. И постепенно случаи смерти стали объяснять гневом духов, горы начинали наделять сверхъестественными свойствами. То есть это была не какая-то там блажь, а банальная забота о здоровье и жизни собственных соплеменников. Такие запреты вообще есть у многих народов, жизнь которых происходила в горной местности. Попробуй объясни соплеменнику в XV веке, что камнепад — это следствие выветривания пород и тектонических процессов. Он послушает, покивает, а на следующий день всё равно полезет на перевал. А вот история про то, что наверху живёт хозяин горы, который не любит шумных и жадных, — это уже совсем другой разговор. Она и запоминается лучше, и передаётся из уст в уста охотнее, и работает на уровне инстинкта, а не рассудка. Священный статус перевала — это древняя техника безопасности, упакованная в мифологию. Запрет шуметь на перевале — это ведь не только про духов и не только про камнепады. В горах громкий звук — это ещё и демаскировка: крик может спровоцировать сход лавины, спугнуть дичь, на которую ты охотишься, или, если речь о более поздних временах, привлечь нежелательное внимание чужаков. Мусорить на перевале — значит оставлять следы, портить воду в ручьях, привлекать зверя к стоянкам. Всё это складывается в единый кодекс поведения, где «нельзя» — это сумма тысячелетнего опыта, сжатая до одной фразы. Так что, когда гид говорит туристу «здесь нельзя шуметь, это священное место», он, сам того не осознавая, пересказывает мудрость старейшин, которые просто не хотели, чтобы их племя лишний раз хоронило своих. В конце концов, техника безопасности, упакованная в традицию, — это не суеверие, а коллективная память народа, который слишком хорошо знал цену беспечности. И если подписчик после этой поездки стал чуть внимательнее к чужим обычаям — значит, поездка удалась, даже если гид так и не смог внятно объяснить, откуда взялся запрет.

Сегодня всё футбольное коммьюнити обсуждает смерть футболиста «Тенерифе» Хесуса де Мигеля — в него на середине поля влетел вратарь «Андорры» Хесус Овоно. У несчастного случилась остановка сердца, врачи его вроде откачали, но вскоре он умер в больнице. И вот многие почему-то решили, что последнего надо сажать. Слушайте, ну нет, так в мире футбола и в принципе спорта не работает. Просто такие уголовные дела, в какой бы стране они ни были, откроют такой ящик Пандоры, что люди даже не представляют. Тогда по поводу вообще любой травмы можно будет смело идти в полицию или в следственные органы и требовать уголовного дела. На футболе да, люди периодически ломают ноги, страшно рвут сухожилия, получают тяжёлые травмы. Как тогда изменится мир спорта? Представьте себе: любое столкновение, любой подкат, любой прыжок за мяч — это потенциальное уголовное дело. Защитник пошёл в подкат, задел нападающего, тот неудачно упал и сломал руку — всё, защитник теперь обвиняемый. Вратарь выбежал на перехват, столкнулся с форвардом, форвард получил сотрясение — вратарь теперь под следствием. И вот тут надо понимать, люди идут в спорт, понимая, что могут получить травму. Это не значит, что они согласны на смерть. Но они согласны на риск. И если этот риск отменить, то спорт умрёт. Потому что никто не будет играть в игру, где за любое столкновение можно сесть в тюрьму. Когда футболист идёт в жёсткий подкат, он хочет отобрать мяч. Он не хочет ломать сопернику ногу. Когда вратарь выбегает на перехват, он хочет спасти ворота. Он не хочет убивать форварда. Да, бывают случаи, когда фолы совершаются умышленно, с целью навредить. Но это — исключение. Это — отклонение от нормы. И такие случаи должны разбираться внутри спорта: красная карточка, дисквалификация, штраф. А не в уголовном суде. Потому что уголовный суд — это про преступников. А футболист, который жёстко пошёл в подкат, — это не преступник. Это спортсмен, который играл на грани. И вот если открыть этот ящик Пандоры, то последствия будут катастрофическими. Во-первых, футбол станет неконтактным спортом. Никто не будет идти в стыки, никто не будет бороться за мяч, никто не будет рисковать. Потому что зачем? Если можно получить уголовное дело за обычный игровой эпизод, то лучше вообще не играть. Во-вторых, начнётся волна судебных исков. Любой футболист, получивший травму, сможет подать в суд на соперника. И это будет не про справедливость, а про деньги. Потому что за травму можно будет отсудить компенсацию. И тогда футбол превратится в поле для судебных баталий. В-третьих, пострадают все виды спорта. Потому что если в футболе можно засудить за подкат, то в боксе можно засудить за удар, в хоккее — за силовой приём, в регби — за захват. И так далее. Спорт умрёт. Потому что спорт — это про риск. А если риск отменить, то это уже не спорт. В этой истории с Хесусом де Мигелем — это, конечно, трагедия. Огромная трагедия. Молодой парень умер. Его семья потеряла сына. Его клуб потерял игрока. Это ужасно. Но делать из этого уголовное дело — это неправильно. Потому что это не преступление. Это несчастный случай. Трагический, страшный, но случай. Так что нет, сажать вратаря «Андорры» не надо. Надо разобраться в причинах трагедии, надо сделать выводы, надо улучшить медицинское обеспечение матчей. Но не надо превращать спорт в уголовное право. Потому что спорт — это про жизнь и осознанный риск. А уголовное право — это про преступление. И путать эти вещи нельзя.

