Александр Фокин USSResearch

Продолжим рубрику #непрошеные_советы (часть 1, часть 2, часть 3) — прямо по свежим следам. Сегодня обсуждали диссертацию, и там снова всплыли две типовые болезни раздела «методология». Обе настолько распространены, что их можно смело включать в перечень академических вирусов. Первая — «слепые» (или ритуальные) ссылки. Это когда автор честно перечисляет фамилии, но на этом всё: «В нашей работе мы опираемся на концепции Иванова, Петрова, Сидорова». Для читателя такая фраза даёт ровно ноль информации. Какие именно концепции? Какие тезисы вы берёте? Какой вопрос решаете с их помощью? Где в тексте это работает? В итоге получается, что автор вроде бы «пометил» себя в правильной компании, но саму работу по переводу чужих идей в собственный исследовательский инструмент переложил на читателя. Методология в этом смысле — не список знакомых фамилий, а инструкция по применению: какие линзы вы выбрали, что именно через них рассматриваете, какие эффекты они дают и какие ограничения накладывают. Хорошая методология не «украшает» текст, а экономит время: читатель заранее понимает, как вы собираетесь думать и почему это имеет смысл. Тут, правда, есть важная оговорка. У части отечественных историков отношение к методологии действительно описывается старой формулой: «думать о методологии — как доить козла: занятие есть, а результата нет». Для таких исследователей важны прежде всего источники и корректное изложение материала, а концептуализация воспринимается как внешняя надстройка, которая редко даёт прирост знания. Но даже если вы принадлежите к этому лагерю, минимальная честность всё равно необходима: вы ведь всё равно отбираете факты, строите причинности, задаёте масштаб и язык описания — просто не называете это методологией. Вторая проблема — методологическая амнезия. Она выглядит особенно печально: человек подробно расписывает авторов, подходы и «оптики» во введении — а потом в основной части как будто забывает, что всё это вообще было. В итоге методология остаётся декоративной витриной: она есть «для формы», но не участвует в работе. И здесь вопрос простой: зачем писать про методы и подходы, если вы их не применяете к своему материалу? Методология и историография — это не обязательный ритуал перед «настоящим текстом», а нить, которая должна проходить через всю работу. В хорошей диссертации (как и в книге, и в статье) всегда ощущается диалог: вы не просто сообщаете, «что было», а показываете, что именно ваш материал делает с чужими концепциями — подтверждает, уточняет, сдвигает, усложняет или опровергает. Если совсем коротко: методология должна работать, а не присутствовать. И читатель должен видеть эту работу не только в первых десяти страницах, но на протяжении всего текста.

Сегодня, 28 декабря, в 16:00 слушаем выпуск программы «Культура повседневности», посвященный книге «Сделано в СССР». В эфире радио «Говорит Москва» наш главный редактор Ирина Прохорова обсудит с гостями то, как вещи участвуют в большой истории. Какую роль материальные объекты играли в конструировании советского повседневного опыта? Почему мода на советские вещи возвращается? И как устроена эта материальная преемственность? Гостями передачи стали авторы вошедших в книгу статей: историки Александр Фокин и Игорь Нарский, а также писатель и переводчик Ирина Глущенко. Послушать выпуск можно будет на частоте 94.8 FM или на сайте радиостанции. Также на странице программы доступны записи всех выпусков.

