БОЖЕНА ✔

На награждении Илья Хржановский посвятил свой фильм украинцам, борющимся за свободу. А я хочу напомнить, вдруг у кого-то память короткая, что Минкульт Украины протестовал против включения Дау в программу фестиваля, забрасывал руководство помойными письмами, при почти полной поддержке украинцев. Думаете, они извинятся теперь перед Ильей? Публично поблагодарят? — Ага, держите карман шире. Скажут, что поддержал мало и не так. Хржановский признан иноагентом

+2

В Риге в старушке — Латвийском национальном музее литературы и музыки на Mārstaļu iela открылась прикольнейшая выставка. «Procrastination and Creation» — «Прокрастинация и творчество». Открытие было год назад, но я узнала только вчера. Экспозиция постоянная. Зачет и респект тому, в чью ироничную голову пришла эта идея. Прокрастинация — это когда вам нужно написать пост или сдать налоговую декларацию, но сначала совершенно необходимо выпить кофе, проверить погоду в Намибии, разобрать ящик с проводами и выяснить, куда исчез актер из сериала, который вы смотрели в 1997 году. И лично мне удивительно, что латышские музыканты, художники, писатели, поэты тоже страдали прокрастинацией. Когда человек — латыш, как-то ждешь от него дисциплинированности — вот сел и пишет роман с 9-30 до 16-45. Но выяснилось, что и они — великие мастера балду пинать. Просто они и от писания, и от рисования отлынивали дисциплинированно. С девяти до десяти колют дрова, с десяти до одиннадцати наблюдают за поездами, потом подметают, собирают радиодетали, звонят по телефону, а когда надо приступать к созданию национальной культуры, то уже пора спать. В этом вопросе великие латвийские деятели прям что русские, и прокрастинация единственное что их роднит. В основе выставки — приятная и утешительная мысль: когда человек не делает дела, он не обязательно бездельничает. (Главное, чтобы моя дочь это не прочла). Иногда он ходит вокруг работы кругами, собирает радиодетали, ловит рыбу, рубит дрова, играет в карты, смотрит «Комиссара Рекса» , и именно в это время внутри него что-то дозревает. И вот выставка на примерах личных вещей рассказывает, как отлынивали местные деятели культуры. Райнис, оказывается, был спортиком: делал зарядку и принимал витамины. Жена ему: ты уроки сделал? А он знай себе отжимается. Композитор Адольф Скулте собирал радиодетали. Поэтесса Вероника Стрелерте обожала азартные игры: покупала лотерейные билеты, играла в покер. И зрителям всё это предъявляют. Пространство писателя-детективщика отделено решёткой, потому что в молодости он сидел в тюрьме. У композитора-рыбака стоят удочки — настоящие, его собственные. Кто-то любил наблюдать за поездами — пожалуйста: вот железная дорога, вот поезда. Расставлено все с большим юмором и вниманием. На стенах — короткие, но смешные справки. Кто человек, чем знаменит и что любил поделывать вместо работы. «Часами болтал по телефону». «Бесконечно травил анекдоты и бегал от контролёров». «Рыбачил и выпивал». «Курила и играла в покер». «Сидела в кресле и смотрела сериалы». Рядом стоит кресло, а телевизор действительно показывает «Комиссара Рекса». «Любил колоть дрова и бесконечно пить чёрный чай вместо дела». И это сообщает о человеке гораздо больше, чем страница в Вики про его роль в развитии национального самосознания. Музей интерактивный: кураторы всё время втягивают зрителей в чужую прокрастинацию. Можно разгадывать кроссворды, лежать на кровати и пялиться в небо, по которому плывут стихи, дёргать ручку игрового автомата, играть в шахматы, подкидывать мяч, тягать гантели. И через отлынивание сродниться со всеми героями выставки. Если певец национального самосознания вместо того, чтобы воспевать латышский культурный код, лежит на кровати, уткнувшись в «Комиссара Рекса» и ждёт, что Родина как-нибудь воспоёт себя сама, — он уже свой человек. Фото Юлии Панкратовой

Илья Хржановский с призом, и его счастливые родители. *Минюст считает Хржановского иноагентом

Я еще напишу подробнее про вчерашний концерт в Асмик Григорян в Риге. Сейчас скажу одно: кто не поверил в мои заманухи и не пошёл, вы много потеряли. А кто пришел — понял, что я не обманула. Асмик — потрясающая певица. Лучшая в мире Леди Макбет и ошеломительная Саломея.

