Александр Фокин USSResearch

Открытие дня До этого момента, самое необычное фото Никиты Хрущева, для меня, фото сделанное во время его визита в США где он поехал в Голливуд и встерчался в том числе и с известными актерами. И вот известно фото где он стоит рядом с Ширли Маклейн и она показывает ему элементы канкана. Но сегодня вот узнал, что есть фото Хрущева и Harlem Globetrotters (а среди них и Уилт Чемберлен). Это очень странный кроссовер

Иногда у меня бывают странные идеи, вот сегодня подумал, что можно было бы сделать советскую версию игры Марио, где вместо итальянского водопроводчика был бы советский сантехник Афоня

В 2026 г. Пермский государственный национальный исследовательский университет отмечает 110-летие и приглашает принять участие во Всероссийской научной конференции «Технологии. Производства. Знания. Исторические контексты и горизонты будущего». На обсуждение выносятся (но ими не ограничиваются) следующие вопросы: - Региональные классические университеты - драйверы развития территорий. - Социальная история университетов и высшего образования XX – XXI вв. - Университеты в символической политике советской эпохи и современной России. - Институциональные импровизации и нормы в истории высшего образования - Фундаментальные знания как долгие инвестиции. - Мир тесен: корпоративные культуры университетов. - Символический мир технокультуры. - Люди университета – гении места и творцы региональной идентичности. - Университет – хаб социальной мобильности и межпоколенческой коммуникации. - Автономность vs адаптивность: университеты – форпосты инноваций? Бастионы стабильности и традиционализма? Для участия в конференции необходимо отправить заявку на электронную почту antroconf2021@gmail.com до 6 сентября 2026 г. включительно по указанной ниже Форме.

Марксизм трудно представить без деколонизационного обещания. Уже в XIX веке он предложил язык, который позволял говорить о национальном угнетении не как о досадном отклонении от европейской нормы, а как о части мирового порядка. Свобода Ирландии для Маркса была условием освобождения английских рабочих. Колониализм он видел не в качестве побочного явления капитализма, а как одну из его исторических опор. В XX веке эта линия стала важной частью советского проекта. Право народов на самоопределение, антиимпериалистическая риторика, поддержка движений в колониальном мире: всё это сделало марксизм одним из самых влиятельных языков деколонизации. Конечно, политическая практика часто расходилась с обещанием. Равноправие республик далеко не всегда означало равноправие в реальных отношениях с Москвой. Но сама идея освобождения народов от имперской зависимости долго звучала именно из левого политического словаря. Парадокс в том, что сегодня в европоцентризме всё чаще обвиняют самого Маркса. Эта критика понятна. Если читать некоторые ранние тексты буквально, можно увидеть довольно жёсткую схему: колониальное общество должно пройти через капиталистическое развитие, создать фабрики, сформировать пролетариат и только после этого получить шанс на социализм. Получается, что путь к освобождению требует сначала стать подобием Англии или Германии. Для деколониальной теории такая универсальная модель выглядит подозрительно. Новая статья Аны Сесилии Динерштейн предлагает посмотреть на Маркса внимательнее. Её аргумент строится вокруг поздних текстов. В 1870-е годы Маркс всё чаще размышляет о России, Индии и Китае. Он изучает общинную собственность. Он возвращается к вопросу о рабстве. Его особенно занимает возможность исторического движения, которое не обязано повторять западноевропейский маршрут. Самый известный пример здесь, конечно, письмо Вере Засулич. Отвечая на вопрос о русской общине, Маркс прямо оговаривал: историческая необходимость капиталистического пути относится к странам Западной Европы. Русская община при определённых условиях могла стать точкой опоры для иного перехода к социализму. Это важная поправка к привычному образу Маркса как философа единой лестницы прогресса. Динерштейн показывает, что и революционный субъект у позднего Маркса выглядит иначе. Речь идёт уже не о фабричном рабочем из европейского города как о единственном носителе будущего. Критика капитализма охватывает гораздо более широкую реальность. В ней есть колониальный народ. Есть человек, лишённый земли. Есть рабский труд. Есть формы общинной жизни, которые капитал стремится подчинить себе или уничтожить. Отсюда возникает и её спор с популярным понятием плюриверсальности. Оно хорошо передаёт мысль о множестве культурных миров, которые не обязаны подчиняться одной западной норме. Но одного признания различий мало. Капитал умеет приспосабливать их к собственной логике. Он превращает очень разные формы жизни в части единого процесса накопления. Поэтому Динерштейн обращается к Эрнсту Блоху и его идее multiversum: история состоит из несинхронных времён, которые капитал пытается временно свести к общему ритму. Смысл статьи в том, что деколониальная критика Маркса не должна заканчиваться отказом от Маркса. Без разговора о деньгах, стоимости и накоплении критика колониализма рискует остаться разговором о культуре и знаниях. А ведь колониальное насилие всегда было ещё и способом устроить хозяйственный мир так, чтобы жизнь людей подчинялась движению капитала.