Мой отец зарабатывал в месяц рублей 50. Этого было недостаточно. Ссорились из-за куска хлеба. Отец пил запоем. Мать оправдывала его, жалела и на последние деньги покупала ему водки. Отец не хотел отдавать меня на завод в рабочие, он хотел учить меня, вывести в люди... Мне было 7 лет, когда отец умер; ему было 38 лет, из них он проработал 25 лет на заводе. После его смерти нам стало жить еще хуже; дедушка стал собирать милостыню. Хозяин завода назначил матери пенсию в 5 рублей в месяц. Матери трудно было жить, но она не роптала, а говорила: «Другие хуже нас живут». Бывало, сварит горшок кашицы, подаст на стол; мы все съедим и опять не сыты, смотрит она на нас и плачет. Чтобы заработать немного денег, она шила, но времени у нее было мало. У нас и одежды порядочной не было. Шила мать нам платье из тряпок. По вечерам нам давали по куску хлеба. Мы тут же начинали спорить, кому досталось больше. Мать моя — женщина необразованная: она училась всего два месяца у дьячка, но любила ученье. Она убеждала нас: не собирать по миру хлеб, а удовольствоваться тем, что у нас есть. Несмотря на бедность, мать все же старалась дать нам образование... Я завидовал другим детям, но никто из нас: ни братья, ни сестры — никогда не воровали, не курили. Мать не позволяла нам этого, а она имела влияние на нас. Когда я кончил уездное училище, надо было работать, помогать семье. Мать в это время лишили пенсии. Зрение у нее было плохое: она много плакала. Матери не хотелось отдавать меня на завод. Отец работал всю жизнь на заводе и умер от ядовитых газов, да от них же он и пил запоем. Мать хотела устроить меня куда-нибудь в конторщики, но без протекции ничего не получалось. Пришлось поступить на тот же завод Курбатова, где работал отец, подручным слесаря. Едва я пришел в мастерскую, как меня, пятнадцатилетнего мальчика, сразу запрягли в ночную и денную работу, часто непосильную, которую исполняли взрослые. Заводская обстановка произвела на меня удручающее впечатление. Угнетающе действовали на меня оскорбления, которым подвергались рабочие. При входе на завод меня стали обыскивать, как вора. Грубо обращался со мной мастер, обижал и ругал меня циничными словами. После ласкового обращения матери я особенно остро чувствовал грубость мастеров. Я уходил на завод рано утром и возвращался домой ночью. В 4 часа утра я вставал, не успев выспаться; идя, я дремал на ходу. Вся жизнь мне казалась пыткой. Мне хотелось умереть. Я очень любил и жалел мать. Она в первый раз вздохнула свободней, когда мы подросли. Но вот одного брата взяли в солдаты, теперь меня вы сошлете на каторгу, а у нее что останется? Слезы. Она еще не все выплакала. Четыре года я проработал на заводе у Курбатова... Я попросил прибавки жалованья — отказали. Взял расчет и перешел на завод к Доброву, обивал там пороги, просил целых два месяца. Товарищи смеялись и говорили: надо достать рекомендательное письмо к мастеру, иначе говоря, положить 10 рублей в конверт и подать его мастеру. Я не знал об этом, но, если бы и знал, не сделал бы, не дал бы взятки. Взяточничество на заводах процветает. У мастеров есть даже особые поверенные из рабочих, которые принимают взятки и передают по назначению... Мастера дико обращаются с рабочими. При мне раз мастер избил литейщика, а затем пригрозил его уволить, если он подаст на него в суд... Я видел, как на сормовских заводах калечили людей. Механик заставлял руками надевать ремень на шкив во время хода. При опасной работе, когда летели огненные стружки, нам не давали очков — рабочим выжигало глаза. Все это, вместе взятое, произвело на меня удручающее впечатление. Мне хотелось помочь рабочим, но я не знал, каким образом это сделать.

Люди часто склонны идеализировать прошлое, представляя его куда более благополучным и гармоничным, чем оно было на самом деле. В российском контексте дореволюционная эпоха нередко всплывает в виде балов, офицерских мундиров и «хруста французской булки». Но если обратиться к источникам — особенно к голосам самих участников той эпохи, — картина оказывается совсем иной. И эта иная картина довольно хорошо объясняет, почему революционные настроения в начале ХХ века находили столь широкий отклик. Сегодня имя Петра Заломова почти забыто, а в своё время он был фигурой весьма заметной. Один из организаторов первомайской демонстрации 1902 года в Сормове, он нёс красный флаг с надписью «Долой самодержавие!», был арестован и на суде произнёс речь, которая стала настоящим обвинительным актом в адрес социального устройства Российской империи. Приговор — пожизненная ссылка в Восточную Сибирь. Его выступление интересно не революционной риторикой (её там почти нет), а предельной конкретикой повседневного опыта. Это не абстрактные рассуждения о «угнетении», а рассказ о жизни рабочей семьи: хроническая бедность, ранняя смерть отца после десятилетий тяжёлого труда на заводе, пьянство как форма отчаяния, нищенская пенсия вдове, постоянный голод, унижения, детский труд, ночные смены с пятнадцати лет, телесные наказания и оскорбления со стороны мастеров, коррупция как норма заводской жизни, отсутствие элементарной техники безопасности, калечащий труд:

Начал читать Марка Харрисона «Тайный Левиафан» — перевод НЛО вышел на редкость быстро: оригинал на английском появился в 2023-м, а русское издание — уже в 2025-м. Харрисон пытается реконструировать логику советской секретности и показать, как «режим тайны» работал как элемент государственной мощи. Поскольку основные массивы архивов спецслужб по-прежнему закрыты, автор опирается прежде всего на материалы бывших балтийских республик. Такая выборка, конечно, ограниченная и «пограничная» по самой природе региона, но именно поэтому она даёт очень наглядные цифры. Во внутренней документации КГБ информаторов чаще всего называли не «осведомителями», а негласными помощниками. Внутри этой категории выделялись две ключевые подгруппы: агенты и доверенные лица. Разница принципиальная. Агент оформлялся формально: подписывал обязательство, получал псевдоним. Доверенное лицо ничего не подписывало и проходило в бумагах под настоящими инициалами. На уровне смыслов различие ещё более жёсткое: доверенное лицо предполагало политическую надёжность и добровольность; агентом же мог стать и «надёжный», и скомпрометированный, и тот, кого привлекли под давлением. Отсюда, вероятно, и более пёстрая мотивация агентуры. Дальше начинается самая интересная часть — масштаб и география сети. В 1961 году КГБ Литовской ССР при штате около 1181 офицера и сотрудника использовал 2904 агента и 2531 доверенное лицо — примерно 1,9 негласного помощника на тысячу жителей. Это заметно больше среднесоюзного уровня: в 1962 году по СССР агентурная сеть составляла около 165 тысяч человек, то есть чуть меньше одного агента на тысячу населения — примерно вдвое меньше, чем в Литве. Из этих цифр Харрисон делает два вывода, оба важны для общего разговора о «вездесущем КГБ». Во-первых, даже «один–два на тысячу» — это довольно мало: многие могли прожить жизнь, почти не сталкиваясь с агентурой напрямую. Во-вторых, именно потому негласные помощники были дефицитным ресурсом, который нельзя было распределять ровно «по площадям»: его направляли туда, где он давал максимальный эффект. Внутри самой Литвы тот же принцип работал ещё тоньше: агентуру «наращивали» там, где риск и потенциальный ущерб были выше. В первую очередь — среди групп, которые считались восприимчивыми к «враждебному влиянию» и одновременно производили смыслы: школьная и студенческая молодёжь, а также взрослые из образования, культуры, науки и наукоёмкой промышленности — особенно те, кто обучает других или руководит ими. Отсюда и впечатляющие перекосы по отдельным учреждениям (Литва, 1963): 14 осведомителей на тысячу среди школьных учителей; 19 — в Академии наук; 58 — в техникумах; 70 — в Консерватории; 85 — в Вильнюсском университете; 112 — в Педагогическом институте; и совсем экстремально — 214 на тысячу в Художественном институте (то есть более каждый пятый). На крупных предприятиях цифры заметно ниже, но тоже выше среднего: на судостроительном заводе «Балтия» в Клайпеде — 17 на тысячу (1970), в Каунасском НИИ радиоизмерительной техники — 27 на тысячу (1968). Логика здесь почти «управленческая»: больше агентуры там, где есть иностранные контакты, молодёжь, производство знаний и культурного капитала, доступ к технологиям, а значит — потенциальные каналы утечки и пространства альтернативной автономии. И наоборот: меньше всего шансов столкнуться с негласным помощником имели те, кто жил вдали от границ, в сельской местности, работал в сельском хозяйстве или на мелких предприятиях, не учился, не делал карьеру и не попадал в «узлы коммуникаций». То есть сеть была не равномерной, а прицельной. А финальный эффект усиливается сравнением с США: в 1971 году число негласных помощников КГБ в Советской Литве доходило до 11 675, тогда как у ФБР в 1975-м было около 1500 информаторов на всю страну. Получается, что маленькая Литва по масштабу агентуры обгоняла США — и именно такие сопоставления Харрисон использует, чтобы показать: советская система была не «всевидящей», а плотной там, где считала это принципиально важным.