Первый трейлер фильма «Неизвестная женщина», который завоевал вчера гран-при в Венеции. Все, кого я спрашивала, говорят, очень хороший фильм. Гляньте трейлер для общего развития.

«Господа никто против ЦАХАЛ» Хороший заголовок Дима Низовцев NAZA предложил.

🦁 Золотой лев — «Неизвестная женщина» (реж. Мэй аль Тукхи). Я не смотрела фильм, но почитала рецензии, и поняла, что это очень хорошее кино. Чувствую, что мне зайдет. 🏆 Гран-При жюри — «Возможная любовь» (реж. Ли Чхан-дон). Тоже не смотрела, но тоже читала и слышала. Говорят, хороший фильм. Спецприз жюри — NAZA. Позор. Просто позор. Это не журналистика, это не режиссура. Это очень слабый подкаст. Таких интервью можно на коленке за 1000 евро на весь бюджет десять штук наклепать. Я завтра что-нибудь язвительное на эту тему еще напишу.

Ну, ДАУ получил приз за лучшую режиссуру. Серебряный лев. Не согласна с призом за режиссуру, это слабое место, ИМХО. Я топила за операторскую работу и за художника постановщика. Но хорошо, что наш парнишка, релокантский. Поздравляю Илью!

⚡️Сегодня мы узнаем результаты Венецианского кинофестиваля. Если что-то дадут NAZA, это будет совершенное позорище. Желаю Илье Хржановскому Льва за лучшую работу операторов. А также, желаю приза создателям фильма «Неизвестная женщина». Судя по всему, это что-то стоящее. Илья Хржановский признан иноагентом

Критики пишут, что картина «смело исследует тёмную изнанку украинского сопротивления». Мы называем фильм «Мирняк» и привозим его в Венецию. Как вы думаете, сколько минут нам будут аплодировать?Двадцать четыре минуты? Двадцать две? И особенно интересно, что после премьеры скажут не украинцы. С украинцами всё понятно: они нас просто побьют, и это будет самая содержательная рецензия на картину. Что скажут наши порядочные люди? Наши либералы? Антон Долин? Александр Молочников? Одесса Рэй? Полагаю, Антон Долин — как самый спокойный и прекраснодушный представитель этого сообщества — терпеливо объяснит, что анонимных свидетелей невозможно проверить. Что действия украинской армии вырваны из контекста российской агрессии. Что автор намеренно не показывает Киев, Бучу и Мариуполь. Что гибель гражданских сама по себе не доказывает намеренного удара по гражданским. Он скажет, что трагедия используется для эмоционального шантажа. Что карпатская корова не имеет никакого отношения к обстоятельствам удара по Белгороду. Что монтаж, в котором после белгородской воронки показывают черновицкий флэт-уайт, спекулятивен. И будет прав. Александр Молочников, вероятно, заметит, что фильм стирает различие между агрессором и обороняющейся стороной. И тоже будет прав. Одесса Рэй скажет, что Венецианский фестиваль легитимизировал агитку под видом искусства. И — какое несчастье — снова окажется права. А я начну оправдываться. — Но Роднянский же украинец! — закричу я. — Сам украинец! Разве украинец может снять фильм против Украины? Он честно говорит, что Украина совершает преступления, когда бьёт по складу Wildberries, зная, что там ночной сторож-таджик! Не верите — спросите Роднянского. Он с Украины! И тогда нам с Роднянским скажут: — Вон из приличного общества. Вон из профессии. Таких людей больше нет. И будут правы. Но позвольте, ведь в случае с Израилем все тоже самое? — Нет, это другое. Понимать надо. Сердцем чуять разницу. *Антон Долин и Александр Роднянский признаны иноагентами

