Марксизм трудно представить без деколонизационного обещания. Уже в XIX веке он предложил язык, который позволял говорить о национальном угнетении не как о досадном отклонении от европейской нормы, а как о части мирового порядка. Свобода Ирландии для Маркса была условием освобождения английских рабочих. Колониализм он видел не в качестве побочного явления капитализма, а как одну из его исторических опор. В XX веке эта линия стала важной частью советского проекта. Право народов на самоопределение, антиимпериалистическая риторика, поддержка движений в колониальном мире: всё это сделало марксизм одним из самых влиятельных языков деколонизации. Конечно, политическая практика часто расходилась с обещанием. Равноправие республик далеко не всегда означало равноправие в реальных отношениях с Москвой. Но сама идея освобождения народов от имперской зависимости долго звучала именно из левого политического словаря. Парадокс в том, что сегодня в европоцентризме всё чаще обвиняют самого Маркса. Эта критика понятна. Если читать некоторые ранние тексты буквально, можно увидеть довольно жёсткую схему: колониальное общество должно пройти через капиталистическое развитие, создать фабрики, сформировать пролетариат и только после этого получить шанс на социализм. Получается, что путь к освобождению требует сначала стать подобием Англии или Германии. Для деколониальной теории такая универсальная модель выглядит подозрительно. Новая статья Аны Сесилии Динерштейн предлагает посмотреть на Маркса внимательнее. Её аргумент строится вокруг поздних текстов. В 1870-е годы Маркс всё чаще размышляет о России, Индии и Китае. Он изучает общинную собственность. Он возвращается к вопросу о рабстве. Его особенно занимает возможность исторического движения, которое не обязано повторять западноевропейский маршрут. Самый известный пример здесь, конечно, письмо Вере Засулич. Отвечая на вопрос о русской общине, Маркс прямо оговаривал: историческая необходимость капиталистического пути относится к странам Западной Европы. Русская община при определённых условиях могла стать точкой опоры для иного перехода к социализму. Это важная поправка к привычному образу Маркса как философа единой лестницы прогресса. Динерштейн показывает, что и революционный субъект у позднего Маркса выглядит иначе. Речь идёт уже не о фабричном рабочем из европейского города как о единственном носителе будущего. Критика капитализма охватывает гораздо более широкую реальность. В ней есть колониальный народ. Есть человек, лишённый земли. Есть рабский труд. Есть формы общинной жизни, которые капитал стремится подчинить себе или уничтожить. Отсюда возникает и её спор с популярным понятием плюриверсальности. Оно хорошо передаёт мысль о множестве культурных миров, которые не обязаны подчиняться одной западной норме. Но одного признания различий мало. Капитал умеет приспосабливать их к собственной логике. Он превращает очень разные формы жизни в части единого процесса накопления. Поэтому Динерштейн обращается к Эрнсту Блоху и его идее multiversum: история состоит из несинхронных времён, которые капитал пытается временно свести к общему ритму. Смысл статьи в том, что деколониальная критика Маркса не должна заканчиваться отказом от Маркса. Без разговора о деньгах, стоимости и накоплении критика колониализма рискует остаться разговором о культуре и знаниях. А ведь колониальное насилие всегда было ещё и способом устроить хозяйственный мир так, чтобы жизнь людей подчинялась движению капитала.