Продолжаю рассказывать про дружественные телеграм-каналы — и сегодня более развернутая подборка вокруг советского прошлого. Это разные оптики и жанры, но их объединяет работа с источниками, внимательное отношение к деталям и попытка понять, как советский опыт продолжает жить в настоящем. «Красно-белый Крым» Канал сосредоточен на истории Крыма в переломный период 1910–1920-х годов — от позднеимперского времени до Гражданской войны и раннего советского проекта. Здесь много сюжетов про локальные сообщества, этническую и социальную мозаику полуострова, судьбы конкретных людей и институтов. Важная особенность — активное обсуждение в чате и регулярные ссылки на источники, что делает канал не просто «пабликом», а площадкой для коллективного исторического мышления. «Совершенно раскрыто» Небольшие по объему, но часто очень емкие истории из архивных документов — в основном московских. Это тот случай, когда один абзац или одна справка позволяют увидеть эпоху: бытовые конфликты, странные доносы, служебные курьезы, неожиданные биографические повороты. Канал хорошо показывает, как из «малых» источников складывается живая история, и почему архив — это не только про «большие решения», но и про повседневность. «По-советски» Редкая и ценная оптика — история СССР и постсоветского пространства через право, юридический язык и профессиональные практики. Канал помогает понять, как формировались нормы, институты и способы говорить о государстве, ответственности, собственности и власти. Это не ностальгия и не разоблачение, а попытка разобраться, почему многие правовые и институциональные паттерны продолжают работать и сегодня. «Дворцы культуры: советское в постсоветском» Канал про ДК как важнейший социальный и архитектурный феномен СССР — и про их судьбу после распада советской системы. Здесь пересекаются история повседневности, культурной политики и архитектуры, в том числе послевоенной и социалистической Европы. Особенно интересно наблюдать, как одни и те же здания меняют функции, аудитории и символические значения в новых экономических и социальных условиях. «Музей советского документа» Про документ как материальный объект и исторический источник одновременно. Удостоверения, справки, формуляры, бланки, печати — вся та «бумажная цивилизация», на которой держался советский порядок. Канал будет особенно близок тем, кто работает с визуальностью источников, историей бюрократии и частными коллекциями, и кому важно видеть прошлое не только в текстах, но и в вещах.

Екатерина Кулиничева (одна из главных специалистов по истории советской моды и одежды) нашла любопытный документ. Это таблица-анкета — что-то вроде «проверки кругозора» по темам, которые в середине 1930-х считались актуальными и обязательными для современного человека. Среди респондентов — ударница, редактор заводской газеты и другие «передовики». Местами ответы по-настоящему смешные: например, почти у всех Колумб почему-то оказывается англичанином. Публикация — ивановское издание «Рабочий край», 1934 или 1935 год. Но важнее комизма здесь сам жанр. Это очень наглядный фрагмент культурной революции эпохи индустриализации — той самой попытки «пересобрать» человека под новый социальный порядок. Советская власть не просто требовала дисциплины и выполнения плана; она одновременно вкладывалась в производство новой личности, у которой должны быть не только правильные навыки, но и правильная картина мира. Не впадая в ностальгическое брюзжание, хочется задать вопрос. Можно ли представить себе нечто подобное сегодня — в современной России? Не в виде школьной контрольной и не как очередную кампанию «для отчёта», а как ситуацию, где у рабочих действительно системно и публично спрашивают широту кругозора — и это считается не унижением, а социальным ожиданием. Кажется, сам язык времени изменился: тогда «культурность» мыслилась как проект государства и общества, сегодня — скорее как частная территория, дело вкуса и личного капитала, который можно реализовать в разных квизах и интеллектуальных играх.

