ElanakovBrief

Вчера, к слову, смотрел выпуск «Поехали» про США. И поймал себя тут на мысли, что эпидемия фентаниловой наркомании, общая деградация систем социальной безопасности, маргинализация общества и рост криминала в западных и европейских странах связаны, в том числе, с совершенно банальной проблемой — невозможностью нормально приобрести или арендовать жильё, удорожанием образования, а также с деиндустриализацией. Обратил внимание на интервью тех маргиналов, которых берёт Стас Натанзон. У многих из них примерно одна и та же история: человек в какой-то момент оказывается на улице, без нормального образования, без работы, без возможности снять нормальное жильё и постепенно выпадает из обычной социальной жизни. Потом такие люди сбиваются в некие «коммуны» — если называть вещи своими именами, в притоны, — где уже начинают действовать совершенно другие социальные правила. И дальше выбраться оттуда становится всё сложнее. Вообще жильё — это вообще гораздо больше, чем четыре стены над головой. Это базовая точка социальной стабильности. Адрес, возможность нормально спать, хранить вещи, готовить еду, получать почту, искать работу, учиться, поддерживать отношения с родственниками. Если человек этого лишаешься, то очень быстро начинает выпадать из огромного количества социальных институтов одновременно. Нет жилья — сложнее найти и удержать работу; нет стабильной работы — сложнее оплачивать жильё; нет образования и квалификации — ещё меньше возможностей нормально зарабатывать. В какой-то момент человек оказывается в ситуации, когда он уже не может самостоятельно выбраться из этой воронки. И тогда наркотики, алкоголь, криминальная среда и уличные сообщества становятся не причиной всех проблем, а следствием. Экономика может быть очень богатой в среднем, технологичной и производительной, но при этом конкретный человек может оказаться совершенно неспособен купить себе место в этой экономике. ВВП страны может расти, фондовый рынок может ставить рекорды, а молодой человек при этом будет смотреть на стоимость квартиры и понимать, что ближайшие десятилетия ему светит только аренда комнаты. И чем дороже становится входной билет в нормальную жизнь, тем больше людей остаётся внизу этой социальной лестницы. Когда мы обсуждаем американскую наркоманию, бездомность или рост маргинализации, я бы не сводил всё к пресловутой «деградации общества». Здесь есть вполне материальные экономические механизмы, просто мы никогда не узнали об их запуске, а запустились они лет 20 назад.

О демографии Знаете, в чём сложность скрытия падения демографии в наше время? Можно сколько угодно засекречивать данные о рождаемости и не давать их органам статистики, однако скрыть реальное демографическое состояние в условиях распространения возможностей оперативно обрабатывать большие массивы данных становится всё сложнее и сложнее. Живой тому пример: мы можем не знать точных данных о рождаемости от органов статистики, но делать косвенные выводы вполне можем. Например, смотреть на количество закрывающихся или, наоборот, открывающихся отделений в перинатальных центрах. На сокращение или увеличение количества мест в детских садах или самих детских садов. На число первоклассников, которое школы набирают каждый год. На спрос на товары для новорождённых на маркетплейсах. На продажи детских колясок, кроваток, подгузников, детского питания и вообще всей этой огромной индустрии, которая существует вокруг рождения ребёнка. То есть современная демография оставляет после себя огромное количество цифровых следов. Один показатель можно спрятать или засекретить, но спрятать одновременно все связанные с ним процессы гораздо сложнее. Если в стране рождается всё меньше детей, это рано или поздно начинает отражаться буквально во всём: от работы роддома до количества парт в школе через несколько лет. Ну и, конечно, чиновники периодически сами проговариваются о реальном положении дел на различных совещаниях, докладах перед парламентом и заседаниях профильных комиссий. Где-то называют абсолютные цифры, где-то говорят о динамике, где-то обсуждают количество женщин репродуктивного возраста. Поэтому в XXI веке засекретить одну таблицу ещё можно. Засекретить всю демографическую реальность — уже гораздо сложнее.

Странная и совершенно непонятная позиция у коллег из канала Baza. Ну как понять вот это «массовая проблема»? Она стала массовой потому, что о ней написали в телеграм-канале? Или всё-таки потому, что существуют конкретные цифры, которые показывают распространённость проблемы в масштабах всей страны? Если несколько мамочек пожаловались в социальных сетях на ребёнка-инвалида или ребёнка с особенностями развития, который срывает уроки в конкретном классе конкретной школы, то проблема от этого массовой не становится. Это может быть серьёзной проблемой конкретного класса, конкретной школы или даже конкретного ребёнка, но для утверждения о массовом явлении нужны данные. В российских школах действительно учится больше миллиона детей с ОВЗ и инвалидностью. Но из этого совершенно никак не следует, что миллион детей агрессивны, срывают уроки или представляют какую-то проблему для окружающих. ОВЗ — это огромная и крайне разнородная категория. И здесь, кстати, есть ещё одна очень важная подмена. Baza смешивает в одну кучу аутизм, СДВГ, задержки развития и вообще ОВЗ, а затем рядом рассказывает именно про агрессивное поведение. Но наличие у ребёнка ОВЗ или аутизма само по себе совершенно не означает, что ребёнок будет драться, нападать на учителей или пытаться ткнуть одноклассника ручкой в глаз. Это совершенно разные вещи. История конкретной учительницы может быть абсолютно правдивой и при этом ничего не говорить нам о масштабах явления в стране. Несколько ярких случаев создают ощущение огромной проблемы, потому что именно такие истории и попадают в новости. Никто ведь не напишет заметку: «Сегодня в 47-й школе Томска 26 детей с ОВЗ спокойно отсидели пять уроков, никто ни с кем не подрался, все разошлись по домам». Хотя именно такие случаи и составляют статистическую реальность. Поэтому прежде чем объявлять проблему массовой, давайте всё-таки определимся, что мы под массовостью понимаем. Если речь идёт о том, что существует проблема с диагностикой, сопровождением и обучением отдельных детей с особыми образовательными потребностями, — да, это вполне можно обсуждать. Если же утверждается, что родители массово скрывают диагнозы, из-за чего российские школы захлёбываются от агрессивных детей, — тогда нужны цифры, а не три истории из рассказов учителей. Потому что иначе получается так: сначала мы находим несколько эмоционально тяжёлых случаев, потом называем их массовым явлением, а затем уже под это определение начинаем искать решение. Но нормальный разговор должен идти в обратную сторону: сначала установить масштаб проблемы, потом понять её причины и только после этого решать, что с ней делать.