Робинзон Крузо кажется одним из самым бесспорным героем детской литературы. Человек попадает на остров и обживает его. Он не сдаётся. Строит жилище. Выращивает хлеб. Делает себе лодку. Так возникает почти образцовая история о том, как разум и труд побеждают обстоятельства. Либеральная мысль увидела в Робинзоне человека в естественном состоянии. Он свободен. Он рассчитывает свои силы. Он создаёт вещи собственными руками и распоряжается результатом своего труда. Отсюда легко вывести удобную картину: собственность возникает почти сама собой, когда человек начинает разумно хозяйствовать. Маркс называл такую схему робинзонадой. Его спор шёл не с романом Дефо, а с экономистами, которые превращали героя островной истории в начало человеческого общества. Робинзон у них становился доказательством того, что рынок вырастает из природы человека. В «Капитале» Маркс использует тот же образ иначе. На острове Робинзон трудится и ведёт счёт времени. Он знает, сколько сил потребовала лодка. Он понимает, какой урожай сможет собрать. Но капитализма на острове ещё нет. Хлеб Робинзона не становится товаром, потому что ему некому его продавать. Его труд не превращается в стоимость, потому что здесь нет рынка, на котором труд одного человека соотносится с трудом другого. Это важный поворот. Капитализм для Маркса начинается не там, где люди работают и считают результат своих усилий. Он начинается там, где деньги получают власть над жизнью. Человек вынужден продавать свою способность к труду, чтобы прожить. Созданная им вещь уходит в чужое распоряжение. Рынок выглядит как нейтральная среда, хотя за ним стоят вполне определённые отношения власти. Поэтому Маркс и возражал против образа Робинзона как исходной точки истории. Свободный собственник не возник на пустом острове. Его произвела история английских огораживаний и колониального насилия. За фигурой самостоятельного человека скрывается мир, где одних лишили земли, а других превратили в рабочую силу. У Дефо эта скрытая история прорывается в самом сюжете. До кораблекрушения Робинзон был плантатором в Бразилии и участвовал в работорговле. На остров он приносит опыт колониального мира. Отсюда и его отношения с Пятницей. Робинзон спасает его, но сразу даёт ему новое имя и вводит в порядок, который сам же установил. В советской культуре этот узел заметно смягчили. Пересказ Корнея Чуковского сделал Робинзона частью детского канона. Фильм Станислава Говорухина закрепил другой образ. Робинзон Леонида Куравлёва прежде всего умелец. Он способен наладить жизнь из подручных вещей. Пятница воспринимается как друг и товарищ. Так колониальный хозяин постепенно превратился в советского рационализатора.

Если Бога нет, то кто подарил нам индийский фильм про Владимира Ленина? Шах и Мат, атеисты!