Интернет и социальные связи — великая вещь. Стоило мне написать, что по сюжету почти нет дополнительных источников, как подписчица канала Лаура прислала ссылку на материалы по делу Сигитаса Григайтиса. А там — и его фотография, и снимки плакатов, и надпись на школьной стене. История, которая только что выглядела как «подглядывание в замочную скважину», вдруг обрела плоть и фактуру. Согласно документам, Сигитас Григайтис был приговорён Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда Литовской ССР к одному году лишения свободы. В 1961 году он был освобождён из Дубравлага (Мордовская АССР). Фото 1. Сигитас Григайтис в следственном изоляторе Комитета государственной безопасности (КГБ) при Совете Министров Литовской ССР, Вильнюс. Фото 2. Плакаты из ткани, вывешенные вечером 15 февраля 1958 года на электрических проводах на улицах Капсукаса (ныне — Мариямполе) Сигитасом Григайтисом и его товарищами. Фото 3. Надпись «Да здравствует День независимости — 16 февраля!» на стене 3-й средней школы г. Капсукас.

Историко-правовая наука спешит на помощь USSResearch опубликовал крошечный сюжет о литовском студенте и посетовал на отсутствие источников об этом человеке и о случившимся с ним происшествии. Для начала хотелось бы понимать, откуда взят приведенный фрагмент? Но и представленной информации достаточно для того, чтобы сделать к сюжету историко-правовой комментарий, который позволит лучше понять происходящее. Дополнительную информацию о деле можно найти здесь. "Учитывая его возраст, КГБ прекратили его дело". 🔹Григайтису на момент совершения деяния исполнилось 18 лет. Согласно Основам уголовного законодательства Союза ССР и союзный республик от 25 декабря 1958 г. уголовная ответственность по общему правилу наступала с 16 лет. Для отдельных преступлений возраст был снижен до 14 лет. Таким образом, Григайтис мог быть привлечен к уголовной ответственности. 🔹На тот момент в Литовской ССР еще не было своего Уголовно-процессуального кодекса, там действовал УПК РСФСР. Общие основания прекращения уголовного дела изложены в ст. 4 УПК РСФРС 1923 г. Кроме того, в ст. 204 УПК РСФСР сказано: Орган расследования прекращает дело: а) при наличии оснований, указанных в ст. 4; б) при недостаточности улик для предания обвиняемого суду. В ст. 4 УПК РСФСР ничего не сказано про прекращение уголовного дела в связи с возрастом. Возможно, у КГБ было недостаточно улик, и поэтому прекратили дело? Или мы видим явное нарушение советских законов со стороны КГБ? Можно предположить, что у КГБ были свои инструкции о проведении следствия, но я не могу даже вообразить, что возраст был основанием для прекращения уголовного дела. 🔹Григайтис был осужден по ч. 1 ст. 7 закона СССР от 25 декабря 1958 г. "Об уголовной ответственности за государственные преступления". Ч. 1 ст. 7 "Антисоветская агитация и пропаганда" предусматривала наказание в виде лишения свободы на срок от шести месяцев до семи лет или ссылки на срок от двух до пяти лет. Григайтиса приговорили к 1 году исправительно-трудовых лагерей. Полагаю, что это довольно мягкий приговор для того времени. Почему ему дали столько? Возможно, что оснований для большего не нашлось, а приговорить к чему-то было нужно. 🔹Решение по делу было принято Верховным Судом Литовской СССР. Сейчас дело хранится в ГА РФ, в фонде Прокуратуры СССР, в описи Надзорные производства. Можно предположить, что с решением по делу были недовольны в прокуратуре. А вот что было дальше можно узнать, сходив в ГА РФ. Но фонд 8131 теперь выдают после проверки дела. Думаю, что дело Григайтиса не выдадут из-за наличия персональных данных...

Иногда попадается крошечный сюжет и сразу становится ясно: за ним могла бы скрываться полноценная человеческая драма. Но источников больше нет, и ты словно подглядываешь в замочную скважину истории, не имея возможности увидеть комнату целиком. Вот, например, Литва, 1959 год. Молодой человек, студент сельскохозяйственной академии, увлекается националистическими идеями и накануне Дня независимости Литвы вместе с друзьями разбрасывает листовки и делает надписи на зданиях. В советском контексте это чрезвычайно чувствительная история: национализм в СССР воспринимался как одна из самых опасных угроз — по степени подозрительности рядом с ним стояли разве что религия и «антисоветская агитация». Естественно, делом занимается КГБ. И вот первый неожиданный поворот: с учётом возраста фигуранта органы решают дело прекратить. Формально — по гуманным соображениям. Не будем наивны: вполне возможно, что за этим стояли попытки давления, профилактики или даже вербовки. Но документ об этом молчит. А дальше происходит второй, куда более парадоксальный поворот. На собрании студентов той самой сельхозакадемии товарищи по учёбе требуют… привлечь его к уголовной ответственности. Инициатива идёт не сверху, не от спецслужб, а снизу — от «общественности». В результате дело возобновляют. Получается странная и по-своему показательная ситуация: в этом конкретном эпизоде студенческий коллектив оказался строже и принципиальнее, чем КГБ. Органы готовы были закрыть глаза, а низовая советская среда — нет.