Читаю в «Парламентской газете» о том, что Минстрой выступил с новой инициативой: речь идет о том, чтобы включать в квитанции ЖКХ еще и сборы на ремонт изношенных котельных и теплосетей. В итоге подорожают отопление, водоснабжение и водоотведение. Знаете, на бумаге это все выглядит очень здорово, сейчас накинем дорогим россиянам еще один платеж и закроем дыры, которые образовались в нашей коммунальной системе. Проблема только в том, что повышение коммунальных расходов не обязательно позволит отремонтировать все нуждающиеся в ремонте объекты, более того, это может привести к еще более сильному накоплению долгов. И вот здесь возникает вопрос: а что будет с теми, кто и так не платит? Денег за коммуналку в России должны очень много. В одном только Томске задолженность перед РТС превышает два миллиарда рублей. Взыскать эти деньги в полном объеме никто толком не может, а отключать отопление такому количеству абонентов в здравом уме никто не будет. Особенно зимой, когда за окном минус двадцать, а вместе с должником в квартире живут дети, старики и прочие совершенно непричастные к финансовым приключениям гражданина лица. И если мы просто увеличим тарифы, то у нас есть риск получить вполне предсказуемую ситуацию: добросовестные плательщики будут платить еще больше, а задолженность никуда не денется. Более того, если часть плательщиков и без того с трудом тянет существующие счета, то дополнительная нагрузка может только усугубить проблему. Проблема только в том, что ЖКХ в России требует не столько повышения расходов населения, сколько наведения элементарного порядка. Кто-то в Минстрое должен наконец закатать рукава и разобраться в этих авгиевых конюшнях. Потому что можно сколько угодно повышать тарифы, вводить дополнительные сборы и придумывать новые платежи, но если сама система работает с хроническими потерями, накопленными долгами, изношенной инфраструктурой и непрозрачными расходами, то никакие деньги не гарантируют нам решения проблемы. Для начала неплохо было бы разобраться, куда уходят уже собираемые средства, как формируются долги, почему годами не решаются вопросы модернизации, и кто конкретно отвечает за состояние коммунального хозяйства. Причем не на бумаге, с красивыми презентациями и отчетами о проделанной работе, а на практике. Потому что трубы от бодрых докладов не молодеют, а котельные не ремонтируются от самого факта повышения тарифов. И самое главное, давайте все-таки перестанем воспринимать население как бесконечный финансовый резерв, из которого при любой системной проблеме можно извлечь очередную порцию денег. У людей тоже есть предел платежеспособности. И если мы хотим действительно модернизировать коммунальную инфраструктуру, то начинать нужно с нормального управления отраслью, а не с очередной квитанции, в которой просто появится еще одна строчка.

В Китае молодежь начала заводить вместо домашних животных кирпичи с растущим на них мхом, пишет The Guardian. Необычные "питомцы" почти не требуют ухода и помогают владельцам справляться со стрессом и одиночеством.

Вот «Рыбарь» удивляется, почему в среднеазиатском сегменте соцсетей возникает совершенно разная реакция на преступления, совершенные их земляками в России и США. В одном случае преступника пытаются защищать, оправдывать, искать ему смягчающие обстоятельства, а в другом, напротив, ругают и поносят на чем свет стоит. Уважаемые коллеги увязывают это с доступностью страны, однако я позволю себе с этим поспорить. Вот Северная Корея тоже не самая доступная страна на нашей планете. Как и Туркменистан. Да и Китай, мягко говоря, не является местом, куда можно просто так взять и переехать жить. Однако если кого-то посадят за преступление в Китае, то в среднеазиатском сегменте соцсетей непременно вспомнят отношение к уйгурам, ограничения религиозной деятельности и вообще не самую простую историю взаимоотношений с китайскими властями. То есть сама по себе недоступность государства еще ничего не объясняет. Дело ведь не только в том, насколько легко туда попасть, но и в том, какое место эта страна занимает в головах людей. Сдается мне, дело в том, что американцы создали колоссальный культурный феномен и научились очень хорошо его продавать. Причем продают они не только кино, музыку, автомобили или какие-то отдельные товары. Они продают образ собственной страны, ее общественного устройства, образа жизни и положения в мире. США в массовом сознании очень многих людей существуют не просто как очередное государство, а как некая высшая ступень иерархии, место, где все устроено по-другому и куда в идеале хотелось бы попасть. Если человек считает какую-то страну более престижной, то он может совершенно иначе воспринимать даже самые обыкновенные события, происходящие с ее гражданами. Особенно если речь идет о земляках, которые оказались в этом условном мире «благополучия и успеха». В одном случае преступление может восприниматься как очередной повод для национальной обиды, а в другом — как личный позор человека, который получил возможность жить на совершенно другом уровне, но умудрился все испортить. Хороший пример — «Игры кочевников». Думаю, за ними следило не так уж много людей в российском сегменте социальных сетей, но я одним глазом поглядывал. Так вот, туда приехали американцы. То ли этнические венгры, то ли еще какие-то потомки тюркских народов, сейчас уже не возьмусь утверждать. И вокруг этих американцев, которых было, насколько помню, не больше пары десятков человек, крутили не просто хороводы. Каждый второй, кажется, считал своим долгом снять их на видео, выложить в интернет и похвастаться тем, что рядом с ним находятся американцы. Причем речь шла не о каких-то знаменитостях, политиках или известных спортсменах, а об обыкновенных людях. Представьте, что туда же приехали бы несколько совершенно обычных жителей какой-нибудь соседней страны. Стали бы вокруг них с таким же энтузиазмом собираться люди, снимать их на телефоны и демонстрировать всему интернету? Не факт. Хотя с точки зрения происхождения, языка или культурных связей они могли бы оказаться гораздо ближе. В общем, мне кажется, что здесь мы имеем дело с престижем, мягкой силой и своеобразной международной иерархией в массовом сознании. Причем эта иерархия вполне может существовать одновременно с раздражением по отношению к США, критикой американской политики и даже откровенной неприязнью к американцам.