Культурное воскресенье Давайте вспомним забытых героев музыкальной сцены перестройки: группу «Среднерусская возвышенность». Хотя слово «группа» тут надо произносить осторожно. В прямом смысле это была не рок-группа, а арт-проект, который притворялся рок-группой. Московский концептуализм вышел на сцену. История началась в конце 1985 года, когда в Москву после службы в армии вернулся Свен Гундлах, бывший участник «Мухоморов». У художников появлялась публика, однако рок-музыканты собирали куда больше внимания. Значит, можно было попробовать не просто играть музыку, а разыграть сам механизм популярности. Так в 1986 году возникла «Среднерусская возвышенность», группа симуляционной музыки. Гундлах пел и писал песни. Никола Овчинников пел и играл на гитаре. Сергей Волков отвечал за ударные. Никита Алексеев, не владея инструментами, играл на саксофоне, «пельменях» и «электрогрушине»: самодельной конструкции с дверной пружиной и звукоснимателем. Потом состав расширялся. Появились Сергей Воронцов, Игорь «Сталкер» Вдовченко, Илья Грачев, Ирина Колесниченко, Сергей Ануфриев, Иосиф Бакштейн. Дмитрий Александрович Пригов читал стихи и кричал кикиморой. Уже по одному этому набору понятно: перед нами не привычный концерт, а перформанс, где музыкальная неумелость могла работать точнее профессионализма. У «Среднерусской возвышенности» была короткая жизнь: несколько выступлений в 1986-1988 годах и альбом «Четвертый сон Веры Павловны» 1988 года. Но для истории этого хватило.

Фото из секретных архивов

Вчера сходил на презентацию книги Александра Дуднева и Константина Гудкова «Москва на стройке. Полный каталог архитектуры. 1917-1941», вышедшей в издательстве «Гараж». Работа, конечно, впечатляющая уже на уровне самого замысла. Почти четыре года авторы провели в архивах, причем, как они сами рассказали, им повезло получить доступ к фондам, которые обычно для исследователей закрыты. Результатом стала фактически полная инвентаризация московских зданий почти за четверть века. Каталог включает более 6200 московских зданий и комплексов всех основных направлений архитектуры послереволюционного периода: авангарда, постконструктивизма и неоклассики. Под одной обложкой собраны и хрестоматийные постройки, и объекты, которые впервые вводятся в научный оборот. В книге есть система указателей по архитекторам, инженерам и художникам, это 1725 фамилий, по названиям застройщиков, 353 наименования, и по проектным организациям, их 223. Плюс подробный атлас и 178 иллюстраций, большинство из которых публикуется впервые. В итоге получился не просто красивый альбом, а полноценный исследовательский инструмент и одновременно удобный путеводитель по архитектурной Москве. Итоговый объем, как сказали авторы, составил 1200 страниц, и это уже буквально предел типографских возможностей: больше просто нельзя было физически отпечатать. Но, пожалуй, самое интересное в книге и в самой презентации было даже не количество собранного материала, а предложенная авторами оптика. Александр Дуднев и Константин Гудков предлагают сдвинуть внимание с привычного разговора о шедеврах, вроде дома Наркомфина или дома Обрабстроя, и с имен архитекторов первого ряда, к анализу социальной функции архитектуры. Это очень важный поворот, потому что он меняет сам масштаб разговора. Если смотреть не только на исключительные памятники, но и на массовую застройку, то история архитектуры начинает рассказывать уже не про несколько великих имен, а про устройство городской жизни. В этом смысле особенно показателен пример школ. Авторы обращают внимание на то, что в Москве с 1917 по 1941 год было построено более 300 типовых школьных зданий. По своему социальному эффекту это вполне сопоставимо со строительством метро, потому что именно такие здания создавали инфраструктурную базу для больших общественных преобразований. И при этом истории этих школ, как и имена их проектировщиков, почти никому не интересны именно потому, что они типовые. Та же логика работает и в отношении типового жилья, тех самых домов, которые в более грубом, но точном бытовом словаре обычно называли бараками. При таком титаническом объеме работы книгу все равно нельзя назвать финальной точкой. Скорее наоборот, она показывает, сколько еще остается сделать. Инвентаризация сама по себе не завершает исследование, а только создает возможность для следующего шага. И вот этот следующий шаг, кажется, действительно важен: перейти от поиска фамилий, дат и отдельных шедевров к пониманию контекста, функций и внутренней логики архитектурного процесса. Отдельно отмечу вопрос, который возник на презентации. Книга, конечно, прекрасна, книгу мы все любим, но в идеале такой массив данных должен существовать еще и в формате открытой базы. Только тогда с ним можно будет по-настоящему удобно работать, сопоставлять, искать, картографировать, строить новые исследовательские вопросы. Очень хочется надеяться, что Александр и Константин при поддержке «Гаража» смогут такую базу сделать и опубликовать. А пока можете просто купить книгу. И это как раз тот случай, когда покупаешь не только красивое и солидное издание, но и вещь, которая явно будет работать еще очень долго.