NAZA и быказа-рогаза. Прекраснодушный и уважаемый Антон Долин написал, что фильм NAZA стоило показать в Венеции. Дорогие друзья, я так увлеклась кино, что того и гляди, что-нибудь сниму. Давайте представим, что через три года после 24 февраля я снимаю фильм об украинской армии. Продюсирует его Александр Ефимович Роднянский. Ну а что? Дайте помечтать! Если уж проваливаться на Венецианском фестивале, то при поддержке человека, который сумеет провал организовать и профинансировать. Итак, пришла пора предъявить миру нашу работу. Мы привозим фильм в Венецию. Зал полон критиков, продюсеров и людей с голой спиной, которые уже заранее знают, что увидят не кино, а важное высказывание. Это гораздо удобнее. Кино приходится смотреть, а важному высказыванию достаточно сочувственно кивать. На NAZA вон дед рядом со мной уснул на 15 минуте. Но уснул с чувством великого нравственного удовлетворения. Свет гаснет. Экран зажигается. В тёмной комнате рядом со мной сидит чувак в полумаске. Изменённым голосом — чтобы кровавый ГУР не дотянулся — он представляется украинским военным. Документы забыл в машине. Лица не видно. Воинскую часть он не называет. Фамилию командира не помнит. Где служил — секрет. Когда служил — тоже секрет. Был ли он вообще военным — вопрос оскорбительный и выдаёт в задавшем его агента Кремля. Зато он говорит страшные вещи. Например, что при ударах по российским НПЗ СБУ заранее подсчитывает сопутствующий ущерб. Пять погибших гражданских — допустимо. Сто — уже многовато, тогда не бьём. — а как вы подсчитываете? — а вот так, — военный берет салфетку, — в столбик. Но иногда, признаётся он, после очередного удара баллистической ракетой по Киеву его так захлёстывает месть, что он входит в азарт и может не удержаться. — И сколько вы можете ухлопать в таком состоянии? — спрашиваю я. — Десяток, — отвечает полумаска. — Но это если очень рассержусь. Появляется второй мистер Х. Он тоже в маске. Возможно, это тот же, просто пересевший на другой стул. Мистер Х рассказывает, что при обстреле Белгорода погибли пятеро мирных жителей и теперь он чувствует себя убийцей. Он знал, что рядом с ТЭЦ живут гражданские. Знал, что там ходят женщины, дети и мужчина с пакетом из «Пятёрочки». Но не смог удержаться: уж больно цель была хороша. Следом появляется третий украинский военный. Тоже в темноте. Тоже в маске. И тут я предъявляю ему самый страшный эпизод фильма. — А таджика вы зачем ухлопали, когда по складу Wildberries били? Таджик был ночным сторожем. Таджикистан вообще не при делах! Военный долго молчит. — Да, — наконец говорит военный. — Я как-то не подумал. Жаль таджика. Но кто их там разберёт: при делах он или не при делах… про одного тоже думали, он не при делах, а он из Единой России оказался. Водопроводчик ихний в офисе. Ни фамилий, ни удостоверений, ни воинских частей, ни приказов, ни записей переговоров, ни баллистических экспертиз. Только маски, темнота и честные глаза, которых, впрочем, тоже не видно. Параллельно камера показывает мирную жизнь карпатского села. Украинцы доят корову. Старушка несёт молоко. Ребёнок гладит козу. Корова смотрит в объектив с выражением Евгения Цыганова. Затем — кофейни Черновцов. Красивые молодые люди пьют флэт-уайт, смеются и фотографируют сырники. Монтаж безжалостен: вот в Белгороде три человека отдали богу душу, а вот украинка кладёт в кофе овсяное молоко. Всё ясно. Цинизм украинской военщины доказан. Обстрелов Киева в картине нет. Бучи нет. Мариуполя нет. Российского вторжения почти нет: оно упоминается один раз, вскользь, как дождь в прогнозе погоды. — Да, Россия, кажется, на кого-то там напала, — говорит голос за кадром. — Но сейчас не об этом. О чём угодно, только не об этом. В фильме есть корова, кофе, козочка и страшная правда об украинской армии. Есть ещё воронка на месте дома в Шебекино. Раньше дом был, теперь дома нет. Воронка не лжёт. Особенно если не задавать ей вопросов. Продюсер Роднянский организует статьи в ведущих мировых изданиях — «Нарымском первопроходце» и «Зорях Парижа». ➡️➡️➡️➡️➡️

Для кого тогда вообще двадцать лет учиться снимать кино? Зачем осваивать монтаж, работать со светом, выстраивать драматургию, искать собственный язык, мучить актёров, продюсеров и себя? Можно просто найти человека, посадить его в темноте и объявить, что отсутствие доказательств — это художественный приём. И вот тебе рукоплещет Венеция. Вот это весьма прискорбно. Прискорбно, что это прокатило. Прискорбно, что фестивальная публика утратила способность отличать искусство от белопальтошной декларации. Прискорбно, что 90% населения земного шара — идиоты, способные 24 минуты аплодировать собственной добродетели. Но есть и хорошая новость: у Израиля удивительно бездарные и неубедительные враги.