И ещё был у Хайнлайна любопытный момент, по-моему, в рассказе «Космический извозчик». Там главный герой, пилот космического корабля, сидит и рассуждает примерно в таком духе: ну вот мне уже тридцать лет, куда я с этой работы денусь? Дёргаться особо некуда, жена, дети, всё такое. В моём-то возрасте уже вроде как о высоком думать надо. Для Хайнлайна, по крайней мере в этом эпизоде, тридцать лет — это уже вполне себе солидный возраст, когда человек должен определиться с жизнью, обзавестись семьёй, занять своё место и особо не метаться. Не старость, конечно, но уже какая-то жизненная зрелость с обязательствами и пониманием, что молодость осталась позади. А ведь сегодня тридцатилетний человек вполне может воспринимать себя чуть ли не начинающим взрослым. Кто-то только получает образование, кто-то меняет профессию, кто-то впервые задумывается о семье, а кто-то вообще ещё не понимает, чем хочет заниматься. И это не значит, что современные люди какие-то инфантильные, а раньше все поголовно были зрелыми личностями. Просто изменились социальные условия, продолжительность обучения, возраст вступления в брак и вообще представления о жизненном пути. Вот поэтому старую фантастику мне и интересно читать не только ради сюжетов и технологий. Иногда она гораздо больше рассказывает о времени своего создания, чем о будущем, которое пыталась описать. И порой одна фраза о тридцатилетнем пилоте оказывается показательнее целой страницы рассуждений о межзвёздных перелётах.

Интересно, как писатели-фантасты своего времени представляли себе будущее средств массовой информации. Сейчас читаю роман Роберта Хайнлайна «Время для звёзд», написанный в 1956 году, и мне очень бросилось в глаза одно любопытное обстоятельство. На космическом корабле, на котором главный герой отправляется в межзвёздное путешествие вместе с другими членами экипажа, люди читают газеты. Причём там даже существует специальный отдел, который получает новости с Земли, перепечатывает их на бумагу и уже потом издаёт прямо в космосе. Для этого даже предусмотрена специальная бумага, которую можно стирать и использовать повторно. То есть для писателя середины прошлого века будущее СМИ по-прежнему выглядело как газета. Пусть и с некоторыми технологическими усовершенствованиями. При этом газеты у Хайнлайна встречаются вообще в самых разных произведениях. В «Зелёных холмах Земли», в «Пасынках Вселенной» и других текстах. Меняются люди, меняются эпохи, меняются технологии, человечество осваивает космос, а газета остаётся практически неизменным атрибутом повседневной жизни. Представить в те времена, что человек будет читать новости не в газете, а на небольшом электронном устройстве, это же какое-то кощунство. Газета по тем временам была базой, особенно в американском обществе. Это был целый институт, привычная часть городской жизни, экономики и общественного устройства. У неё были редакции, типографии, журналисты, распространители, читатели. И когда писатель представлял себе будущее, он переносил туда не только технологии, но и привычную ему социальную среду. Будущее получалось с космическими кораблями, но вполне земными бытовыми привычками. Вообще, это довольно характерная особенность научной фантастики. Мы часто ищем в ней предсказания конкретных изобретений, хотя куда интереснее бывает смотреть на то, что авторы вообще не смогли вообразить. Не потому, что были недостаточно умными, а потому, что некоторые изменения настолько глубоко перестраивают повседневную жизнь, что их трудно представить, пока они не произошли. Одно дело — придумать устройство, которое доставляет человека к другой звезде, и совсем другое — понять, как после этого изменится его обычный день. С современными авторами, вероятно, происходит ровно то же самое. Они могут отправлять героев к далёким планетам, придумывать искусственные интеллекты, новые формы жизни и технологии, но при этом оставлять в их мире привычные нам социальные сети, смартфоны и прочие атрибуты нынешней эпохи. Просто потому, что мы пока не знаем, какие из сегодняшних привычек переживут следующие сто лет, а какие исчезнут так же незаметно, как когда-то исчезли многие привычные способы передачи информации.