Увидел весьма оригинальную статью, которая соединяет сразу три вещи, обычно существующие в разных исследовательских комнатах: советское визуальное, советскую пропаганду и количественные методы. Речь идет о киножурнале «Новости дня». Это те самые короткие новостные выпуски, которые показывали в кинотеатрах перед фильмом. Для советского зрителя они были чем-то вроде визуальной версии официальной картины мира: вот завод, вот колхоз, вот делегация, вот дружественная страна, вот капитализм, который, конечно, загнивает, но почему-то все равно требует регулярного показа. Авторы статьи сделали любопытную вещь. Они взяли более 1700 выпусков «Новостей дня», в основном за 1954-1992 годы, и посмотрели, какие города там упоминаются. Получилось не просто посчитать названия на карте, а реконструировать советскую географию видимости: какие места экран любил, какие терпел, а какие почти не замечал. И тут начинается самое интересное. Понятно, что крупные города должны появляться чаще маленьких. Москва, Ленинград, Киев или Ташкент объективно заметнее районного центра. Но если просто размером населения все объяснялось бы, статья была бы скучной. На деле авторы показывают: советский экран ранжировал пространство куда тоньше. Город становился более заметным, если он был столицей союзной республики, стоял у Балтийского или Черного моря, находился рядом с крупной ГЭС или металлургическим производством. То есть экран любил не просто города, а города-символы: столицы дружбы народов, приморские витрины, большие стройки, сталь, бетон, энергию, масштаб. А вот угольные регионы, при всей их экономической значимости, оказывались менее видимыми. Это очень советский парадокс. Шахтер мог быть героем плаката, но сама угольная территория хуже работала как образ будущего. Плотина выглядит как победа над природой. Металлургический комбинат выглядит как индустриальная мощь. Шахта же слишком легко напоминает о тяжести, темноте и изнанке прогресса. Центральная Азия и Закавказье после учета статуса республиканских столиц оказываются недопредставлены. И это хорошо показывает внутреннее противоречие советского универсализма. На уровне лозунгов СССР говорил о равенстве народов, антиколониализме и братстве. Но визуальная карта, которую зритель видел в киножурнале, была куда более европоцентричной. Ближе к Москве, ближе к Европе, ближе к морю, ближе к большому индустриальному символу, значит, больше шансов попасть в кадр. Особенно интересно, как в этой модели выглядят Финляндия и Австрия. Среди капиталистических стран они получают непропорционально высокую видимость. Видимо, это был такой безопасный Запад: не совсем враг, не совсем друг, нейтральная зона, через которую можно было показывать Европу без лишнего идеологического риска. Конечно, я не сторонник того, что все надо считать и только количественные методы спасут гуманитарные дисциплины, но при это они могут дать неожиданные и наглядные результаты

