БОЖЕНА ✔

Ни хрена себе.

🌞Ожидаемо актуальное Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце село. Да и сам я этим летом жду посадки и расстрела.

Французские «дети» борются за качество образования.

Миша и Китти собирают модного телеграмера на бал Антиглянца.

Бесконечные картины, почти все довольно скверные, перемежаются фотографиями, которые в среднем несколько лучше. Признаюсь, я изнывал от скуки, — пишет Джонатан Джонс. Первое, что хоть сколько-нибудь меня задержало, — двухметровый струйный отпечаток Вольфганга Тильманса «Пол, обнажённый, мяч для гольфа». Голый Пол стоит, упершись локтями в пол и склонив между ними коротко остриженную голову, по всей видимости в отчаянии. Белый мяч рядом с ним жутковато перекликается с бледной кожей его костлявой спины. Но работа не новая — она датируется 1994 годом. И, господи, эти картины. Кажется, их миллионы. Изящный белый шатёр с галерейными стендами вдоль бесконечных белых коридоров — чудовищный способ их показывать и мучительный способ на них смотреть. Посещение настоящих галерей, которые сами по себе могут быть интересными пространствами, приносит куда больше удовольствия. Здесь же всё набито битком, словно в огромном магазине: художественный Selfridges. Считается, что Frieze определяет новые тенденции в искусстве и открывает завтрашних звёзд. Но на самом деле они обслуживают вкусы определённого типа чрезвычайно богатых покупателей. Особенно хорошо это видно в VIP-день, когда я вхожу вместе с толпой технобратков, управляющих хедж-фондами, управляющих хедж-фондами на пенсии, их детей и — уж не Джордж ли это Осборн? — людей, которые действительно пришли покупать всё это. Некоторые вещи на Frieze London вполне соответствуют уровню барахолки. На стенде лос-анджелесской Night Gallery в картине Ванды Куп «Сияние — вместе» изображены две свечи, горящие рядом на сине-фиолетовом фоне. Ах, какая прелесть. Кто вообще способен воспринимать это всерьёз? Другой художник этой галереи, Энди Уолл, показывает ряд горных пейзажей, написанных ленивыми мазками и столь же бессодержательных. Тем временем в галерее с подходящим названием Grimm Розалинд Нашашиби, более известная своими фильмами, выставляет нелепую картину с влюблёнными в цветочном обрамлении. Но вот наконец нечто иное: ряд белых наростов, напоминающих минералы, — жутковато прекрасных, загадочно органических. Это «Мочевые цветы» Хелен Чедвик: возможность приобрести образцы современной классики, созданной замечательной художницей, умершей в 1996 году. Почему она не на Frieze Masters? А в глубине стенда Edel Assanti стоит ассамбляж Лонни Холли: водопроводный кран на ржавой трубе, оплетённой проволокой, и две зелёные бутылки на грубом деревянном постаменте. От него веет терпкой подлинностью настоящей жизни. Холли, музыкант и художник из Бирмингема, штат Алабама, пару лет назад заворожил меня, показав, как можно создать красоту из случайного куска проволоки. Это настоящий большой американский художник, резко выделяющийся на этом фестивале преснятины. Выделяются также Трейси Эмин, Вакас Хан, До Хо Су, Кэтрин Опи и Занеле Мухоли. Но, честно говоря, на Frieze London удачной оказывается примерно одна работа из десяти. Слишком мало для события, претендующего на выражение художественного духа времени.