Мне вот пишут недовольные люди, что государство могло бы дать денег футбольному клубу. Ну 100 миллионов в год — разве им жалко? Во-первых, содержание футбольного клуба, играющего даже во Второй лиге российского футбола, — это далеко не всегда 100 миллионов в год. Расходы здесь весьма плавающие, потому что постоянно растут цены на всё. От коммуналки до нового комплекта футбольной формы и расходников вроде футбольных мячей. И это я только по мелочи пробежался. А есть ещё зарплаты, поездки на матчи, проживание, медицинское сопровождение, содержание инфраструктуры и куча других расходов. И никто не гарантирует, что через год клубу снова хватит выделенной суммы. А во-вторых, ребята, при всей моей любви к футболу я всегда был последовательным противником того, чтобы государство на свои бабки содержало профессиональные футбольные клубы. Ага, щас! Если вы, ребятки, решили поиграться в профессиональный футбол, то будьте любезны соответствовать требованиям этого самого профессионального футбола. Всегда нужно понимать, что у такого спорта очень высокий порог входа, и государство вовсе не обязано содержать каждого желающего. Я понимаю, когда власти поддерживают, например, шахматы. Или нарды там. Или ещё какое-нибудь немассовое, находящееся на последнем издыхании увлечение наших сограждан. В подобных случаях относительно небольшие вложения могут сохранить целую спортивную дисциплину в конкретном регионе, дать возможность детям заниматься и поддержать тренерскую школу. Но вот давать бабки профессиональным футболистам, тут уж увольте. Профессиональный клуб — это совершенно другая история. Это уже не просто спорт, а дорогостоящий проект со своими финансовыми рисками, обязательствами и требованиями к результатам. И если бизнесмен хочет вложить в него деньги, чтобы получить рекламу, укрепить репутацию компании или просто реализовать собственные амбиции, то это его право. Только вот почему в случае неудачи счёт должен выставляться налогоплательщику? Почему убытки частного спортивного проекта должны компенсироваться из бюджета, а прибыль, если она вдруг появится, останется в распоряжении владельцев? Я не предлагаю вообще выкинуть государство из профессионального спорта. Оно может создавать инфраструктуру, поддерживать детско-юношеские программы, обеспечивать доступность спортивных объектов и помогать готовить спортсменов. Вполне можно обсуждать и поддержку конкретных проектов, если для неё есть понятные общественные основания. Но одно дело — вложиться в стадион, которым пользуются тысячи горожан, и совсем другое — каждый год закрывать финансовые дыры взрослой команды, потому что без очередного транша она не может продолжать выступления. Поэтому, прежде чем требовать от государства очередные сто миллионов, я бы предложил ответить на простой вопрос: почему эти деньги должны быть потрачены именно на профессиональный футбол, а не на что-то другое? В Томске есть школы, больницы, дороги, коммунальное хозяйство и множество других задач. И у каждой из них найдутся люди, которые совершенно искренне считают свою проблему самой важной. Но бюджет не резиновый, а значит, любой расход — это ещё и отказ от каких-то альтернативных возможностей. Хотите профессиональный футбол в городе — ищите устойчивую модель финансирования, привлекайте бизнес, работайте с болельщиками, развивайте собственные доходы. Хотите массовый футбол — вкладывайтесь в доступную инфраструктуру и детские секции. А смешивать эти две задачи и требовать, чтобы государство за бюджетный счёт обеспечивало существование профессионального клуба, только потому что кому-то хочется видеть его в турнирной таблице, я считаю неправильным.

Вот в этом и весь интерес изучения исторического процесса и развития человечества. У нас вообще в обществе довольно скомканное представление о развитии человеческой цивилизации. Получается, что люди на протяжении многих тысячелетий были тупыми, лишь изредка становясь умными, чтобы построить очередную цивилизацию, а затем снова почему-то тупели. Но на практике такого никогда не было. Человек сам по себе создание любопытное, упрямое и целеустремлённое. Это часть нашей природы, от которой мы никуда не денемся. Наши предки не были тупыми, они просто не могли объяснить те или иные явления с научной точки зрения. При этом они прекрасно умели наблюдать за окружающим миром, прослеживать причинно-следственные связи и определять практическое назначение тех или иных вещей. Кто-то съел что-то не то и отравился? Значит, эту пищу лучше не употреблять. В общине с близкородственными связями стали чаще рождаться дети с наследственными заболеваниями? Значит, подобные союзы необходимо ограничивать. А поскольку объяснить происходящее с точки зрения генетики люди не могли, причины связывали с божественным наказанием. Такие сюжеты в современных крупных конфессиях не на ровном месте взялись, а пришли из опыта предков. Откуда у многих народов взялось сакральное отношение к огню? Да хотя бы потому, что огонь давал тепло, позволял готовить пищу, защищаться от холода и хищников, а позднее — обрабатывать металлы. Если говорить современным языком, огонь стал одним из важнейших инструментов освоения энергии окружающей среды. Без него было бы невозможно развитие целого ряда технологий, которые впоследствии изменили человеческое общество. Мы привыкли делить историю на каменный, бронзовый и железный века. И это вполне удобная классификация, которая показывает, какие материалы играли ключевую роль в изготовлении орудий труда. Но я бы, пожалуй, отдельно выделил ещё и условную «огненную эпоху» — не как официальную археологическую категорию, а как способ посмотреть на историю с другой стороны. Ведь освоение огня стало одним из важнейших этапов развития человечества задолго до появления металлургии. Оно изменило питание, поведение, возможности расселения и способы взаимодействия людей с окружающей средой. Представьте себе человека, который не знает ни физики, ни химии, ни биологии. Он не понимает, что такое горение с точки зрения химических реакций, не может объяснить передачу тепла и не знает, почему приготовленная пища зачастую безопаснее сырой. Но он знает, что огонь спасает от холода, помогает готовить еду, отпугивает зверей и позволяет превращать мягкую руду в металл. Он умеет поддерживать пламя, передавать навыки детям и организовывать работу так, чтобы огонь не погас в самый неподходящий момент. Разве это глупость? Да нет, это вполне себе накопленное практическое знание, пусть и не оформленное в виде научной теории. Более того, огонь требовал от человека определённой организации общественной жизни. Его нужно было добывать, поддерживать, охранять и использовать с умом. В некоторых условиях он становился общим ресурсом, вокруг которого выстраивалась повседневная жизнь группы. А там, где существовала зависимость от общего ресурса, неизбежно появлялись правила его использования, распределение обязанностей и передача опыта. И вполне возможно, что именно поэтому огонь в разных культурах становился не просто полезным инструментом, но и символом жизни, дома, рода и непрерывности поколений. Человеческий прогресс — это прежде всего накопление опыта, наблюдений и навыков, передача знаний между поколениями, а также постоянные попытки найти более эффективные способы решения одних и тех же задач. Научный метод позволил нам систематизировать знания, проверять гипотезы и объяснять механизмы явлений, но сама способность наблюдать, сравнивать и делать выводы появилась у людей гораздо раньше науки в её современном понимании. Наши предки не были менее человечными, чем мы. Они точно так же любопытствовали, ошибались, спорили, искали объяснения и пытались сделать собственную жизнь безопаснее и удобнее. Просто у них были другие инструменты, другой объём накопленных знаний и совершенно иные условия существования. И если мы хотим понимать историю, то стоит начинать именно с этого: не с вопроса, почему древние люди были такими суеверными, а с вопроса, какие задачи они пытались решить и почему пришли именно к таким выводам.