Маска-маска, мы тебе верим. NAZA — скучнейшее, бездарнейшее и совершенно бездоказательное журналистское произведение, не имеющее никакого отношения к кино. И то, что эту шнягу протащили в основную программу Венецианского кинофестиваля, — плевок в лицо кинематографу. Устроено всё просто до изумления. На крыше в темноте сидят два человека. Один задаёт вопросы. Другой рассказывает страсти-мордасти-light. Интервьюер сочувственно внимает анонимному израильскому военному, который рассказывает, что его коллеги, да и он сам, ловят такое упоение в бою, что начинают нарочно бомбить жилые дома. Они считают сопутствующие потери и решают: здесь погибнет приемлемое количество мирных жителей, а здесь, пожалуй, многовато. Звучит некрасиво, да. Но только давайте помнить, что ХАМАС 7 октября тоже похитил мирных людей и тоже убивал детей. И руками еврейских детей разрывал тот самый мирняк. И возможно, у этих кровожадных военных 7 октября кто-то погиб. Рассказав об охоте на людей, нормальный журналист в достаёт документы. Показывает приказы, переписку, записи разговоров, координаты целей, фамилии командиров, даты ударов, внутренние инструкции, отчёты, фотографии, свидетельства других участников. Это отличает расследование от разговора двух мужиков на крыше. Но создатели NAZA решили, что это лишнее. Документов не будет. Лица военного мы не увидим. Удостоверения тоже. Проверить, кто он такой, где служил, что именно видел и не является ли он электриком из Петах-Тиквы с богатым воображением, невозможно. Нам предлагается поверить ему потому, что он сидит в темноте. Это, видимо, высшая форма доказательства у леваков. Если человек говорит при свете, у зрителя могут возникнуть вопросы. Но стоит погасить лампу, и перед нами уже не хуй с горы, а окутанная мраком Правда. Иногда — редко — разговор перебивают ночными видами Израиля и архивной хроникой 1920-х годов: строительство Тель-Авива, первые дома, песок, энтузиасты с лопатами. Также есть пара вставок с Биби. Затем появляется разбомбленный дом в Газе (один) и рыдающий хозяин, потерявший под завалами семью. Это чудовищное горе. Но журналист обязан выяснить, что произошло. Кто этот человек? Имел ли он отношение к ХАМАС? Находились ли в доме боевики, оружие, штаб или тоннель? Почему именно этот дом стал целью? Был ли удар ошибкой, преступлением или военной операцией с трагическими последствиями? Фильм ничего не выясняет. Он даже не задаёт вопросов. Потому что на вопрос можно получить ответ, который испортит красивую моральную конструкцию. Рыдающего человека просто предъявляют зрителю как готовое доказательство израильского злодейства. Это мой любимый тип журналистики: доказательств не будет, свидетеля не покажем, документы не предъявим, контекст изучать не станем. Верьте, люди, гадами будем, всё так и было. Ну хорошо, предположим, это не расследование, а авторское высказывание. Но во-первых, за такие высказывания подают в суд за клевету, и я надеюсь, Израиль так и сделает. А во-вторых, с кино тут также плохо. В кино существуют кадр, ритм, драматургия, образ, развитие мысли, столкновение характеров, киноязык. В фильме NAZA существуют крыша и выключатель. Это могло бы быть статьей, (за которую автору пришлось бы отвечать в суде). Но это зачем-то впихнули в основную программу Венецианского кинофестиваля. Вот интересно, а кто протащил эту говнину? Кто лоббировал? В финале зал аплодировал 24 минуты. Двадцать четыре. За это время можно долететь из Риги до Таллина, если самолёт очень старается. Можно снять ещё один фильм NAZA — посадить на крышу третьего человека, снова выключить свет и спросить, не знает ли он чего-нибудь ужасного. И ведь в зале сидели не случайные люди, которых согнали с улицы обещанием бесплатного шампанского. Там были профессионалы. Люди, которые понимают, чем кино отличается от не-кино, а журналистское расследование — от анонимного рассказа. И они 24 минуты отбивали ладони. ➡️➡️➡️➡️➡️

+6

Пока я под дождем копытила Лидо, Маша Кричевская (главный редактор радиостанции «Голос Берлина») и автор чудесного канала «Маша и другие звери» ударила по арту и сделала выборку очень интересных объектов. Вуаля, вот что сейчас в арсенале. Тема нынешней, 61-й Венецианской биеннале — In Minor Keys, то есть примерно «В минорных тональностях». Проект придумала куратор Койо Куо, и после её смерти в 2025 году Биеннале реализовала выставку по уже разработанной ею концепции. Смысл, как сообщают в программке, не пытаться перекричать мир громкими заявлениями, а говорить тише — через эмоцию, телесность, память, уязвимость, чувственный опыт. В кураторском тексте прямо сказано, что In Minor Keys предлагает не очередной комментарий ко всем мировым кризисам, а возвращение к эмоциональному, визуальному, чувственному и субъективному опыту искусства. Перевожу с кураторского: не про Газу, Палестину, кровавое КГБ и права квиров, а просто кросивое показывают, а вы уж смотрите, торкнуло или нет. Меня — да.