Богатым людям приходится нелегко. Представьте: особняк в Лондоне у вас есть, квартира в Париже есть, квартира в Майами — тоже, и еще и виллы, и шале. И вот однажды вы обнаруживаете, что в какой-то из ваших гостиных осталась свободная стена. Именно в этот момент богатые люди становятся коллекционерами. Для решения этих проблем в лондонском Риджентс-парке ежегодно устанавливают шатры Frieze. Frieze Masters для старины и Frieze London — передовое современное искусство. Кураторы помогут вам потратить деньги и объяснят, почему вам это было необходимо. Но есть такие гадкие люди — критики. Обычно у них заговор, — они объявляют произведением искусства самую нелепейшую из нелепиц, и стойко держатся этой версии: король не голый, его концептуальный перфоманс нельзя рассматривать вне контекста. Но в этот раз система дала сбой. На Frieze пришел ядовитый обозреватель Guardian Джонатан Джонс и обосрал кураторам всю малину. Джонс ушел с Frieze крайне недовольным, и его можно понять. Человек отправился смотреть передовое искусство, а понравилась ему только картина последователя Босха XVI века. Для мероприятия, открывающего завтрашних звёзд, как-то не очень. Завтрашняя звезда умерла примерно пятьсот лет назад. На современной же половине ярмарки Джонсу встретились две нарисованные свечи и несколько горных пейзажей. И Джонс так прямо и сказал, что гор и свечей на любой барахолке навалом. И так и назвал Frieze London барахолкой посредственной живописи для сверхбогатых. Мне очень нравится, как пишет Джонс. Образец новой арт-критики, образец задорного разъеба. Вот к чему надо стремиться. Поэтому в следующем посте я выставлю отрывки из его рецензии. И если кто-то из вас коллекционирует совриск и собирался сделать эту лондонскую неделю своей горячей светской точкой, то имейте ввиду: дивчинка выебки не стоит. Это вам профессионал говорит. По мнению Джонса, удачных работ там одна из десяти, В ресторане с таким результатом вы бы давно перестали заказывать.

А с другой стороны, Зильберквиты живут в Юрмале каждый год в квартире Ковальчуков. Может, с такими знакомствами и можно в Москву.

Отчаянный человек Марк Зильберквит. У него и издательство отжали, и чморят, как классово чуждого. А он продолжает ездить в Москву да еще и публично премьеры посещать.

Вчера на кинофестивале в Лондоне. Премьера «Минотавра».

В Ереване вчера был прекрасный концерт Асмик и Пласидо Доминго пели в честь отца Асмик — выдающегося тенора Гегама Григоряна. Послушайте, как это красиво.

Вот, например, хедлайнер PAD. Супер уникальная вещь. Bessa Pereira. Карл Хаунер и Мартин Айслер. Кресло Reversível («Переворачиваемое»), 1950-е. Яркое кресло Reversível, созданное Карлом Хаунером и Мартином Айслером в 1950-е годы. Посмотрите на изгиб его сиденья, на овальную спинку-подушку, — бразильцы первыми сделали модернизм сексуальным и жизнерадостным. Поэтому вещуга бесценная, дорогая и в цене будет только расти.

+3

Тот, кто давно читает ТГ-канал Божена, что такое PAD — знает. А те, кто с нами недавно, узнают сейчас. Говоря языком Тютчева и Карамзина, PAD — это топчик. Must have богатых и знаменитых, но не всех, а продвинутых. Рафиняшек таких. Два года назад тут был Бэкхем, и крупно затарился артефактами. И это не старперская тусовка, как TEFAF. На PAD приходит много коллекционеров нового поколения — в том числе тридцатилетних. В свежем материале FT о галереях PAD приводятся покупки молодых клиентов: зеркало за €24 000 и журнальный стол за €27 000 из коллекции Jello. Другой коллекционер в возрасте около тридцати приобрёл на PAD Saint-Tropez редкие бра Жана Руайера для своего парижского дома. Когда у человека уже есть дома в нескольких странах, самолёт и яхта, возникает следующая задача: купить нечто, чего окружающие не опознают сразу, но с лету поймут, что это очень круто. Чтобы один гость спросил: «Что это у вас такое?», а другой многозначительно кивнул. Вот для этих покупок в Лондоне существует PAD — ярмарка коллекционного дизайна. Здесь выбирают вещи, которым предстоит стать предметом разговора в чужой гостиной. Шкаф, похожий на броненосца. Кресло, словно собранное из воздушных шариков. Фарфоровую чашу, над которой художница работала больше года. У такой покупки есть особое светское преимущество: вместе с предметом приобретается история, которую можно рассказать гостям. Ценность таких вещей определяется сочетанием авторского замысла, исполнения, редкости и места в истории дизайна. Это правило: если богач — не лох, дизайн у него должен быть коллекционный, а не самый дорогой диван с Maison et Objet или из Трех Китов.