Побывал вчера на пресс-конференции, посвящённой «Большому этнографическому диктанту». Пока сидел и слушал уважаемых организаторов, зацепился ухом за один интересный момент. В прошлогоднем диктанте был вопрос: «Какое животное запрещено употреблять в пищу у селькупов?» Правильный ответ — медведь. И вот тут возникает любопытный момент, который стоило бы немного прояснить, если уж мы говорим о запретах в традициях разных народов. Смотрите, если мы говорим о запрете на употребление медвежатины, то здесь вполне может быть практическая сторона вопроса. Откуда вообще мог взяться такой запрет? Представим, что давным-давно представители какого-нибудь северного племени добыли медведя, приготовили его и съели. Только вот медведь — животное, которое может быть носителем трихинеллёза, опасного паразитарного заболевания. И вот представим: племя добыло косолапого, устроило пир, а затем несколько человек, а то и все племя отправилось на встречу с Господом. Современной медицины, лабораторной диагностики и представления о паразитах у них, разумеется, не было. Зато было вполне естественное желание объяснить произошедшее. Соседи посмотрели на эту историю, сделали свои выводы, а со временем практический запрет оброс религиозными и мифологическими объяснениями. Мол, медведь — животное особое, трогать его нельзя, а уж есть тем более, накажут духи. Вообще, очень многие традиционные запреты совершенно не связаны с религиозными практиками. Нужно чётко понимать и отдавать себе отчёт в том, что ореол святости, сакральности или чего-то ещё тому или иному процессу придают главным образом сами люди. Но за любым длительным запретом, ограничением или, наоборот, поощрением определённого поведения стоит сложившаяся на протяжении долгого времени практика общественных или иных отношений. Либо попытка найти ответы на вопросы, которые люди в силу отсутствия научных знаний не могли объяснить. Мы же, например, имеем дело с массовым запретом на близкородственные браки, а этот запрет появился вовсе не с христианством или исламом. У него есть вполне конкретная биологическая сторона: близкородственные союзы повышают вероятность того, что дети унаследуют две копии одного и того же вредного рецессивного генетического варианта. Но есть и социальная сторона: запреты на браки внутри семьи и рода помогали выстраивать отношения между общинами, создавать союзы и регулировать родственные связи. Поэтому покопаться в источниках запрета всегда интереснее, чем просто объяснять, что люди во что-то верили. Человеку вообще свойственно во что-то верить, и большая часть развития человеческого общества зиждется на вере. Причём далеко не обязательно религиозной. Мы верим в определённые общественные нормы, правила, институты, в то, что завтра привычный нам мир продолжит существовать по знакомым законам. В конце концов, деньги тоже работают во многом потому, что все участники экономических отношений верят в их ценность и готовы принимать их в обмен на товары и услуги. И вот за этой верой зачастую скрывается куда более интересная история, чем кажется на первый взгляд. Почему именно этот запрет закрепился, а другой нет? Какое практическое значение он имел для общества? Что заставляло людей следовать ему из поколения в поколение? И самое главное — сохранился ли первоначальный смысл или со временем люди забыли причины, оставив себе только саму традицию? Вот это и есть настоящая пища для исследователя. Потому что сказать «они так верили» — значит лишь обозначить факт, но совершенно не объяснить, почему возникла именно такая вера и почему она оказалась настолько устойчивой.