В нашей книге мы много говорим о советских вещах — и в том числе о том, как они живут в современной России. Лично мне ближе всего определение «одомашнивание советского»: ситуация, когда на первый план выходит не идеология, а символические, эстетические и эмоциональные мотивы. Советское здесь перестаёт быть политическим проектом и превращается в набор узнаваемых форм, фактур и настроений. Это ещё можно понять, когда речь идёт о людях, ностальгирующих по собственному детству или юности. Но куда любопытнее, что этот тренд очевиден и среди тех, кто СССР не застал вовсе — более того, многие из них не помнят даже 1990-е. На днях захожу в студенческую столовую — а там новогодняя ёлка, украшенная в таком аккуратном псевдосоветском стиле. Старые игрушки, узнаваемая эстетика, чуть приглушённые цвета. С одной стороны, это может быть отсылка к миру бабушек и дедушек, к «домашнему прошлому», которое передаётся через интерьер, вещи и рассказы. С другой — здесь хорошо видно, как «одомашненное советское» становится безопасным. Оно больше не требует согласия или несогласия, не провоцирует острых вопросов, не втягивает в конфликт интерпретаций. В этом смысле ситуация парадоксально напоминает 1930-е годы. Тогда было опасно писать романы и снимать фильмы о современности: сегодняшний герой завтра мог оказаться «врагом народа». Зато можно было обращаться к Суворову или Александру Невскому — прошлое уже не способно преподнести неприятных сюрпризов. Сегодня логика похожая. Делать акцент на актуальности — рискованно: всегда есть шанс, что кто-то «войдёт не в ту дверь». А советское прошлое в его декоративном, обезвреженном виде — уже не подаёт сигналов тревоги. Оно стабильно, узнаваемо и, что особенно важно, кажется управляемым. Именно поэтому оно так легко вписывается и в студенческую столовую, и в дизайн, и в повседневные практики людей, для которых СССР — не опыт, а образ.

Продолжу тему антропологии — и сделаю ответный пост про каналы антропологов и примкнувших к ним востоковедов. Про тех, кто работает с культурами, смыслами, повседневностью и тем самым «человеческим измерением», без которого любые большие структуры начинают выглядеть слишком абстрактно. AnthropoLOGS Хорошая точка входа в современную антропологию. Канал делает именно то, что редко удаётся академическим текстам: показывает, что антропология — это не экзотика ради экзотики, а способ думать об обществе, культуре и социальных практиках здесь и сейчас. Много размышлений, ссылок и поводов посмотреть на привычные вещи под непривычным углом. Антрополе Канал с выраженным «полевым» нервом. Социология, антропология, наблюдения из исследований, повседневные заметки и попытки схватить живую ткань социальной реальности. Хорошо чувствуется, что за текстами стоят не только прочитанные книги, но и опыт реальной работы «на земле». Южная Луна Научно-популярный востоковедческий журнал в формате телеграм-канала. Древние и современные культуры Ближнего и Дальнего Востока, религии, тексты, символы — от ведизма до ислама. Канал аккуратно балансирует между академической точностью и доступным изложением, что для востоковедения вообще редкое и ценное сочетание. Диана | Арабский и книги Образовательный канал про арабский язык, книги и Восток в самом широком смысле. Здесь язык — не просто набор правил, а вход в культурный контекст, тексты и способы мышления. Отдельный плюс — живой тон и ощущение, что Восток здесь не экзотизируется, а становится понятнее и ближе. Если интересна антропология, полевые исследования, языки и культуры вне привычного европейского канона — все эти каналы точно стоит добавить в ленту. Они хорошо показывают, что гуманитарное знание может быть и строгим, и живым одновременно.