Просто жесть: 12 тысяч жильцов. Из всех квартир 92% — однушки и студии. Могу предположить, что там буквально в каждой квартире живут либо по два человека, либо по одному. Как строить большую семью на такой площади — одному Богу ведомо. Хотя, конечно, можно поставить двухъярусную кровать, а детей хранить на балконе, когда придёт третий. Квартира тоже формирует образ жизни. Когда у тебя условные 25–35 квадратных метров, ты начинаешь совершенно иначе воспринимать семью, детей и вообще совместную жизнь. Для одного человека места хватает, для пары уже тесновато, а когда появляются двое детей, квартира внезапно превращается в квест «как разместить четырёх человек и не убить друг друга». Мы одновременно говорим человеку: «Рожай больше, создавай семью, не будь одиноким», — и строим вокруг него жильё, рассчитанное преимущественно на одного-двух человек. Причём потом удивляемся, почему молодые люди откладывают детей. Да потому что ребёнок в однокомнатной квартире — это не только радость материнства и отцовства, но ещё кроватка, коляска, одежда, игрушки, стол, место для учёбы и вечное ощущение, что ты живёшь внутри шкафа. Посмотри, в каких условиях человек живёт, сколько он зарабатывает, сколько стоит квартира и сколько квадратных метров он может себе позволить. А потом уже спрашивай, почему он не хочет заводить троих детей и жить всей семьёй в тридцати квадратных метрах. Это фактически барак. Тут даже одного ребёнка рожать не будут, не то, что двух или трёх.

Вот чувствую, меня сейчас, дорогие подписчики, снова говном закидают, но всё-таки выскажусь. В целом я с этим депутатом из «Единой России» согласен. Его главная проблема в том, что он не может нормально сформулировать свою мысль (чем депутаты периодически страдают), и поэтому получается так, как получается. Я согласен с ним в том, что почти в любом городе его центр получается каким-то местом притяжения, где почему-то решили проводить всю городскую хуйню независимо от того, существует в ней необходимость или нет. Выставки собак, парады школьников, общегородские зарядки, велопробеги, забеги, пробежки, раскачки или играть в падл (чё это вообще?), короче говоря, всё подряд, лишь бы ограничивать проезд по деловому центру и тем самым раздражать бизнесменов и прочих деловых людей. А тем временем вокруг самого города стоят никому не нужные человейники без нормальной инфраструктуры, транспортного сообщения, без индустрии развлечений. В некоторых даже футбольной коробки нет, а если она и есть, то мест там может банально на всех не хватать. И вот тут возникает вполне логичный вопрос: а зачем вообще тащить всё в центр? Если у тебя на окраине вырос микрорайон на десять тысяч человек, то почему первым делом там появляется очередная тысяча квартир, парковка на три машины и магазин «Пятёрочка», а потом город начинает удивляться, почему все эти десять тысяч человек каждое утро пытаются уехать в центр? Может быть, если уж мы строим целый новый район, стоит вместе с домами строить там нормальную городскую среду? Ну, чтобы эти микрорайоны могли жить как микрорайоны, а не превращаться постепенно в серое многоэтажное гетто. Площадки для спорта, небольшие общественные пространства, места для детей, какие-то локальные мероприятия — всё это вполне можно распределять по районам. Тогда человеку из нового микрорайона не нужно будет переться через весь город, чтобы посмотреть выставку собак или побегать десять километров в составе какого-нибудь общегородского забега. И центр при этом можно не превращать каждое воскресенье в фестиваль перекрытых дорог. Сейчас получается довольно странная городская логика: новые районы мы строим для людей, а всю жизнь почему-то продолжаем держать в центре. Потом удивляемся пробкам, перегруженному общественному транспорту и тому, что жители человейников вынуждены полчаса постоянно ехать куда-то. А затем ещё в центре перекрываем улицу, по которой эти люди пытаются доехать домой. Ну а чё, зато городская жизнь кипит. Правда, исключительно в одном месте, а остальные районы в это время продолжают жить со своими проблемами самостоятельно