В Томске тем временем случилось горе: закрывается футбольный клуб «КДВ», который просуществовал около двух лет. Впрочем, история совершенно неудивительная. Речи нет, для любителей ногомяча из конкретного города это трагедия, однако в масштабах нашей большой России каждый год с дистанции сходит не один футбольный клуб. Так что томские футболисты просто пополнили этот печальный список. Почему? Кто-то говорит, что новое руководство компании «КДВ» перестало поддерживать футболистов, кто-то педалирует тему с мэром и губернатором. Однако полноте гнать коней, а при чём тут вообще мэр или губернатор? Проблема любого полупрофессионального, а уж тем более профессионального футбола в нашей стране заключается в том, что это банально очень и очень дорого. Для бизнеса поддерживать футбольный клуб, равно как и любой другой крупный спортивный проект, выгодно ровно до той степени, пока он не становится якорем на финансах самого бизнеса. О том, чтобы взять клуб на поруки муниципалитета, тут даже говорить не о чем. У большинства муниципалитетов в нашей стране просто не хватит денег содержать футбольный клуб на серьёзном уровне, потому что всё опять же упирается в деньги. Талантливые футболисты будут уходить туда, где им предложат лучшие условия, сам клуб рискует постепенно сползать всё ниже и ниже в турнирной таблице. А вместе с этим начнёт сокращаться и интерес болельщиков. Замкнутый круг, в котором муниципалитет будет вынужден постоянно латать финансовые дыры, без всякого внятного результата со стороны футболистов. Вообще, у нас почему-то любят рассуждать о профессиональном спорте так, будто достаточно найти хорошего тренера, собрать талантливых ребят, а дальше дело само пойдёт. Нет, не пойдёт. Профессиональный футбол — это не только одиннадцать человек на поле и мяч. Это зарплаты, перелёты, автобусы, гостиницы, медицинское сопровождение, инфраструктура, содержание стадиона, детские команды и ещё целая куча расходов, о которых обычный болельщик может даже не задумываться. И всё это необходимо оплачивать не раз в год по случаю хорошего настроения спонсора, а постоянно. Наши люди часто забывают, что серьёзный футбол сегодня — это большой элитарный клуб с весьма высоким порогом входа. Раньше, в индустриальные времена, практически любой крупный завод или ведомство могли создать собственную команду, и она вполне могла достигать серьёзных результатов. Условные «Ростсельмаш» или «Манчестер Юнайтед» соврать не дадут. Они ведь именно так и появились — из увлечённых заводчан. Только вот тогда и футболисты не требовали таких больших зарплат, да и сам футбол был организован куда проще. Сегодня же футбол превратился в целую индустрию со своими правилами, инфраструктурой, требованиями и финансовыми аппетитами. И если раньше завод мог содержать команду как часть собственной социальной жизни, то теперь профессиональный клуб — это уже отдельный хозяйственный организм, который требует постоянных и зачастую весьма внушительных вливаний. Причём деньги нужны не только на игроков, но и на всю сопутствующую инфраструктуру. И чем выше ты поднимаешься по футбольной лестнице, тем дороже становится каждый следующий шаг. Поэтому трагедия «КДВ» заключается не только в том, что Томск лишается футбольной команды. Она ещё и в том, что очередной спортивный проект оказался зависим от источника финансирования, который в какой-то момент перестал быть гарантированным, также в экономической модели современного профессионального спорта. И если мы хотим, чтобы подобные истории не повторялись, то начинать нужно не с поиска виноватых среди мэра и губернатора, а с ответа на простой вопрос: на какие деньги и за счёт какой модели провинциальный клуб вообще должен жить следующие пять-десять лет? Вот когда появится ответ, тогда и можно будет всерьёз говорить о большом футболе в Томске.

А касаемо того, что теперь за оценку «недопустимое поведение» будут собирать консилиумы в школах. Слушайте, это просто отчётность ради отчётности, имитация бурной деятельности и попытка прикрыть себя бумажкой на случай, если такой ребёнок что-то натворит. Короче, из старой доброй категории «как бы чего не вышло». Я уже писал, что не понимаю, зачем в современной российской школе вообще нужна оценка за поведение. Проблема этой оценки заключается в том, что она сама по себе практически ни на что не влияет и не оказывает никакого давления на ученика. Это просто формальность и не более. В СССР оценка за поведение играла важную роль, потому что плохое поведение могло повлечь за собой вполне конкретные последствия, в том числе исключение из пионерской организации, а принадлежность к пионерии и комсомолу была частью системы социализации и продвижения по жизни. То есть там эта оценка играла определённую роль и прямо отражалась на ребёнке. А что сейчас? Ну вот поставили школьнику неудовлетворительную оценку за поведение. И что дальше? Он перестал хулиганить, начал уважать учителей, перестал срывать уроки? Или просто получил ещё одну запись в журнале, на которую ему, собственно говоря, глубоко плевать? Если за оценкой не стоит никакого понятного механизма воздействия, то какой вообще в ней смысл? Можно хоть три консилиума собрать, составить пять протоколов и провести десять заседаний, но, если на следующий день ребёнок продолжит делать то же самое, вся эта деятельность останется исключительно на бумаге. Поговорить с родителями? Так тут есть такая нехорошая тенденция, что сами родители могут вообще не видеть ничего предосудительного в поведение собственного чадушки. Более того, могут спокойно нажаловаться на действия классного руководителя и директору, и в департамент образования, и заместителю губернатора и в прокуратуру. Дело не в том, что оценку надо поставить, если делом заинтересуется прокурор или родители раздуют из этого скандал, нужно ведь будет доказать недопустимое поведение школьника, а для этого, простите меня, нужны и свидетельские показания и расследование, а их тоже кто-то должен собирать и правильно оформлять. А если школа не сможет доказать, то консилиум ждет уже самих директора, завуча и классного руководителя. И снова мы упираемся в главную проблему современной школы: огромное количество формальных процедур при совершенно непонятном практическом результате. Если ученик систематически срывает занятия, оскорбляет учителей, издевается над одноклассниками, то нужно разбираться в причинах происходящего и принимать конкретные меры. Где-то необходимо подключать родителей, где-то школьного психолога, где-то социальные службы. А если речь идёт о реальной угрозе окружающим, должны существовать понятные процедуры защиты других детей и педагогов. Если ответить на эти вопросы невозможно, то оценка за поведение превращается в очередную имитацию контроля. А школа, на мой взгляд, должна не только фиксировать, что ребёнок ведёт себя плохо, но и иметь реальные инструменты, позволяющие эту ситуацию изменить. Иначе мы опять получим много отчётности, красивые формулировки и ту самую отечественную управленческую классику: главное, чтобы проверяющим было что показать.