​​Рад сообщить, что в журнале Антропологический форум вышла подборка Советское этнографическое «поле»: теории, практики, дискурсы, которая является отголоском завершившегося в прошлом году проекта по исследованию истории советской этнографии. В подборку вошли статьи, в которых обсуждаются различные проекты роли полевой работы для самоопределения дисциплины, в том числе относительно смежных наук, бытовавшее разнообразие взглядов на методику полевых исследований (и их унификацию), а так же связь всего этого с общественно-политическими событиями в СССР. Начинается подборка с введения от Сергея Алымова и Станислава Петряшина, где обобщается роль "поля" в истории мировой антропологии, и место в этой истории советской этнографии. В статье Станислава Петряшина рассматривается удивительный проект этнографических станций 1920-х, которые должны были стать стационарными пунктами изучения культуры при помощи местных краеведческих кадров, но, увы, не стали. Дальше в своей статье Женихи этнографии я препарирую последний временной срез (1929 год), когда в СССР существовал плюрализм в науке и несколько школ в этнографии, каждая из которых имела свой собственный взгляд "поле" и его место в самоопределении этнографии. В статье Анастасии Лызловой и Светланы Подрезовой рассказывается про этнографические студенческие экпедиции в Карелию начала 1930-х, когда в условиях начавшегося разгрома старых институтов, происходит гибридизация методов полевой работы ленинградских этнографических школ. Наконец, в статье Дарьи Москвиной рассматривается уже отчасти результат всех этих процессов, когда в позднесовесткое время в "историзированной" этнографии полевой дневник становится архивным документом, и одновременном бюрократическим отчётным результатом экспедиции. Милости прошу читать, всё это чрезвычайно интересно! 🙂

Увидел у коллеги карикатуру из немецкого журнала с подписью «Ортодоксальный сталинист». Сначала это срабатывает как чисто комический образ, но потом ловишь себя на другой мысли: в современном мире почти всё может быть превращено в товар — вне зависимости от первоначального смысла и идеологического заряда. Самый хрестоматийный пример — Че Гевара. Человек, который боролся с капитализмом и обществом потребления, в итоге стал одним из самых тиражируемых визуальных образов XX века и буквально превратился в бренд. Его лицо давно живёт на футболках, кружках и постерах, прекрасно встроившись в ту самую логику рынка, против которой он выступал. Думаю, со Сталиным в современной России подобный трюк провернуть ещё проще. Собственно, он уже давно реализуется. Сталинские учебники, календари, портреты и сувениры стабильно продаются и находят своего покупателя. Но при желании эту логику можно развить куда дальше — вплоть до полноценных капсульных коллекций, где исторический персонаж окончательно утратит политическую плоть и станет просто стилевым маркером. В этом, пожалуй, и заключается главный парадокс: даже самые жёсткие антикапиталистические или антибуржуазные фигуры отлично переживают вторую жизнь именно как элементы потребительской культуры. История в таком виде перестаёт быть спором о прошлом — и становится витриной.