Плюс к этому люди, кажется, постепенно разучились знакомиться просто на улице, в компании, на работе, через друзей — то есть там, где человек изначально видит перед собой живого человека, а не анкету с набором характеристик. Вместо этого появились приложения для знакомств, где тебе предлагают отфильтровать потенциального партнёра примерно так, будто ты выбираешь себе автомобиль на «Авито»: рост от 180, вес до 80, доход от такого-то количества долларов, глаза голубые, волосы желательно определённого цвета, а характер вообще желательно сразу с отзывами пользователей. Человек начинает искать не партнёра, а готовый продукт, который должен соответствовать заранее заданному техническому заданию. Причём в фильтры попадают как параметры, на которые человек практически не способен повлиять, вроде роста или цвета глаз, так и весьма изменчивые вещи вроде дохода, карьерного положения и образа жизни. А дальше выясняется маленькая, но крайне неприятная деталь: идеальный продукт почему-то не завезли. Людей, которые одновременно высокие, привлекательные, здоровые, богатые, свободные, эмоционально зрелые и ещё хотят именно тебя, не бесконечное количество. Более того, они сами точно так же выбирают. И получается рынок, где все пришли выбирать, а не быть выбранными. Женщина ставит двадцать фильтров и удивляется, почему подходящих мужчин осталось три процента. Мужчина ставит свои двадцать фильтров и удивляется тому же самому. Причём фильтруют не только внешность и деньги, но и возраст, рост, вес, наличие детей, образование, профессию и ещё вагон совершенно ебанутых требований. В итоге значительная часть людей оказывается в ситуации, когда каждый ищет «лучший доступный вариант», а потенциальный партнёр напротив в это же время делает абсолютно то же самое. И самое смешное, что алгоритм ещё и создаёт иллюзию бесконечного выбора. Кажется, что за следующим свайпом обязательно будет кто-то лучше. Не понравился этот — вправо. Следующий. Ещё следующий. А потом проходит год, два, три, и человек уже не строит отношения, а профессионально листает каталог человечества по вечерам. Свайп вправо, свайп влево, следующий кандидат. Человек вроде бы получил невиданную в истории возможность выбирать партнёра, а в результате сам превратился в товар на витрине и начал оценивать других людей по ТТХ. Но человека-то нельзя оценить по ТТХ. Вообще никак. Перед тобой может стоять буквально идеальный партнёр: высокий, красивый, богатый, образованный, с прекрасной работой, без вредных привычек — ну просто сертификат качества. А потом вы начинаете жить вместе, проходит несколько лет, и внезапно выясняется, что этот прекрасный экземпляр начинает бухать как скотина и поколачивать суженную, а то и детей, если они есть. При этом колотить начинает далеко не по-детски. Суженная может быть прекрасной женщиной по всем формальным параметрам, а в совместной жизни внезапно оказывается невероятным бытовым инвалидом, который самостоятельно не способен сделать буквально ничего, и мужик в итоге получает не будущую жену, а ещё одного ребёнка, только взрослого и с правом голоса. И это, кстати, в равной степени касается и мужчин, и женщин. У меня, например, был такой знакомый — просто идеальный вариант по всем этим фильтрам: высокий, стройный, постоянно ходил в качалку, хорошо зарабатывал. Ну буквально вылитый альфа-самец с картинки. Наверняка в приложении знакомств его анкета собирала бы свайпы вправо пачками. Только был у него один небольшой нюанс: человек принимал допинг во время занятий спортом, в результате чего, насколько я понимал, у него произошёл какой-то серьёзный гормональный сбой. И вот за пару лет из вполне нормального мужика человек превратился в самую настоящую истеричку. Только разница между этой истеричкой и условной истеричной женщиной была довольно существенная: он весил под 90 килограммов и в силу произошедших с ним изменений очень быстро переходил от слов к кулакам. То есть внешне перед тобой всё тот же прекрасный набор характеристик: высокий, спортивный, обеспеченный мужик. А внутри — человек, с которым, мягко говоря, нахуй не захочешь оказаться в одной квартире. Ну вот да, мы у этой дуры отбивали разок его жену, которая потом очень пожалела, что не нашла себе спокойного домашнего скуфа. Как результат развелась и теперь сидит в соцсетях и поливает говном вообще всех мужиков забывая о том, что от припизднутого ненаглядного её некогда отбили другие мужики. И вот какой фильтр в приложении знакомств должен был это определить? «Уровень агрессии — повышенный»? «Вероятность устроить домашний бокс после двух бутылок пива — 87%»? «Через три года совместной жизни возможен переход в режим Берсеркера»? Нету такого фильтра. Ты можешь выбрать самого красивого, богатого и спортивного экземпляра на всей площадке, а потом выяснить, что внутри у него такая начинка, что мама, не горюй! И обратная ситуация работает точно так же. Можно выбрать женщину, которая по фотографии выглядит как богиня, у неё прекрасное образование, хорошая работа и всё остальное по списку, а через год совместной жизни обнаружить, что она совершенно не умеет договариваться, не способна вести быт, истерит по любому поводу или вообще воспринимает мужа как бесплатный сервис «реши мои проблемы», а детей еще и потихоньку лупит. Настоящую совместную жизнь никаким свайпом заранее не протестируешь.

На самом деле всё гораздо более прозаично. В какой-то момент по развитым странам стало происходить довольно простое экономическое изменение: заводить много детей стало значительно дороже, а необходимость в большом количестве детей для выживания семьи практически исчезла. Жизнь в развитых странах становится очень дорогой, требования к уровню жизни растут, образование детей занимает годы и стоит денег, жильё стоит денег, медицина стоит денег, а женщина с детьми при этом действительно может столкнуться с дополнительными сложностями при поиске партнёра. И здесь совершенно не обязательно объяснять всё какой-то патологической жадностью мужчин. Никто не хочет брать на себя дополнительную ответственность за чужих детей не потому, что эти дети ему чем-то лично противны, а потому что это может означать очень серьёзную нагрузку на собственный бюджет, время и жизненные планы. Экономика, сука, вообще довольно бесчувственная штука: она не спрашивает, хороший ты человек или плохой, а просто выставляет счёт. Женщины сталкиваются с этой реальностью, обижаются и начинают говорить про жадность и безответственность мужчин. Мужчины, естественно, тоже не остаются в стороне и начинают рассказывать, какие женщины меркантильные, какие им все должны и как они хотят одновременно карьеру, высокий уровень жизни, эмоционально зрелого мужчину и ещё чтобы этот мужчина добровольно взял на себя обязательства по детям от предыдущих отношений. В результате у обеих сторон постепенно накапливается огромная гора претензий друг к другу. И вот тебе, пожалуйста, готовая почва для войны полов. А сверху на всё это накладывается ещё одна замечательная вещь — эпидемия одиночества. Современная культура в значительной степени научилась прекрасно продавать человеку идею индивидуальной автономии: тебе никто не нужен, ты самодостаточен, живи для себя, отношения — это лишние проблемы, дети — вообще ограничение свободы. А потом мы внезапно обнаруживаем, что люди действительно научились жить одни. Только вместе с этой свободой почему-то никуда не делась потребность человека в близости, семье и детях.

Хороший пример вышесказанному — граф Валашский Дракула, Влад III Цепеш. Причем он — вполне себе исторический персонаж, мы прекрасно знаем, что он существовал, знаем, когда он жил, знаем о его правлении и войнах. Но благодаря замечательному Брэму Стокеру образ реального Дракулы сегодня очень часто воспринимается как этакий средневековый вампир, который выходит ночью из замка и пьет кровь. Нет, друзья, он не был вампиром. Он был человеком. Просто человеком, который прославился своей крайней жестокостью даже по меркам XV века. Собственно, прозвище Цепеш, то есть «Сажатель на кол», появилось не от большой любви к гуманизму. При этом реальный Влад III и литературный граф Дракула — это уже два совершенно разных образа, которые за несколько столетий настолько переплелись, что сегодня многие воспринимают их практически как одного персонажа. Историческая фигура существует сама по себе, вокруг нее возникают рассказы современников, затем легенды, потом литература, театр, кино, а через несколько поколений человек уже становится совершенно самостоятельным культурным образом. Причем иногда этот образ оказывается настолько сильным, что начинает полностью затмевать реального человека, с которого все когда-то началось.