Презентация книги «Москва на стройке»: как создавался самый полный каталог архитектуры Четыре года архивных поисков, анализ 6200 зданий, 1725 архитекторов, инженеров и художников, имена сотни застройщиков и проектных организаций: все это — самый полный каталог зданий Москвы с 1917 по 1941 год. Однако на презентации фокус будет на том, как создавалось это издание, которое одновременно служит базой для научных исследований и путеводителем по городу. Авторы Александр Дуднев и Константин Гудков расскажут о своем процессе от первых идей до конструирования книги: о работе в архивах, атрибуции и обработке данных. Это редкая возможность увидеть фундаментальный научный труд как живой процесс — с открытиями, тупиками и непростыми исследовательскими решениями. Кроме того, на презентации авторы обсудят новую историю послереволюционной архитектуры, ошибки и мифы в истории советской архитектуры и способы их преодоления, а также открытия, сделанные в ходе подготовки каталога: впервые установленные имена архитекторов знаменитых зданий, новые объекты и целые типологии, введенные в научный оборот. В день презентации книгу можно купить в магазине Музея со скидкой 10%. 📍8 июля, 19:31 📍Лекторий Музея «Гараж» 📍Регистрация

На выставке про Дзигу Вертова в центре Зотов увидел такую афишу фильм «Три песни о Ленине» и удивился такой плотной застройкой центра Москвы. Все окрестности Красной площади в многоэтажках, прямо мечта эпохи точечной лужковской застройки

Небольшое развлечение из Зотова вам на вечер

В воскресенье стараюсь выкладывать скорее развлекательный чем познавательный контент. Вот недавно записал юмористический ролик и людям понравился, надеюсь и вас повеселит. Но любопытно, что даже под этим роликом разгорелась перепалка со взаимными оскорблениям между сторонниками и противниками большевиков.

Прочитал новую книгу Шейлы Фицпатрик «Смерть Сталина». Название, кстати, не случайно совпадает с фильмом, потому что Фицпатрик постоянно к нему обращается и явно ведет с ним отдельный разговор. У меня даже возникло ощущение, что эту книгу вполне можно было бы издавать под одной обложкой с ее же «Краткой историей Советского Союза». Понятно, что она ориентирована прежде всего на западного читателя, поэтому многие вещи там объясняются довольно просто. Но и для нас книга может быть полезной, особенно если школьный курс истории уже слегка выветрился из памяти и хочется заново собрать контекст. Главное достоинство книги, как мне кажется, в другом. Фицпатрик очень интересно показывает реакцию западных стран на смерть Сталина. По ее версии, при том что СССР вел активную агентурную работу и в США, и в Великобритании, сами западные страны имели катастрофически мало реальных данных о происходившем внутри советского руководства. Незадолго до смерти Сталина американские советологи вообще обсуждали совсем не то, что потом оказалось важным. Поскольку западные страны имели очень мало актуальной и адекватной информации из СССР они принимали решения почти наугад. Не менее интересно и то, что в конце сталинского периода, а затем сразу после его завершения советское руководство довольно настойчиво посылало Западу сигналы о желании разрядки. Логика тут была вполне понятной: после колоссальных потерь в Великой Отечественной войне влезать в новый большой конфликт выглядело не просто опасно, а бессмысленно. Но западные лидеры склонны были видеть в этих сигналах скорее тактическую уловку, чем реальную попытку снизить напряжение. Разговоры о мирном сосуществовании они часто интерпретировали как очередной маневр Москвы, а не как признак того, что и по ту сторону железного занавеса прекрасно понимали цену новой войны. В этом смысле фигура Джона Фостера Даллеса тоже показательна. Его жесткий антикоммунизм, как кажется по книге, заметно мешал любым попыткам реального сближения двух стран. На этом фоне особенно выразительно выглядит эпизод с Черчиллем, который пытался продвинуть идею трехсторонних переговоров, но его, по сути, не услышали. Тут вообще хорошо видно, насколько большую роль играли не только структуры и идеологии, но и конкретные люди со своими убеждениями.