Вот сейчас читаю в интернете: в Новосибирске уволили учителя за «недопустимое поведение». Короче говоря, снял он ролик в социальные сети, где днём работает учителем истории, а вечером пьёт водку в кафе. И вот это попалось на глаза ретивой мамаше, мамаша побежала к директору, и мужика уволили с работы. Тут мы видим ещё одну проблему: многие директора школ и учителя стали заложниками родителей. Есть такие матери и отцы, которых то ли самих дрочили в школе, то ли они перечитали интернета, то ли пересмотрели всякой психологической дряни, то ли ударились ещё в какую-то хрень, но они прямо поставили себе целью жизни задрочить всех, кто окружает их детей. У нас часто можно услышать разговоры о том, как школа несправедливо поступает с ребёнком. Однако если абстрагироваться от интернета, то как раз в руках у родителей находятся самые серьёзные вожжи. Родители могут жаловаться куда угодно: от департамента образования до прокуратуры, могут строчить мэру, губернатору и их заместителям. Могут развернуть колоссального размера скандал в интернете. И директора за это будут ебать. Скажу вам больше: есть такие мамы и папы, которых буквально боится вся школа и боятся все учителя. Формально у нас учитель — специалист, который должен обучать детей, оценивать их знания, поддерживать дисциплину и отвечать за образовательный процесс. Но фактически любой конфликт с родителями может превратиться для него в угрозу карьере. Не понравилась кому-то оценка, не так посмотрел, сделал замечание ребёнку, потребовал соблюдать дисциплину — и понеслось. Сначала жалоба директору, потом обращение в департамент, а там уже и публикация в социальных сетях с громким заголовком о том, как бедного ребёнка обидели в школе. Я знаю ситуации, когда учителя дрочили за тот факт, что он просто задает домашнее задание. Ну вот не понравилось мамашам количество, они сначала нажаловались, потом еще и записали ролик в интернет. В итоге директору выклевали мозг, а он выклевал его учителю. Разумеется, бывают ситуации, когда родители совершенно справедливо защищают своих детей. Учителя тоже люди, среди них встречаются откровенно плохие специалисты, хамы и те, кому вообще не место в школе. Но проблема начинается там, где любая претензия родителя автоматически воспринимается как доказательство вины педагога. Потому что директору зачастую проще избавиться от одного учителя, чем месяцами разбираться с конфликтом, писать объяснительные, принимать комиссии и отбиваться от жалоб. Особенно если скандал выходит в публичное пространство и начинает угрожать репутации учреждения. В результате мы получаем систему, в которой учитель должен не только преподавать, но и постоянно думать о том, как бы не сказать и не сделать чего-нибудь, что потом можно вывернуть против него. А это уже прямой путь к тому, что педагог начинает избегать любых конфликтных ситуаций, даже когда они требуют принципиальной позиции. От такой ситуации страдают в первую очередь сами дети. Потому что школа — это не только место, где им должны давать знания, но и пространство, в котором они учатся взаимодействовать с окружающими, соблюдать правила и понимать, что у любого поступка есть последствия. Если ребёнок усваивает, что любое неприятное для него решение можно отменить жалобой маме, а мама потом заставит взрослых извиняться, то чему мы его в итоге учим? Что мир устроен по принципу: кто громче скандалит, тот и прав? Хотя позиция жертвы — это философия XXI века. Учитель должен быть защищён от давления так же, как ученик должен быть защищён от произвола учителя. Нужны понятные правила рассмотрения жалоб, объективная проверка обстоятельств и ответственность за решения, принятые под давлением. Иначе у нас постепенно останутся либо те педагоги, которым уже всё равно, либо те, кто готов терпеть что угодно ради зарплаты. А хороших специалистов, которые действительно хотят учить детей, мы таким отношением просто выдавим из школы.

Касаемо использования ИИ в школах. Многие чиновники от мира образования клятвенно заверяют, что дети у нас нейросетями не пользуются и в школах такого не поощряют. Однако что-то мне в это не особо поверилось, и я попросил ребёнка опросить одноклассников и учеников параллельных классов, как у них там обстоят дела с нейросетями. Сам я всё-таки стараюсь учить детей пользоваться головой. Нейросетями можно пользоваться, но собственные знания нужно иметь на все сто процентов. Так вот, чего бы там ни говорили ответственные лица, но ИИ в классах используют все. Абсолютно. По результатам этого небольшого опроса, среди знакомых моему ребёнку учеников с пятого по одиннадцатый класс не нашлось тех, кто совсем не пользовался бы нейросетями. И вот тут мы подходим к ещё одной опасности, которая подстерегает наше современное общество, а именно к инфляции знаний. Раньше, чтобы написать реферат, решить задачу или подготовить доклад, ребёнку приходилось хотя бы как-то работать с информацией. Искать её, читать, сопоставлять факты, пытаться понять, что вообще от него требуется. Да, многие просто переписывали готовые работы из интернета, но даже для этого нужно было потратить какое-то время и хотя бы пробежаться глазами по тексту. Теперь же достаточно написать пару предложений нейросети, получить готовый ответ и сдать его учителю. Причём внешне работа может выглядеть вполне прилично, с правильными формулировками, структурой и даже выводами. В результате мы рискуем получить ситуацию, когда количество выполненных заданий вообще ничего не говорит о реальных знаниях ученика. Ребёнок может сдать десять сочинений, решить двадцать задач и подготовить пять докладов, решить олимпиаду онлайн, но при этом совершенно не понимать, что именно он делает. Получается такая своеобразная инфляция знаний: внешних признаков образованности становится всё больше, а реальных навыков и понимания за ними может не прибавляться. Раньше человек мог получить двойку, потому что не выучил материал. Теперь он