Если мы говорим о полумифических персонажах, здесь надо понимать одну простую вещь. Практически у каждого народа есть фигуры, вокруг которых историческая реальность давно переплелась с легендой. Например, русские берут начало собственной государственности от Рюрика. Но прикол весь в том, что мы до сих пор не знаем, был ли Рюрик конкретным историческим персонажем, существовал ли он вообще в том виде, в каком его описывает летописная традиция, или же за этим именем скрывается какой-то собирательный образ варяжской военной знати. У римлян Ромул и Рем — легендарные основатели города и государства. История с волчицей, братьями и основанием Рима прекрасно известна каждому школьнику, но при этом никто всерьез не требует от итальянцев доказать археологически, что конкретно эти два человека действительно жили. У англичан такая же история с королем Артуром. В британской культуре это вообще один из фундаментальных образов — круглый стол, Экскалибур, Камелот, Мерлин, рыцари. При этом историки до сих пор не могут уверенно сказать, существовал ли вообще тот самый Артур, вокруг которого позднее выросла огромная литературная традиция, или в его образе соединились несколько реальных военных предводителей раннесредневековой Британии. У французов примерно та же история с Карлом Великим. Сам Карл Великий, конечно, историческая фигура, тут вопросов нет. Но уже в Средние века вокруг него и его окружения вырос огромный пласт легенд и эпоса. Роланд, Ронсеваль, двенадцать пэров Франции — все это постепенно стало частью французского культурного сознания, хотя конкретные события эпоса далеко не всегда имеют отношение к тому, что происходило в реальности. А Жанна д’Арк? Человек абсолютно реальный, но за шесть веков вокруг ее фигуры сформировался настолько мощный символический образ, что сегодня историческая Жанна и Жанна французской национальной памяти — это уже не совсем одно и то же. У испанцев есть Сид Кампеадор — реальный военный предводитель XI века, о котором сохранились исторические сведения, но при этом вокруг его жизни сформировался эпический образ, который значительно шире документальной биографии. У шотландцев — Роберт Брюс и Уильям Уоллес, причем тот же Уоллес был реальным человеком, но современный массовый образ шотландского героя во многом создан уже позднейшей литературой и кино. Интересен и XIX век. Потому что это уже вроде бы современная нам эпоха: фотографии, газеты, массовая печать, государственные архивы, переписка, свидетельства очевидцев. Казалось бы, теперь-то мифам конец. А вот и нет. Реальные люди продолжали превращаться в легенды буквально на глазах у современников. Возьмите Наполеона. Мы прекрасно знаем, что он существовал, знаем практически всю его биографию, сохранилось огромное количество документов и портретов. Но уже при жизни вокруг него создавался миф, который после его смерти превратился в огромную политическую и культурную легенду. Наполеон в массовом сознании — это уже не просто конкретный французский император, а самостоятельный исторический символ. То же самое с Джорджем Вашингтоном в США и знаменитой историей с вишневым деревом: сам Вашингтон, конечно, существовал, но конкретный эпизод с тем, как маленький Джордж якобы срубил вишневое дерево и честно признался отцу, скорее всего, является поздней легендой. И американцам почему-то не приходит в голову из-за этого отказаться от самого образа Вашингтона. У русских, кстати, происходило абсолютно то же самое. Ермак — реальный исторический персонаж, но вокруг его похода в Сибирь существует огромный пласт легенд. Степан Разин — реальный человек, но народная память превратила его в фигуру, которая значительно шире исторического Разина. Пугачёв — реальный человек, но вокруг него еще при жизни возникала легенда о «настоящем государе Петре Фёдоровиче». Причем иногда человек вообще может быть вымышленным, но его культурная реальность от этого становится только более настоящей. Шерлок Холмс никогда не существовал, но попробуйте объяснить человеку в Лондоне, что Бейкер-стрит, музей Холмса, книги, экскурсии и вся эта культурная индустрия «ненастоящие», потому что у него нет свидетельства о рождении. Поэтому я и не понимаю претензию к муралу в Томске. Если художник показывает один из наиболее известных сюжетов, связанных с образом Фёдора Томского, то что здесь вообще удивительного? Это не научная статья, а изображение культурной памяти.

Странную претензию увидел в интернете в комментариях: мол, зачем делать в Томске мурал с изображением царя Александра I с одной стороны и святого старца Фёдора Томского — с другой? Мол, никем же не доказано, что святой старец на самом деле был императором. Можно, конечно, быть занудой и пристать хоть к дереву. Понятное дело, что принадлежность святого старца Фёдора Томского к императору Александру I так и не доказана историками, и с этим совершенно бесполезно спорить. Но при этом именно такой образ старца сохранился в массовом сознании. Это часть русской культуры, томской истории и народной памяти, от которой нельзя вот так просто взять и отказаться. А теперь представьте, если каждый народ в России вдруг начнет таким же образом подходить к собственной культуре и требовать доказать реальность существования каждого героя легенд, каждого персонажа фольклора или каждой исторической личности, чей образ за столетия успел обрасти загадками и тайнами. Что тогда вообще останется от культуры? Можно будет постепенно похоронить культурное наследие каждого народа нашей страны — начиная от русских и заканчивая самыми маленькими народами России. Потому что фольклор на то и фольклор, что он живет немного по другим законам, нежели архивный документ. В нем всегда есть преувеличения, легенды, символы, народные представления и истории, которые невозможно разложить по папочкам с надписями «доказано» и «не доказано». И это совершенно нормально. Поэтому здесь совершенно спокойно можно сказать: да, исторически связь Фёдора Томского с Александром I не доказана. Но существует сама легенда, существует народная память об этой легенде и существует ее место в культуре Томска. И вот это уже совершенно реальная часть нашей истории, даже если человек, о котором рассказывает легенда, оказался совсем не тем, кем его считала народная молва. А мурал, на самом деле, получился очень крутой.