Забытые технологии предков Читая одну книгу обнаружил интересный эпизод празднование 70-летия Сталина в 1949 году. Над Красной площадью, на специальных шарах в небо поднимался портрет юбиляра. Потом прожекторами он подсвечивался, шары и тросы не были видны и получалось, что образ Сталина парил в небе над людьми. Еще увидел описание такой технологии и в праздновании Победы в 1945 году. Можно даже посмотреть фрагмент из кинохроники где это сняли

Увидел у Михаила Эдельштейна Когда-то Роман Арбитман сочинил байку на два абзаца о том, как Сталин на Потсдамской конференции предложил Трумену поделить между державами-победительницами Луну. А несколько лет спустя обнаружил, что по этим двум абзацам снято уже три "документальных" фильма, не считая множества книг и статей. Лет 25 назад петербургский филолог Валерий Сажин придумал, будто в 1927 году Набоков и Хармс сыграли две партии в шахматы, завершившиеся победой Набокова, и даже опубликовал записи этих партий, якобы сделанные Леонидом Липавским и сохранившиеся в его архиве. Публикация сопровождалась довольно известным рисунком, изображающим Капабланку и Алехина в матче за звание чемпиона мира, с припиской, что игроков "нетрудно идентифицировать". Экранизировал ли кто-то уже эту байку - неизвестно, но несколько филологов на нее купились. Елена Пенская признала "вроде бы случайные "шахматные пересечения" Набокова и Хармса" "богатой темой". Донецкий культуролог Иван Ревяков, творчески развивая Сажина (с инициалами почему-то А.В. вместо В.Н.), пришел к выводу, что "эти шахматные партии неким магическим образом "запрограммировали" творческую волю игроков, предопределив их дальнейшую судьбу" (это мне особенно приятно - Ревяков успел отметиться глупостями и по одной из "моих" тем, так что в книге, которую я сейчас дописываю, мне приходиться разбираться с его "версиями"). И вот наконец поединок Хармса с Набоковым увековечен ЖЗЛьским биографом Хармса нижегородским филологом Валерией Белоноговой. Виктор Симаков обнаружил в ее свежевышедшей книге пересказ этой замечательной истории. Отдельно интересно, откуда взялся в качестве места встречи писательский клуб на Шпалерной, у Сажина вроде бы не упоминаемый. Я уж не спрашиваю, как туда забрел в 1927 "писатель-эмигрант".