У самых богатых и одновременно самых продвинутых людей мира выдалась напряжённая неделя: в Лондоне открылись и Frieze, и PAD. Сверхбогатые то взволнованно звонили своим банкирам, присмотрев на Frieze работы Окики Акинфе или скульптуры Алекса Да Корте, то метались между суаре в Bobbi’s Bar, устроенном отелем Il Pellicano в St Clement и литературной вечеринкой в закрытом Groucho Club — там отмечали выход Scene City Рошин Таппони. Были Белла Фрейд, Амелия Димолденберг, галеристка Сэди Коулз, художники Альваро Баррингтон и Хлоя Уайз. Эта чехарда продлится еще неделю. В промежутках между завтраками, презентациями и вечеринками лимузины доставляют богачей на Беркли-сквер в Мэйфэре — на ярмарку искусства и дизайна PAD, где списки покупок пополняются уникальными вещами, которые будут передаваться по наследству. Если прогулка по Frieze напоминает путешествие через терминал аэропорта, — ярмарка насилует все органы чувств, то PAD встречает приглушённым светом и изысканностью, под стать своим сокровищам. Гости рассматривают японские сосуды Кансая Ногути, диваны Сынджина Яна из разноцветных воздушных шаров, покрытых смолой, золотые браслеты Buccellati тончайшей работы и колье Никоса Кулиса с черепаховым узором и бриллиантовой кистью. Рабочие комбинезоны и броские принты, броши в виде животных и безупречно скроенные костюмы, — так выглядит публика Беркли Сквера в эти дни. Vogue уже сделал отдельный репортаж с луками best dressed. Можно глянуть, чтобы понять, что в их понимании, хороший выход, и чем это отличается от Москвы.

♥️У дитя — каникулы. Поэтому наша каналья уезжает в отпуск. Писать буду редко (но метко). Оставайтесь с нами. И спасибо, что читаете.

Не сомневаюсь. Лицемернее тварей, чем французы вовек нигде не сыщешь.

Ну что, когда-нибудь это должно было произойти. Заказчик из Регенсбурга отказался от меня как от оператора, потому что я русский. Сказал, что у него из-за этого будут проблемы. Я понимаю, кому понравится эта история. Российская пропаганда с удовольствием расскажет, как в Европе угнетают русских. Но что теперь - мне делать вид, будто ничего не произошло? Я уже потерял заказ. Отказ в работе по происхождению - это и есть дискриминация. И это ровно то, чем должна заниматься российская делегация на платформе ПАСЕ. Если вы представляете нас, то вот он я - один из тех, кого вы представляете. Хватит заниматься всякой хуйней. Война в Украине закончится без вашего участия. Облегчите жизнь обычным русским людям. Добейтесь хотя бы того, чтобы российский паспорт перестал быть непреодолимым обстоятельством.

Нашли мне читатели эту повесть. Как я и думала вначале, это Галина Щербакова. Но меня сбил ИИ, которому я рассказала сюжет. Он ответил, что прошерстил всю Щербакову, и это не она. Повесть называлась «Три любви Маши Передреевой». И публиковался отрывок то ли в Крестьянке, то ли в Работнице. Это мелкотемье, бабская проза. Примитивная провинциальная девушка разводит солдата-афганца на беременность. Хочет получше пристроиться в жизни (а кто не?) и продать близость с собой, потому что слышала — в Москве за это платят. В повести все — примитивные провинциальные мещане, и все пытаются друг друга использовать. Повесть до тошноты нравоучительная. Это тоже скорее сценарий, чем литература. И язык довольно примитивный. Но читается запоем, как многое из бабской прозы, и запоминается почему-то на века. КМК, если писатель не может создать свой язык, свой почерк, то стоит максимально облегчать язык, а не усложнять. Как Щербакова. Массолит же тоже нужен. И Щербакова, и Токарева — не титаны пера, не Набоковы и близко и не Довлатовы. Пишут обычно, но вполне крепкие литераторы.

Несмотря на точность отдельных сцен, назвать автора инженером человеческих душ я все же не могу. Много «не верю». Например: вот Ульяна принимает решение вступить в гонку за гробовые и тут же спрашивает себя: «Неужели такая вот я мразота». Не верю. Не потому, что провинциалка неспособна себя осудить. А потому, что именно у этой Ульяны такая мысль ничем не подготовлена. Откуда у мха и лишайника вдруг взялся этот беспощадный взгляд на себя? Где мы видели, как он у неё складывается? Я скорее поверю, что она объяснит себе, почему имеет право на эти деньги. А тут героиня вдруг произносит нравственный приговор, который автору понадобился в этой сцене …Впрочем, врачу — излечися сам. Человек, который столько написал о чужом многословии, должен наконец и свой фонтан заткнуть. Затыкаю и закругляюсь. Дмитрий, бери свою глыбу. Отсекай девять десятых. Только не складывай отсечённое во второй том. Или сложи и подожги