Знаете, просто на предложениях «запретить», «ввести уголовное наказание», «юридическую ответственность» очень легко ловить хайп. Сказал заветные слова — и вот уже все обсуждают не причины проблемы, а то, какое наказание придумать за очередное обидное выражение. А реальная проблема противостояния мужчин и женщин лежит отнюдь не в плоскости юридических отношений. Она гораздо глубже и, на мой взгляд, во многом связана с тем, что наше общество уже ушло в постиндустриальную эпоху, а значительная часть людей продолжает мыслить категориями индустриального общества. А какую модель семьи предполагало индустриальное общество? Всё довольно просто: мужчина — добытчик, женщина — хранительница домашнего очага. И такая модель ведь не с потолка взялась. В период расцвета индустриальной экономики мужчина действительно во многих случаях мог один содержать семью, пока жена занималась домом и детьми. Экономическая система была устроена соответствующим образом. А потом экономическая эпоха изменилась, а установки в головах остались прежними. Современный мужчина во многих случаях уже просто физически не способен в одиночку обеспечить тот уровень жизни, который современное общество считает нормальным для семьи. Квартира, машина, отдых, образование детей, медицина, бытовые расходы — всё это стоит денег. При этом женщина тоже получила возможность строить карьеру, зарабатывать и быть экономически самостоятельной, но старые представления о том, каким «должен быть настоящий мужчина», никуда не исчезли. И получается довольно забавный конфликт. От мужчины по-прежнему ждут поведения главного добытчика, но сама экономика уже требует, чтобы в дом приносили деньги оба взрослых человека. Женщина может ожидать, что мужчина будет полностью её содержать, а мужчина объективно не может соответствовать этому ожиданию. И тогда вместо нормального разговора о том, как должна выглядеть семья в новой экономической реальности, начинается взаимное обвинение: женщины считают мужчин жадными и несостоятельными, мужчины считают женщин меркантильными и охуевшими. А сверху на всё это ещё накладывается экономика потребления, которая постоянно поднимает планку того, что считается «нормальной жизнью». Просто содержать семью уже недостаточно — желательно иметь хорошую квартиру, машину, регулярно ездить отдыхать, покупать детям всё необходимое и при этом ещё оставаться молодым, успешным и эмоционально стабильным. И желательно всё это на одну зарплату. Вот эту идеологию в головах и нужно ломать, госпожа Рытвина. Не запрещать отдельные слова, а объяснять людям, что экономическая реальность изменилась и вместе с ней должна меняться модель семейных отношений. Семья XXI века не обязана копировать семью середины XX века. И пока мы пытаемся жить в новой экономике со старыми представлениями о том, кто кому и сколько должен, никакие запреты на слова «разведёнка с прицепом» эту проблему не решат.

Некая Валерия Рытвина, основательница «Совета блогеров», предложила расширить действие статьи 282 УК РФ, добавив семейное положение в число признаков, за оскорбление по которым можно привлекать к ответственности. В качестве одного из примеров, естественно, всплывает пресловутое «разведёнка с прицепом». По этому поводу уже провели соответствующее обсуждение, куда позвали таких же экспертов, а также одиозного экс-депутата Госдумы Андрея Свинцова. При этом сама Рытвина позже уточнила, что пока речь идёт о штрафах за повторные оскорбления в медиапространстве, а не о том, что за одну фразу человека сразу потащат по уголовной статье. Смотрите, можно сколько угодно придумывать новые статьи и штрафы за оскорбления, но это совершенно не приведёт к тому, что женщин перестанут оскорблять в интернете. Не перестанут, отнюдь. Как и женщины не перестанут оскорблять мужчин. Просто вместо одного выражения появится другое, потом третье, а потом кто-нибудь ещё решит, что и оно тоже унижает определённую социальную группу. И вот эта конструкция со временем вполне может начать раздуваться словно левиафан, постепенно пожирая всё новые и новые аспекты юридической жизни обычного гражданина. Современного человека, как мы прекрасно знаем, ущемить можно практически чем угодно. И ведь отрицать саму проблему глупо. В наших интернетах (и не только в наших) действительно идёт натуральная война полов. Мужчинам объясняют, что современные женщины в край охуели и хотят от них только денег. Женщинам в ответ рассказывают, что современные мужчины тоже в край охуели и не хотят брать их на полное содержание, а потом обе стороны бегут друг другу доказывать, насколько противоположный пол деградировал. На этом фоне «разведёнка с прицепом» — это скорее симптом уже существующего конфликта, а не его причина. И вот вместо того, чтобы разобраться, откуда вообще взялось это взаимное озлобление, нам предлагают бороться с отдельными словами. Ну хорошо, запретим это выражение. А дальше что? Люди перестанут ненавидеть друг друга? Начнут чаще знакомиться, создавать семьи и заводить детей? Конечно нет. Просто придумают новое обидное выражение, а мы через пару лет снова соберём совет экспертов и будем решать, какую ещё статью УК под это дело приспособить. Проблема ведь находится гораздо глубже языка. Язык здесь всего лишь отражает конфликт, который уже существует в обществе. И если действительно хочется сделать что-то полезное, надо разбираться именно с причинами этого конфликта, а не бесконечно закрашивать маркером отдельные слова в интернете.

Ну и да, есть ещё одна важная причина, почему «Единая Россия» не могла позволить себе проиграть — внешняя политика. Тут надо понимать специфику нашей политической системы. Когда подавляющее большинство мест в парламенте занимает одна партия, её серьёзное поражение на выборах неизбежно воспринимается не только как внутренний политический сигнал, но и как демонстрация определённой слабости системы. А учитывая, что Россия сейчас находится в состоянии войны и одновременно находится в жёстком противостоянии с западными странами, любой заметный внутренний политический сбой вполне может рассматриваться как дополнительный фактор давления. То есть будут задействоваться все большие и большие ресурсы для дальнейшей раскачки общества, попытки канализировать протестные настроения, и, что вероятнее всего, попытка нанести поражение России изнутри. Поэтому здесь, условно говоря, есть два совершенно разных результата одних и тех же выборов. Один — для внешнего мира. Другой — для внутреннего анализа. Внешнему миру нужно показать политическую устойчивость и способность государства сохранять управляемость даже в условиях войны и серьёзного внешнего давления. А вот внутри этой красивой картинки уже можно разбирать всё гораздо подробнее. Где упала явка, где просела поддержка партии власти, какие регионы начали голосовать иначе, где люди недовольны местной властью, где накопились социальные проблемы и решать, что именно нужно менять во внутренней политике. Потому что для внешнего потребителя картинка должна быть максимально простой: государство устойчиво, власть контролирует ситуацию, политическая система продолжает работать. А уже внутри этой системы можно сколько угодно обсуждать, почему условные 60 процентов превратились в 50, почему в одном регионе результат оказался хуже, чем ожидали, и что с этим теперь делать. И вот поэтому я бы не рассматривал нынешние выборы только как соревнование партий за депутатские кресла. В условиях войны выборы становятся ещё и демонстрацией устойчивости политической системы. А внутреннее содержание этой демонстрации — это уже отдельный разговор, который федеральный центр будет вести прежде всего сам с собой