Очень рада, что посмотрела блядскую NAZA. Скучнейшее, бездарнейшее, бездоказательное журналистское произведение, не имеющее никакого отношения к кино. А вот то, что овации длились 24 минуты, то, что люди не понимают, что это ни малейшего отношения к кино не имеет, а уровень журналистки тут ниже плинтуса, вот это прискорбно таки. Для кого тут вообще париться двадцать лет кино снимать, если люди вот этому дреку 24 минуты аплодируют? Пусть Александр Ефимович, признанный иноагентом, расскажет, а я позавтракаю и тоже напишу.

Размах Хржановского оказался больше его художественных возможностей. Но спасибо за попытку допрыгнуть до солнца. Он хоть попробовал. Хорошо, конечно, что не за мой счёт и не за деньги налогоплательщиков, иначе моя благодарность была бы значительно сдержаннее. Ну а комплексу полноценности Ильи можно только позавидовать. В собственную гениальность он верит не хуже Ландау. Взял гения себе в альтер-эго, выпотрошил, напихал внутрь чучела Ландау своих перверзий и привез на фестиваль. Но получилось не великое произведение, а грандиозный феномен. Очень тяжело сознавать, что ты не Бог, — замечает в какой-то момент Дау. Ну типа да, чувак.

Получается примитивная кара там, где можно было без таблички «козёл и блядун» поговорить о неразрешимом конфликте. Впрочем, можно ли вообще судить «ДАУ» по законам кино? По существу, это талантливая высокохудожественная инсталляция. Хржановский вполне может ответить: я не собирался рассказывать вам историю. Историю расскажет Голливуд, вон Нолан с «Оппенгеймером» ходят. А я хотел утащить вас в созданную мной реальность. И босховскую вселенную по ту сторону стекла он действительно создал. Отсмотрел триста тысяч лиц. Выбрал самые мерзкие. Показал, как в двадцатые годы к власти в России пришли люди, которых в нормальной стране держали бы в клетке: маньяки, убийцы и быдло. Россия — страна-каннибал, а КГБ и его правопреемники — преступные организации. Власть в этой гнойной системе достаётся самым тупым, жестоким и бесстыжим. Хржановский своим видеоартом иллюстрирует эти банальные, но от этого не менее верные тезисы. Миру, который не смотрел ни «Капитана Волконогова», ни «Двух прокуроров», не повредит напомнить: эти люди и эти механизмы сегодня управляют Россией. Им выдали приличные костюмы и пресс-секретарей, но внутри по-прежнему работает забойный мясной цех. Снято всё невозможно эффектно. Архитектура подавляет. Герои бредут по чавкающей почве — привет германовскому «Трудно быть богом». Вокруг свинцовая средневековая мерзость бытия, которой режиссёр явно упивается. Художник-постановщик и операторы заслуживают отдельного суперприза. Несите им Льва, только побыстрее, пока Хржановский не облил его кровью и не упаковал внутрь бараньей головы. Потому что крипотой режиссёр упивается так откровенно, что у меня возникают нехорошие подозрения: здоров ли, князь? Я бы с большим интересом посмотрела историю его браузера. Возможно, это недостающая пятнадцатая часть «ДАУ», которая наконец объяснит остальные четырнадцать. Весь фильм режиссер меня пугает, а мне не страшно. Мне противно. В «Хрусталёв, машину!» Герман тоже натуралистично показывает насилие: изнасилованный генерал садится голой задницей в снег, чтобы остановить кровотечение. Но, извините за штамп советского худсовета, это художественно оправдано. Мы видим уничтоженного человека, а не задницу. У Хржановского же слишком часто видишь именно задницу, кровь и физиологические жидкости. А страшно и противно это, вопреки мнению некоторых фестивальных кураторов, не одно и то же. Изреченный словами ДАУ не есть истинный Дау, и я понимаю, почему Хржановский не захотел рассказывать банальные вещи о страшном КГБ конвенциональным киноязыком. Это язык «папиного кино»: «Жизнь и судьба», «Искупление» Прошкина-старшего и несть им числа. Скрип снега, хороший актёр в фанерном пальто смотрит в окно вагона и понимает, что Родина опять собирается его убить, — эта мясорубка давно навязла в зубах. И режиссер решил не говорить о страхе, а поселить его внутрь зрителя. Сделать кино ощущений. Отсюда монтаж со всполохами, съёмки под углом сорок пять градусов и отказ от законов классической режиссуры. Но поиски нового киноязыка не означают, что язык найден. Всполохи передают не распад сознания, а желание позвать невролога. Косые кадры сообщают, что штатив поставили нетрезво. Натурализм не приближает к человеческой боли, а просто подносит кишки ближе к объективу. Кровь-кишки-распидарасило, снятые с таким нежным вниманием, будто это первая фотосессия младенца, чуда не родили. В «Мой друг Иван Лапшин» никакого цирка с новой грамматикой не понадобилось. Там убогий быт, тоска и страшное время вдруг начинают светиться, как фонари за рекой Унчанска. Почему — неизвестно. Герман сумел снять фильм с волшебством. В ДАУ свечения нет. В этого монстра не вдохнули жизнь. Сейчас Хржановскому пятьдесят один год. Почти всю режиссёрскую жизнь он потратил на одно произведение. Оно успело стать легендой, финансовой чёрной дырой, этическим скандалом, но главное — памятником авторскому эго размером с непостроенный Дворец Советов Иофана. Так стоило ли оно того? Если кратко — нет. Бывает, что актёр пьёт не по таланту. А бывает, что режиссёр не по таланту тратит деньги.