Продолжаю (и заканчиваю). Коллизия романа «Регистрация» вполне рабочая, но только как сценарный костяк, а не как литературное произведение. Борьба за гробовые — хороший двигатель сюжета. Талантливый режиссёр и хороший сценарист могли бы сделать из этого сырца кино в духе Звягинцева. Над текстом, конечно, витает тень Андрея Петровича. Это его Россия, где богатые отвратительны, бедные ужасны, приличные бессильны, а неприличные деятельны. Где на всех социальных этажах обитают уродцы: светлые лица — самодовольные мудозвоны, простые люди при удобном случае норовят откусить от ближнего кусок. Мать и девушка солдата, вступившие в гонку за гробовые, — вполне звягинцевские фигуры. Елена и её невестка, например. Солдат-пэтэушник из стихотворения Жука «Их таких, из Среднеграда, прямо скажем, до хренища». Но у Негина и Звягинцева эти персонажи живые и ненавистно узнаваемые: такой дядя закрыл твою машину на парковке, такая женщина объясняла в очереди, что ей только спросить, такой мужчина вез тебя на вокзал и рассказывал, что он только с СВО и мочил хохлов. А у Глуховского все они картонные. В главной героине ещё теплится какая-то жизнь. Остальные так и не ожили. Самые же шаблонные, трафаретные фигуры это представители светлоликих — антивоенные москвичи Марина и Максим. Это какие-то дорожные знаки, а не люди. Я, когла перечитываю «Тяжелый песок», вижу всех братьев Рахленко, всех обитателей Сновска, как живых. А у Глуховского за обильным словоотделением слегка проступают только силуэты Ульяны и матриарха Татьяны. Но по меньшей мере, одно точное наблюдение в книге есть. В начале книги в массажный салон к главной героини приходит то ли мент, то ли фэбос и требует, чтобы ему отдрочили. Девушки отказываются. Салон закрывают. Они остаются без работы. Вот вам трагедия микро районных слабовиков: они никто. Они существуют ровно до той минуты, пока человек с удостоверением не захочет раздавить. И раздавит — не из государственной необходимости, не ради великой идеи, а потому что ему захотелось, а ты не дала. Позже Ульяна едет к тяжело раненому бойфренду в госпиталь, и в поезде к ней пристают наглые свошники. Она заявляет, что у неё парень там. И они убирают руки. Только что лезли, и вдруг осеклись. И вот тут у неё впервые в жизни расправляются плечи. Впервые она чувствует, что за ней стоит сила, — государство. «Ульяна смотрела на них — каждому нагло заглядывала в глаза, совсем страх потеряла. Такое было у нее чувство… Огромной правоты и огромной силы. Тысячепроцентной прямо силы и тысячепроцентной правоты. Это Саша ее своей правотой наделил, он за эту правоту кровью заплатил, а не деньгами, и его кровь теперь была для Ульяны как оберег. Она неуязвимой благодаря Саше сделалась». Прям в яблочко! У нищих забитых людей пятиэтажной России с началом войны отросли крылья. Ещё вчера тебя гонял охранник Пятерочки, а сегодня с тобой считаются. Ты теперь человек, а не дрисня на стенах. И даже девушка солдата получает свою долю этой власти. СВО дало всем им чувство собственного достоинства. И я это видела на примере вечно пьяных работников нашего поселка. И это же увидел Глуховский. И схватил на лету нерв эпохи. Но остановиться не смог. «Чувство такое, что она приказала составу на десять тысяч тонн остановиться, и он послушно встал. Что она зашла в кабину машиниста, встала там у пульта, нажала все кнопки, и поезд понес ее туда, куда ей было нужно. И что, если теперь выйдет какая сука на пути и будет пытаться махать руками, чтобы Ульяну задержать, то тысячи стальных тонн, во главе которых Ульяна теперь стояла, сметут и эту, и любую другую тварь, а Ульяна в тепловозной рубке даже ничего не почувствует». Ну Дмитрий, мы ж поняли, мы с одного раза все понимаем. Еще когда мужики от неё отстали, поняли. Ну хорош дристать словами. Хорош дожимать репризу. Дай сработать наблюдению. Тебе же не три рубля за букву платят. Зачем ты поверх хорошей сцены наваливаешь столько сверху? Многословие не делает психологию убедительней. ➡️➡️➡️➡️➡️➡️

О господи, сын Димы Гудкова и Софьи Капковой покончил с собой. Кошмар какой. Светлая память.