«Единая Россия» совершенно ожидаемо выигрывает выборы 2026 года. Честно говоря, было бы довольно удивительно, если бы победила какая-то другая партия. Однако нынешние выборы в нынешний исторический момент всё-таки не стоит рассматривать исключительно как классическое голосование за состав Государственной Думы. Для федерального центра это ещё и возможность посмотреть на настроение регионов: где люди довольны происходящим, где накапливается недовольство, где позиции власти просели, а где, наоборот, всё осталось примерно так же. И тут, хочешь не хочешь, придётся смотреть на макропоказатели. А вот они вполне могут оказаться совсем не такими, как хотелось бы видеть в Москве. Потому что представим условную ситуацию: победитель получает 120 голосов, ближайшие преследователи отстают всего на три-четыре голоса, а если сложить результаты остальных партий, то совокупная поддержка альтернативных власти политических сил оказывается существенно выше результата победителя. Формально партия власти победила. Но политический сигнал при этом совершенно очевидный: значительная часть избирателей голосует не за неё. И вот это уже повод как минимум задуматься, почему так происходит. Причём я бы не стал сводить весь анализ исключительно к красивой федеральной цифре. Важны явка, результаты по регионам, муниципалитетам, одномандатным округам, динамика относительно предыдущих выборов и разница между территориями. Но если говорить именно о политическом анализе, то смотреть будут на всю совокупность показателей, а не на одну цифру. Сколько людей пришло на участки, как распределились голоса непосредственно по территориям, где выросла или упала поддержка партии власти, где неожиданно хорошо выступили другие партии. Потому что одна и та же итоговая цифра на федеральном уровне может совершенно по-разному выглядеть, если посмотреть, из чего она складывается. В конечном счёте выборы — это не только вопрос о том, кто получит депутатские кресла. Это ещё и довольно большой массив данных о настроениях общества. И вот этот массив после окончания голосования становится куда интереснее самой первой строчки с процентами.

Спикер областной думы Оксана Козловская заговорила о назревшей в Томской области муниципальной реформе и переходе на одноуровневую систему управления. Понятное дело, что у такого решения будут как сторонники, так и противники. Ни одна крупная реформа без этого не обходится. Буду говорить откровенно. Текущая муниципальная реформа для России далеко первая и очень далеко не последняя. Фактически попытки оптимизировать управление огромной страной идут еще со времен Ивана Грозного. Менялись приказы, губернии, уезды, земства, советы, районы, округа — и каждый раз находились люди, которые объясняли, почему именно теперь система наконец-то станет удобной, эффективной и правильной. А потом проходило какое-то количество лет — и выяснялось, что ее опять необходимо немного поправить. В 1990-е годы пытались выстроить новую систему местного самоуправления практически с нуля. Затем появился знаменитый 131-й федеральный закон 2003 года, который довольно подробно расписал, кто и чем должен заниматься на уровне поселений, районов и городских округов. Но быстро выяснилось, что красиво на бумаге, да забыли про овраги, написать закон оказалось проще чем заставить его нормально работать в реальной жизни. Особенно там, где население небольшое, денег мало, а полномочий и отчетности почему-то много. Потом начались укрупнения, преобразования поселений, появление муниципальных округов, перераспределение полномочий между уровнями власти. То есть нынешняя реформа — это не какая-то внезапная идея, которая пришла кому-то в голову. Государство уже несколько десятилетий последовательно пытается найти конструкцию, при которой муниципальная власть будет близка к человеку и при этом сможет реально решать поставленные перед ней задачи. А сторонникам и противникам реформы я советую сильно не воодушевляться и не расстраиваться. Государство — это вообще такая штука, которая сама по себе является живым организмом, в котором постоянно происходят какие-то процессы. Простой человек может их в упор не замечать, но тем не менее они все равно идут. Меняются границы, полномочия, названия органов власти, уровни управления — а вместе с ними постоянно пытаются найти ту самую идеальную конструкцию, которой, подозреваю, в природе вообще не существует. Так что после этой муниципальной реформы будет еще одна. А потом еще. И еще. Потому что управление такой огромной страной — это не та задача, которую однажды решил, поставил галочку и пошел дальше. Население меняется, города растут или, наоборот, вымирают, экономика перестраивается, появляются новые задачи, меняются технологии — и вслед за этим государство снова начинает перекраивать собственную систему управления. Поэтому я бы на месте наших сторонников и противников нынешней реформы сильно не переживал. Об этом еще наши правнуки будут спорить. Причем, вполне возможно, примерно с теми же аргументами, только называться муниципальные образования к тому моменту будут уже как-нибудь совершенно иначе.

Еще одна фишка, про которую вам не расскажут федеральные политические телеграм-каналы. Как вообще «Единая Россия» умудряется выигрывать выборы? А она умудряется делать это в том числе весьма простым способом: у партии власти в любом регионе есть свой достаточно устойчивый электорат, с которым она умеет работать и который необходимо просто довести до избирательного участка. И вот здесь начинается самое интересное. Да, многие люди в интернете критикуют власть, критикуют «Единую Россию», ругают последними словами мэров, губернаторов и вообще все, что движется. И, понятное дело, многих оппозиционных политиков, которые часто, будем откровенны, зависают в интернете, такой информационный фон постепенно погружает в некое ватное одеяло. Им кажется: ну все же против «Единой России», осталось только выйти на агитацию, пару раз рассказать, какие все плохие, и победа в кармане. Вон, смотрите комментарии! В интернете же все против! Только тут упускается одна очень важная деталь: ругать «Единую Россию» в интернете и прийти своими ногами на избирательный участок — это две совершенно разные вещи. Причем между ними лежит огромная пропасть, которую почему-то очень любят не замечать. Потому что человек может три часа вечером рассказывать в комментариях, какой ужас происходит в его городе, поставить десять злых смайликов, написать «вот на выборах всех вас накажем», а утром в воскресенье посмотреть на улицу, сказать: «Да ну нахуй, погода хорошая», — и поехать на шашлык. И все. Политическая революция в России кончается у мангала. А вот у партии с устойчивым электоратом задача несколько другая: ей не обязательно каждый раз убеждать интернет в своей правоте. Ей нужно, чтобы те люди, которые и так готовы за нее проголосовать, действительно дошли до участка. Поэтому выборы вообще довольно забавная штука. Побеждает не обязательно тот, кого больше всего любят в интернете. И даже не обязательно тот, кого больше всего обсуждают. Очень многое зависит от того, кто сумел превратить симпатию, недовольство или привычку голосовать за определенную политическую силу в реальный голос в урне. И вот это, мне кажется, одна из главных ошибок региональной оппозиции: она слишком часто принимает громкость собственного информационного пузыря за размер собственного электората. А потом наступает понедельник, появляются протоколы, и внезапно выясняется, что пятьдесят тысяч человек в комментариях — это далеко не пятьдесят тысяч человек, готовых в воскресенье встать с дивана, умыться, одеться, дойти до участка и поставить галочку.