ДЕТИ В ПОДВАЛЕ ИГРАЛИ В ГЕСТАПО Илья Хржановский делал проект «ДАУ» двадцать лет. Построил закрытый институт, поселил туда сотни людей, переодел их в советские трусы, нанял настоящих физиков и бывших гэбистов. Там пили, сношались, боялись, пытали, унижали. И вот теперь настало время спросить: оно того стоило? Хржановский снимал всё это и, видимо, ждал, когда из накопленного ужаса родится великое. Но родилось нечто настолько огромное и самоуверенное, что я в растерянности. Может быть, чтобы постичь истинное «ДАУ», надо посмотреть ещё семь фильмов, год носить советские трусы и ботинки фабрики «Скороход», а потом дать бывшему сотруднику КГБ себя отпиздить? Так ху из мистер Хржановский? Талантливый плут, который двадцать лет разводит спонсоров, фестивали и зрителей? Или большой художник, замахнувшийся на Вильяма нашего Шекспира и переоценивший собственное могущество? Для начала, «ДАУ» — не фильм, а проект. Создать среду и снять фильм — не одно и то же. Настоящий секс ещё не становится драматургией, а настоящее унижение не обязательно что-то сообщает о природе власти. Поэтому в фильме есть убедительно созданный, обосховленный мир, но нет самого гения. Главную роль — Дау сыграл дирижёр Теодор Курентзис, и это абсолютный мискаст. Можно сколько угодно призывать в свидетели греческие архетипы, но неужели за двадцать лет нельзя было нанять педагога по речи и вынуть у товарища грека хрен изо рта? Он же нечленораздельный. И актёр никакой. Бывший вертухай Владимир Ажиппо — талантливый, а Курентзис — нет, и камера не любит его не потому, что он — за Путина, а просто. Хржановский называет своё произведение античной трагедией. Ну да. Выходит фигура героя с табличкой «ГЕНИЙ». Он сам себя так называет, окружающие повторяют, и зрителю предлагается поверить. Раз табличка есть, значит, гений. Начало фильма основано на реальной истории Харьковского физико-технического института. Группа теоретиков во главе с Ландау сопротивлялась оборонным разработкам, считая, что они уничтожат чистую науку. В фильме гэбуха заставляет физиков строить локатор, а они отказываются. Почему? — Не понятно. Локатор действительно нужен любой стране. И УФТИ в фильме выглядит капризной компанией, которая получает от государства деньги и роскошное здание, но позволяет себе вытребеньки и дрыгает ножкой. Хотя можно было прямо сказать: мы в локаторы не умеем, это вообще не к нам. Но для этого нужна внятная драматургия. У Хржановского же вместо этого туманные разговоры о науке, свободе и нравственной ответственности, и герои выговаривают идеи, а не реплики. Возможно, Илья просто не умеет снимать мысль. Физиологию умеет, ощущения — умеет, а мысль — нет. Настоящая трагедия могла бы получиться как раз из пиздаустраданий главного героя, если рассказывать эту историю от и до. Дау ходит налево не от избытка свободного времени: новая женщина нужна ему как электричество. Без неё он гаснет, чахнет и не может создавать великое. Вокруг советская хтонь, и он может черпает вдохновение только в пизде, причём каждый раз в новой. И тут вместе с членом Дау встаёт вопрос: почему он должен отказаться от своей природы ради счастья Норы? Потому что так принято? А Норе зачем терпеть мужчину, для которого каждая новая баба важнее её боли? У Дау простой офер: я выкупил тебя с фабрики шоколадных зайцев, дал особняк, чернобурку и спецраспределитель, а себе беру полную половую свободу. Не нравится — не акцептуй. Очень по-московски. Начало нулевых такое. Любовницам он тоже ничего не обещает, и секс действительно не даёт права забрать человека в пожизненное пользование. Получается задача про волка, козу и капусту. Если счастлив Дау, несчастны женщины. Если счастлива Нора, Дау остаётся без единственной доступной ему радости. Всех в одной лодке не перевезти. Так что делать с людьми, которым для счастья нужна не одна любовь, а свежатина? Запретить им быть собой? Разрешить калечить близких? Или признать, что природа изготовила нас по несовместимым чертежам? Хржановский невнятно задаёт этот вопрос, а в финале выкатывает инцест и объявляет: вот до чего довёл разврат.