Прочитал роман Эдуарда Лимонова «Москва майская», и это хорошая книга. Если кто не знает, долгое время этот текст считался утраченным, но недавно его нашли и издали. И при всей неоднозначности политической позиции Лимонова надо признать его литературный талант. Сам роман написан в эмиграции и рассказывает о небольшом периоде юности Лимонова, когда он переезжает из Харькова в Москву и пытается влиться в московскую художественную тусовку. В книге есть и точные бытовые зарисовки, и целая галерея известных деятелей искусства той эпохи. Но больше всего меня в романе зацепили некоторые размышления автора об истории и о ситуации в стране. Если честно, у меня даже возникло подозрение, нет ли здесь какой-то мистификации, потому что ряд этих мыслей скорее созвучен более поздней позиции Лимонова и даже немного странно звучит в тексте эмигранта 1980-х годов. Тем более что они слишком легко перекидываются и на сегодняшние реалии. Вот один отрывок из текста: Даже сильнейшие умы часто не умеют понять свое время, что же ожидать от все еще просыпающегося к жизни юноши. Странное брожение умов интеллигентов того времени объяснилось через два десятка лет, и куда проще, чем, казалось, может объясниться. И второстепенный персонаж истории Володька, и первостепенный — Солженицын переносили свой личный опыт с советским обществом на всех представителей этого общества, и это было заразительной, увлекательной, но ошибкой. На каждого побывавшего в лагере насчитывались сотни не сидевших, у которых был совсем другой опыт с советским обществом, с жизнью. Положительный? Не обязательно. Но каждый индивидуум (скажем, Володькиного сорокалетнего возраста) хранил в недрах комода или в книжном шкафу альбом с семейными фотографиями. На фотографиях юноши улыбались, сидя на телеграфных столбах, или стоя на стогу сена, или высадившись всем курсантским училищем (в несколько рядов, передние сидя в траве) так же, как в свое время другие — дореволюционные — юноши: юнкера и инженерные студенты. Суровые девушки в беретах мистически фосфоресцировали глазами с фотографий. Деревенские парни со связками книг, перетянутых ремешками, шли, утопая в грязи, в школы. В сапогах и даже в лаптях, веселые. Потные, полуголые рабочие скалили зубы с пыльных лиц. Вновь рожденные дети лежали в белых тряпочках голые, ножки-сосиски прижаты к брюшкам… Фотографии страны опровергали Солженицына, Володьку, Якира и их друзей, метавшихся по москвам и харьковам, доказывая, что только их вариант жизни страны с 1917 года подлинен и правдив. Их плохого качества фотографии лагерных вышек, солдат с автоматами и параши крупным планом. Упрощенные объяснения истории привлекательны. Мстительные речи бывают очень убедительны не аргументами, но страстью своей. Вот и нашего поэта клинобородый ловец человеков Владимир пытается заставить поверить в свою версию. Однако поэту двадцать шесть, и у него свой опыт, и очень разнообразный, пусть он и не сидел в лагере.

Появилась, кажется, первая академическая рецензия на книгу «Сделано в СССР: Материализация нового мира». Написала ее Молли Арбатнот, а вышла рецензия в The Russian Review, одном из ведущих журналов по русской и советской истории. Для меня это важный момент. Когда книга только выходит, ты примерно понимаешь ее замысел, но первая внешняя рецензия всегда показывает, что в тексте считывают, где видят главный вклад, какие слабости замечают. Главное достоинство книги Арбатнот видит в том, что материальная история позволяет заново посмотреть на сюжеты, которые вроде бы давно описаны. Электрификация деревни здесь читается не как ленинский лозунг из учебника, а как конкретная инфраструктура: генераторы, подстанции, линии передачи, технические проекты, люди, которые все это должны были обслуживать. Советская фотография рассматривается не только как визуальная культура, а как явление, зависящее от производства камер, оптики, технической базы, доступности оборудования. Отдельно в рецензии положительно выделены главы о самодельных сатирических настольных играх, капсулах времени, филателистах и советских выборах. Мне это кажется особенно точным: материальная культура хороша тем, что она умеет сдвигать привычную оптику. Вещь не иллюстрирует эпоху, она заставляет иначе собрать саму историческую ситуацию. При этом рецензия не выглядит дежурно восторженной. Арбатнот указывает на два заметных недостатка. Первый: сборнику, по ее мнению, не хватает более сильной тематической или теоретической связности. Из-за широты материала книга местами может читаться как «антология вещей» или воображаемый музей советской всячины. Второе замечание еще существеннее. «Советский мир» в книге фактически оказывается русским. В сборнике нет глав о союзных республиках и нерусских группах, а значит, из поля зрения выпадают региональные, этнические и культурные различия советской материальной культуры. Для книги о СССР это действительно серьезный вызов. Но общий тон рецензии скорее благожелательный. Арбатнот признает слабые места, однако видит в сборнике значимый вклад в изучение советской материальной культуры. Для меня это, пожалуй, самая ценная оценка. Я всегда на презентациях говорил, что книга не закрывает тему, а показывает, насколько много можно увидеть, если смотреть на советскую историю через вещи.