Есть еще вечный кандидат. Это вообще отдельный региональный подвид. Человек появляется на каждых выборах, причем совершенно независимо от того, есть у него шансы или нет. Сегодня он идет в городскую думу, через два года — в областную, потом внезапно решает, что готов стать губернатором. Его уже все знают, но совершенно непонятно, зачем. Он становится такой же частью местного политического ландшафта, как облсовет, вечная яма на дороге и киоск с шаурмой, который никак не могут снести. Я лично знаю таких людей, которые буквально идут на каждые выборы и каждый раз от новой партии. Есть еще идейный одиночка. Он принципиально ни с кем не объединяется, потому что все вокруг либо продались, либо недостаточно принципиальны, либо недостаточно оппозиционны, либо вообще неправильно оппозиционны. У него есть три главных врага: партия власти, бывшие соратники и собственно все остальные оппозиционеры. И вот этот человек вполне может получить свои три-четыре процента, после чего написать огромный пост о том, что народ наконец-то начал прозревать. Еще есть — обиженный бывший. Когда-то он был внутри какой-нибудь большой политической конструкции, потом его оттуда аккуратно вынесли вместе со стулом. И с этого момента вся его политическая деятельность превращается в доказательство того, что раньше он был прав, а теперь все вокруг окончательно сошли с ума. Причем человек может быть вполне компетентным и даже иметь серьезный политический опыт, но старые обиды почему-то оказываются сильнее здравого смысла. Есть и медийный кандидат. Ему, возможно, депутатский мандат вообще не так уж нужен. Ему нужно, чтобы про него писали, чтобы его цитировали, чтобы его физиономия периодически появлялась в местных пабликах. Выборы в этом смысле прекрасная штука: достаточно один раз красиво поскандалить, записать эмоциональное видео и можно еще месяц объяснять журналистам, почему именно ты сейчас являешься главным политическим событием города. А еще лучше для такого кандидата с кем-то подраться. Весьма вымирающий вид в российских городах, но часто встречается в районах. Ну и, конечно, есть бизнесмен, который решил попробовать депутатство. Не потому, что всю жизнь мечтал менять муниципальное законодательство, а потому что в какой-то момент понял: неплохо бы иметь еще и корочку. Вроде бы человек самостоятельный, деньги есть, связи есть, определенный круг людей за ним стоит. Но при этом непонятно, что именно он собирается делать в думе, кроме того, что «защищать интересы жителей». Это универсальная формулировка, которая подходит вообще к любой кандидатской биографии. И все эти люди одновременно хотят одного и того же — попасть в эти несчастные несколько десятков кресел. Поэтому региональная политика и превращается в удивительный рынок, где товара гораздо больше, чем покупателей. Каждый кандидат считает себя уникальным, каждый уверен, что именно его голоса являются решающими, и почти каждый готов рассказать, почему объединяться именно сейчас не получится. А потом наступает день выборов, партия власти получает вполне консолидированный результат, а оппозиция садится разбирать, почему опять все получилось не так. И начинается поиск причин: народ пассивный, люди запуганы, ресурсов не хватило, журналисты плохо освещали. Все это, конечно, может иметь значение. Но иногда полезно посмотреть и в зеркало. Потому что если у тебя двадцать человек хотят одного и того же, но каждый считает остальных девятнадцать своими главными конкурентами, то, возможно, проблема не только в избирателе.

Нужно понимать еще один момент: ни ЛДПР, ни эсеры, ни КПРФ не могут просто взять и запихнуть в себя всех самых ярких и харизматичных людей. Потому что существуют банальные организационные ограничения. Смотрите: и у ЛДПР, и у КПРФ есть своя собственная молодежка. Там часто бегают мальчики и девочки с горящими глазами, золотыми волосами и искренними сердцами. И их нельзя вечно держать в молодежке. Их в любом случае надо когда-нибудь поднимать на уровень хотя бы муниципальных выборов, а дальше, если человек не совсем безнадежный, — двигать выше. И вот они уже занимают один определенный промежуток. Есть свои старые и опытные аксакалы, которых тоже надо куда-то пропихивать. Выгнать таких людей нельзя, пока они сами не уйдут, потому что человек двадцать лет ходил под знаменами партии, таскал флаги, собирал подписи, сидел на всех этих бесконечных партийных мероприятиях — ну как же его теперь не поставить в список? Есть еще те, кого пытаются протолкнуть по просьбе спонсоров и прочих благодетелей, которые помогают партии. И вот в результате получается кадровый тетрис: тебе дают условные двадцать мест, а желающих туда засунуть почему-то сорок. Поэтому крупные фракции просто физически не всегда способны собрать реально сильную команду из региональных оппозиционных политиков. И это особенно хорошо видно именно на выборах в городскую думу или региональный парламент, где количество мест ограничено, а людей вокруг партийной структуры гораздо больше, чем этих самых мест. Причем проблема еще и в том, что яркий человек далеко не всегда удобный человек. Он может быть харизматичным, узнаваемым, иметь собственную аудиторию и вообще нравиться избирателям, но при этом совершенно не хотеть становиться частью партийной машины. Потому что одно дело — прийти на выборы со своими взглядами, а другое — несколько лет ходить на партийные совещания, согласовывать каждую бумажку и объяснять, почему ты опять сказал что-то не совсем то, что принято говорить в методичке. Поэтому часть действительно интересных региональных персонажей предпочитает идти самостоятельно. Есть еще отдельная категория — люди, которые ходят на выборы не столько для того, чтобы забрать себе голоса оппозиции, сколько по личной инициативе. Какие-то бывшие или действующие общественные деятели, старые бонзы, которые когда-то были заметными фигурами, а потом по каким-то причинам вылетели из крупной общественной политики. Но выборы для них — прекрасный способ напомнить народу: «Эй, вообще-то я еще живой». И еще ниже читайте о следующих категориях кандидатов:

Знаете, в чем проблема региональной оппозиции в нашей стране? Даже в тех местах, где, казалось бы, можно объединиться и шатать трубу «Единой России» сколько влезет? А проблема в достаточно отвратительном принципе, который называется: «клюй ближнего, сри на нижнего». Потому что все хотят стать депутатами. Все хотят носить красивую брошку на лацкане пиджака, все хотят иметь в кармане корочку, внутри которой написано заветное слово — «депутат». При этом самому депутату могут в местной думе не платить ровным счетом ни-ху-я. Но статус остается статусом. А если ты однажды получил эту корочку, то расставаться с ней почему-то совершенно не хочется. Это очень хорошо заметно на любых региональных выборах, просто наши федеральные авторы каналов в регионы обычно особенно не вникают. Не, ну а чё в них вникать? Там же нет Москвы, Кремля и очередного заявления какого-нибудь большого начальника. А если бы вникли, то довольно быстро пришло бы понимание одной банальной вещи: «Единая Россия» во многих случаях побеждает не потому, что там собрались какие-то супер-кандидаты, не потому, что каждый избиратель получил по мешку гречки и не обязательно потому, что избирком где-то подрисовал нужные цифры. Просто «Единая Россия» выходит на выборы одним единым, достаточно дружным фронтом. А оппозиции приходится мало того, что клевать партию власти за задницу, так еще и успевать расталкивать друг друга на узкой жердочке. Причем иногда создается впечатление, что именно второй процесс доставляет некоторым товарищам гораздо больше удовольствия, чем первый. При этом я бы не говорил, что региональная оппозиция — это такие лохи-спойлеры, которые только и умеют, что мешать друг другу. Нет. Там есть немало вполне нормальных кандидатов, которые искренне и с желанием борются за власть, новый статус и возможность раз в месяц приходить в здание в центре города и нажимать на кнопки. И в этом, кстати, нет ничего удивительного: политика вообще довольно сильно затягивает. Другое дело, что из-за своих амбиций и внутренних принципов эти люди зачастую не могут мобилизовать даже тот электорат, который у них уже есть. Каждый уверен, что именно он самый правильный кандидат, именно его программа самая правильная, а объединяться с соседом нельзя ни при каких обстоятельствах — потому что сосед неправильный. В итоге получается классическая ситуация: десять человек честно и принципиально борются за одно и то же кресло, а кресло в результате достается одиннадцатому. И самое смешное, что после выборов все снова начинают искать объяснения в каких-нибудь страшных технологиях. Кто-то рассказывает про административный ресурс, кто-то — про плохую явку, кто-то — про то, что народ ничего не понимает. Хотя иногда ответ гораздо проще и неприятнее: вы просто не смогли договориться между собой. Потому что политика — это не конкурс на самого морально безупречного человека в городе. Это еще и умение договариваться, объединяться и понимать, что иногда твой личный амбициозный проект важнее твоего политического будущего ровно настолько, насколько он мешает общему результату. А вот с этим у нас, судя по всему, нет никакого понимания.

Забавно иногда читать программы политических партий. Весь прикол в том, что они вообще не меняются года этак с 2011-го. Ну, добавился еще один пункт — «вернуть пенсионный возраст». Самое веселое. Я одно время работал в государственной журналистике, вел дебаты на радио на прошлых выборах в Государственную думу и, как говорится, трогал кандидатов и действующих депутатов за всякие места (обычно за руку). Но фишка в том, что ни один кандидат так и не смог объяснить мне хоть какой-то рабочий механизм выполнения своих обещаний. Ну как повернуть вспять пенсионный возраст? Это же невозможно при нынешней солидарной пенсионной системе. По-хорошему, его, наверное, надо было начинать повышать еще в 2015 году, но власти не хотели сильно расстраивать дорогих россиян, поэтому тянули до талого — до момента, когда дальше уже стало невозможно не повышать. То же самое с повышениями МРОТ, пособий и пенсий — этим грешат вообще все партии, без исключения. Тут вопрос очень простой: чтобы где-то прибыло, надо, чтобы где-то убыло. А у кого убудет ради всех этих амбициозных социальных программ? Правильно, у дорогих трудящихся россиян. Причем обычно об этом пункте программы почему-то рассказывают значительно тише. Мне всегда интереснее всего не само обещание, а вопрос: а как именно? Не «мы повысим», не «мы вернем», не «мы обеспечим», а что конкретно придется изменить, сколько это будет стоить и кто в итоге за это заплатит. Потому что написать в программе можно вообще что угодно. Хоть зарплату миллион рублей каждому, хоть бесплатную икру по четвергам. Бумага всё стерпит, а бюджет — штука значительно менее романтичная. Очень хочется спросить: а кто будет оплачивать этот праздник жизни? Из какого кармана? Какие расходы придется сократить? Какие налоги поднять? Что перестанут финансировать? При этом я совершенно не сторонник идеи «все врут, поэтому голосовать бессмысленно». На выборы ходить все равно надо. Не потому, что каждый раз перед нами лежит какой-то идеальный набор кандидатов, а потому, что голосование — это один из немногих способов совершенно прямо обозначить собственную политическую позицию. Можно быть недовольным всеми, можно не верить половине обещаний, можно считать программы партий написанными под копирку — но, если ты вообще не пришел, ты эту позицию никак не выразил. Поэтому я бы вообще читал партийные программы немного иначе. Не как список подарков, которые мне сейчас торжественно обещают, а как повод задать простой вопрос: «Хорошо, а теперь расскажите, как именно вы собираетесь это сделать?» Вот с этого места политика становится гораздо интереснее. И, что характерно, значительно меньше похожа на новогодний утренник.