может получить пятёрку за работу, которую выполнил не он, и при этом искренне считать, что предмет знает. Можно сколько угодно рассказывать школьникам, что пользоваться ИИ нельзя, блокировать отдельные сервисы и требовать писать сочинения самостоятельно. Но технология уже стала частью повседневной жизни, и дети от неё никуда не денутся. Более того, через несколько лет умение работать с нейросетями станет таким же обычным навыком, как сегодня умение пользоваться поисковиком. Вопрос совершенно в другом: умеет ли человек проверить полученный ответ, отличить правду от выдумки, найти ошибку и самостоятельно объяснить решение? Вот поэтому школе придётся менять сам подход к обучению. Потому что рано или поздно из детей, за которых учился ИИ, начнут вырастать взрослые, которые будут обращаться к нейросетям вообще по всем вопросам подряд. В «Южном парке» очень неплохо обыграли ситуацию, когда мальчики переписывались с девочками с помощью нейросети. Зачем вообще осваивать какой-то навык, если всегда можно сгенерировать результат, который внешне будет выглядеть вполне прилично? Мы создаём технологии, которые должны освобождать человека от рутины, но вместе с этим рискуем передать им навыки, благодаря которым человек вообще способен самостоятельно действовать. Причём речь не только о знаниях из школьной программы. Умение спорить, договариваться, писать, считать, искать информацию и даже выстраивать отношения с другими людьми формируется через практику. Нельзя научиться плавать, бесконечно наблюдая за тем, как плавает кто-то другой. С общением и мышлением примерно та же история. Я не сторонник запрета нейросетей в школах. Наоборот, детей нужно учить с ними работать. Но одновременно необходимо сохранять пространство, в котором ребёнок обязан думать самостоятельно. Пусть использует ИИ для поиска идей, проверки гипотез и разбора сложных тем, но потом объясняет полученный результат своими словами. Пусть нейросеть помогает ему учиться, а не подменяет собой сам процесс обучения. Иначе однажды мы получим общество, в котором почти каждый умеет нажимать кнопку «сгенерировать», но далеко не каждый способен понять, что именно он сгенерировал и зачем.

Интересна позиция о том, что у русских в рамках расширения своей территории не было экономической целесообразности. Но на практике всё выглядит несколько иначе. Ну как понять, что не было экономической целесообразности? Была, конечно, и политическая, и экономическая. Движение русских в Поволжье было продиктовано необходимостью контролировать речную торговлю на Волге. Разгром Казанского и Астраханского ханств вполне себе укладывается в эту стратегическую плоскость. Движение на Запад было продиктовано необходимостью выхода к морю. Русские, собственно, вели противостояние за Балтику почти четыре века с переменным успехом, но всё-таки сумели к ней пробиться. Движение на юг было вызвано необходимостью получить незамерзающие порты и возможность выхода в Средиземноморье. Война на Кавказе была связана в том числе со стремлением закрепиться в регионе и получить возможности для дальнейшего продвижения к южным морям, в том числе к Персидскому заливу и Аравийскому морю через Иран. Увы, не срослось. Но мне могут возразить: а посмотри на Сибирь, какие там могли быть экономические интересы? Так в каком смысле не было экономических интересов в Сибири? Основной статьёй экспорта для России долгое время оставалась пушнина. Собственно, её и добывали. Просто в нашем обществе бытуют два разных мифа об освоении сибирских территорий. Первый гласит, что русских везде встречали с хлебом и солью, в губы целовали и породниться предлагали. Второй утверждает, что русские в Сибири — это небольшая группа авантюристов, которая исключительно силой своего единства установила контроль над огромными территориями. На практике же обе эти версии несостоятельны. Далеко не все встречали русских с хлебом и солью. В Сибири вообще шла постоянная дипломатия. Кто-то вступал в подданство с целью избавиться от соперников, кто-то — потому что соседи представляли собой экзистенциальную угрозу и в русских видели мощный противовес. Кто-то принимал такое решение исходя из собственных политических мотивов, а кого-то в подданство приводили силой. При этом само понятие подданства в разных местах могло подразумевать совершенно разные отношения и обязательства. Для самих русских воевод и казаков Сибирь была очень важным экономическим ресурсом. На протяжении долгого времени воеводы писали друг на друга кляузы. Например, подобные конфликты и борьба за торговые интересы сыграли свою роль в закрытии морского пути в Мангазею. Казаки, объединяясь с местными, убирали конкурентов. Некоторые особо одарённые товарищи вообще в открытую воевали между собой. Противостояние возникало даже между целыми городами. Например, между Томском и Кузнецком. И с той, и с другой стороны в этих разборках активно участвовали местные жители и казаки, которых использовали в качестве прокси-сил того времени. За формальным спором о границах, подчинении территорий и полномочиях стояла вполне конкретная борьба за ясак, пушные промыслы и контроль над местными ресурсами. А ещё в Томске в 1648 году местные схватили воеводу Осипа Щербатого, поколотили его, отстранили от власти и заперли на воеводском дворе. После чего фактически начали управлять городом самостоятельно. Долгое время в объяснении томского выступления делали акцент на чрезмерных податях и злоупотреблениях воеводы. Сейчас же многие историки склоняются к тому, что воровать он им не давал, а не прессовал. И это только один пример из многих. Короче говоря, в Сибири были очень серьезные экономические интересы, просто так сюда никто не тащился, просто потому что надо расширить границы государства. Была пушнина, был слабый контроль со стороны Москвы, было фактически дикое поле, которое таковым перестало быть только к началу XIX века. С очень серьезными ресурсами и интересами очень многих людей.