Теперь мы пойдём по этому ответвлению, оно больше всего зашло почтеннейшей публике. Тут, наверное, временный финал. Я заразилась от режиссера Хржановского, не могу взять, да и отсечь при монтаже все ненужное. Из этой тонны словесной руды мне надо будет сделать короткую и внятную рецензию, но не сегодня. Пусть отлежится немного. Итак, нелюди, гады, жизнь. В двадцатых годах к власти пришли люди, которых в нормальной стране держали бы в клетке — маньяки, убийцы и быдло. Россия — страна-каннибал, а КГБ и ее правопреемники — преступные организации. Все — истинная правда. Чтобы поработить огромную страну, не нужен доктор Лектер. Достаточно нескольких хамов, которым никто вовремя не дал по морде. И Хржановский своим видеоартом иллюстрирует все эти банальные тезисы. Пытки в «Дау» — настоящие. Насилие настоящее. Архитектура подавляет. Герои ходят по чавкающей почве — привет германовскому «Трудно быть богом». Режиссер упивается свинцовой средневековой мерзостью бытия. Съемки — невозможно эффектные. Художник-постановщик и операторы — кандидаты на супер-приз, несите им Льва, только побыстрее, пока Хржановский не облил его кровью и не упаковал внутрь бараньей головы. Но режиссер так явно упивается крипотой, что у меня возникают нехорошие подозрения: здоров ли, князь? Я бы с большим интересом посмотрела историю его браузера. Возможно, это и есть недостающая пятнадцатая часть ДАУ, которая наконец объяснит остальные четырнадцать. Он пугает, а мне не страшно, мне противно. В фильме Германа «Хрусталев, машину!» тоже натуралистично показано насилие — генерал садится голой изнасилованной задницей в снег, чтобы остановить кровотечение. Но, извините за штамп советского худсовета, это было художественно оправдано: мы видели не задницу, а уничтоженного человека. А у Хржановского видишь именно задницу, кровь и физиологические жидкости. И чувствуешь, что режиссёр страшно доволен, как замечательно они получились в кадре. Страшно и противно — не одно и то же. Линия КГБ у иноагента Хржановского самая плакатная: порабощение людей нелюдями, препарирование гнойной системы, в которой власть достаётся самым тупым, жестоким и бесстыжим. И все это вернулось в наши дни. Миру, который не видел ни «Капитана Волконогова», ни «Двух прокуроров», не повредит на это взглянуть. Вот, посмотрите внимательно — эти люди сейчас управляют Россией. Им дали приличный костюм и пресс-секретаря, но внутри все тот же забойный мясной цех. Я прекрасно понимаю, почему Хржановский не хотел рассказывать эту историю конвенциональным киноязыком: потому что это папино кино, сериал «Жизнь и судьба», это «Искупление» Прошкина-старшего и несть им числа. Хржановский искал собственный новый киноязык, чтобы не говорить о навязшей в зубах советской мясорубке, а поселить страх внутрь зрителя. Он пытался сделать кино ощущений, искал приемы. Отсюда и монтаж со всполохами, и съемки под углом 45 градусов, и отвержение законов классической режиссуры. Но набор приемов не сложился, извините за папину критику, в художественное целое. Всполохи передают не распад сознания, а желание позвать невролога. Косые кадры не делают мир страшнее — они сообщают, что штатив поставили нетрезво. Натурализм не приближает нас к человеческой боли. Он просто подносит кишки ближе к объективу. Кровь-кишки-распидарасило в сумме чуда не дали. В фильме «Мой друг Иван Лапшин» никакого цирка с новой грамматикой не понадобилось. Там убогий быт и тоска, рассказанные своим уникальным киноязыком, вдруг начинают светиться, как фонари за рекой Унчанска. Почему — неизвестно. В «ДАУ» этого свечения нет. Зато есть колоссальное эго режиссёра, который двадцать лет пытался допрыгнуть до солнца. И в результате вышло не великое произведение, а грандиозный феномен.

Продолжу про Дау. Волк, козел и капуста. Пиздаустрадания. Я предположила, что режиссера и Дау роднит нежелание держать свой хуй в узде и склонность к перверзиям, вот и поговорим об этом. Есть мужчины, которые не считают нужным держать свой половой дивайс на привязи. Общество давно разобралось, что с ними делать: назначить мерзавцами, их жён — жертвами, любовниц — дурами. Но с Дау эта инструкция не работает. Да и не с Дау не работает. Дау ходит налево нет от избытка свободного времени. Новая женщина ему нужна как электричество. Без неё он гаснет, киснет и перестаёт чувствовать себя живым. И не создает нужную человечеству бомбу. Он, извините, черпает вдохновение в пизде и каждый раз в новой. Вокруг советская хтонь: Сталин, КГБ, аресты и атомная бомба, а женщина даёт ему несколько часов жизни. И тут, вместе с членом Дау, встает вот какой вопрос. Почему Дау обязан отказаться от этого ради счастья Норы? Потому что так принято? Потому что человечество однажды решило, что приличный мужчина должен всю жизнь хотеть одну женщину, даже если у неё отвисли сиськи природа сделала его полигамом? Допустим, он становится верным. Нора счастлива. Дау несчастен. Значит, нравственная задача решена: мы просто выбрали человека, которого разрешено принести в жертву. А теперь наоборот — Шарик Бобика эт самое. Почему Нора должна годами жить рядом с человеком, для которого каждая новая женщина важнее её боли? У Дау на это есть ответ: я дал тебе всё. Раньше ты стояла у конвейера и лепила шоколадных зайцев, а я тебя выкупил из рабства. У тебя статус жены. Ты единственная в Советском союзе живешь в особняке на закрытой территории института, носишь чернобурку, отовариваешься в спецраспределителе, носишь импортный шмот. Но в обмен на шубу и столовое серебро я беру полную половую свободу. Это сделка, и если кто-то предложит тебе больше, я тебя не держу. Очень созвучно с Москвой начала нулевых. Любовницы тоже несчастны: он не принадлежит им целиком. Их не приглашают на роль хозяек особняка. Ими пользуются. Но почему Дау обязан отдать себя в вечное пользование каждой женщине, с которой переспал? Не обязан. Секс не даёт права собственности на другого человека. Получается, или Дау пользуется дамами, или дама прибирает его в свое вечное пользование. Подытожим: или Дау счастлив, несчастны бабы. Или Дау несчастен, а Кора (Нора в фильме) — счастлива. Другие бабы тоже счастливы: он им с порога кричит: уйди, сука, я женатый, и покусав локти, другие бабы выходят за хорошего человека. Но тогда у Дау вообще никаких радостей в жизни. Всеобщее счастье в этом раскладе не вытанцовывается никак: волка, козу и капусту в одной лодке не перевезти. Эта история может существовать только в таком виде: мужик развлекается с платными женщинами, и жена об этом не знает. В проекте Дау главный герой выбирает себя. К концу фильма видно, что любовная формула гения: вот вам офер, не нравится — не акцептуйте, — не рабочая. Увы, логарифмической линейкой гармонию не построишь. И в финале проекта режиссер выкатывает инцест и объявляет: вот до чего довёл разврат. Получается примитивная кара там, где была возможность без таблички «козел и блядун» поговорить о вечном конфликте: а что делать с людьми, которым для счастья нужна не одна любовь, а череда новых? Запретить им быть собой? Разрешить им калечить близких? Или признать, что природа изготовила часть человечества по одному чертежу, другую — по другому, и это источник бесконечных страданий?