Продолжим рубрику #непрошеные_советы (первый выпуск, второй выпуск) Сегодня — про один из самых спорных пунктов формальных требований к ВКР и диссертациям в России. Про тот самый элемент, вокруг которого всегда больше всего дискуссий и который, на мой взгляд, является скорее академическим рудиментом, чем реально полезным инструментом. Речь пойдёт об объекте и предмете исследования. В мире диссертаций это, без преувеличения, Вупсень и Пупсень. Их постоянно путают, каждый научный руководитель объясняет их по-своему, а на предзащитах я не раз наблюдал вполне настоящие конфликты на этой почве. По ощущениям, это чем-то похоже на спор старообрядцев и никониан о том, двумя или тремя перстами следует креститься: у каждой стороны свои аргументы, своя традиция и своя правда. Попробую изложить собственное видение. Во-первых, многие академические культуры прекрасно обходятся без этой пары понятий. Никто в Гарварде или Сорбонне не испытывает экзистенциальных страданий из-за отсутствия чётко прописанных объекта и предмета. Более того, в дореволюционной российской диссертационной традиции такого требования тоже не существовало. Исследования были, и часто весьма высокого уровня, а вот обязательства формулировать объект и предмет — нет. Дореволюционная система в целом «держалась» не на стандартизированном введении, а на институциональных формах контроля качества: диспуте, оппонировании, рецензировании, репутационных механизмах научных школ. Термины могли встречаться, но как элементы научной риторики, а не как обязательные рубрики. В текстах можно найти формулы вроде «предмет настоящего исследования», «задача сочинения», «цель автора», однако это не был аттестационный шаблон в современном смысле. Ситуация меняется уже в раннесоветский период, когда введение начинает выполнять функцию демонстрации соответствия квалификационным ожиданиям. А в позднесоветское и постсоветское время логика становится всё более регламентной: введение всё чаще оформляется как набор стандартных блоков — актуальность, степень разработанности, объект и предмет, цель и задачи, методология, научная новизна, апробация, положения, выносимые на защиту, объём и структура работы. Если всё-таки попытаться дать короткое и понятное определение, то в российской традиции обычно подразумевается следующее. Объект исследования — это явление, процесс или система, в рамках которых существует исследовательская проблема и которые существуют независимо от исследователя. Проще говоря, объект задаёт то «поле реальности», куда направлено исследование. Предмет исследования — это часть объекта: конкретный аспект, свойство, отношение, механизм, практика, структура, динамика или причинно-следственная связь, то есть то, что исследователь анализирует непосредственно, чтобы решить поставленную проблему и достичь цели. Отсюда вытекают и типовые ошибки, с которыми сталкиваются почти все: объект и предмет дублируют тему диссертации с минимальной перестановкой слов; объект и предмет совпадают между собой или различаются чисто формально; объект сформулирован слишком общо; предмет чрезмерно широк и расплывчат; предмет не соответствует заявленным методам и источникам. Чтобы было понятнее, приведу несколько примеров. Тема: «Повседневные практики потребления в позднесоветском городе (1970–1980-е годы)». Объект: городская повседневность и социально-экономические процессы позднесоветского периода в СССР (1970–1980-е гг.). Предмет: механизмы обеспечения потребления (распределение, дефицит, «блат», торговая инфраструктура) в городском пространстве в 1970–1980-е гг. Тема: «Репрезентация исторической памяти в цифровых медиа». Объект: цифровые медиа как среда публичной коммуникации исторической памяти. Предмет: дискурсивные стратегии и жанровые форматы репрезентации исторической памяти в выбранном сегменте цифровых медиа (конкретные платформы, период, корпус материалов).

шуточный пост в воскресенье вечером В 1985 году вышло два культовых фильма "Рокки 4" с Иваном Драго и "Любовь и голуби" с Василием Кузякиным

+1

Культурное воскресенье Сегодня — про выставку, которая формально не о советском прошлом, но корнями уходит в том числе туда. В Музее Москвы работает выставка «Выставка про ПНИ». ПНИ — это психоневрологические интернаты, в которых сегодня в России проживает более 160 тысяч человек. Как подчёркивают создатели выставки, признать человека недееспособным в современной России можно сравнительно легко, а вот вернуть себе дееспособность — процесс долгий, мучительный и часто растягивающийся на годы судебных разбирательств. В ПНИ «получатели социальных услуг» живут за забором, с решётками на окнах, по жёсткому распорядку: подъём, завтрак, приём лекарств, редкие прогулки — и то не для всех. Всем выдают одинаковую одежду, кормят из года в год однообразной и невкусной едой, а сама жизнь оказывается сведена к режиму и контролю. Это замкнутое пространство, где человек постепенно превращается в функцию системы. О проблеме ПНИ я впервые подробно узнал из книги антрополога Анны Клепиковой «Наверное, я дурак», изданной ЕУСПб. Это исследование, основанное на полевых дневниках и опыте работы внутри системы интернатов, — тяжёлое, но чрезвычайно важное чтение, помогающее понять, как устроена эта институциональная реальность изнутри. Выставка в Музее Москвы — тоже непростая. Она почти гарантированно оставляет тяжёлое впечатление. Но в этом и её важность: о ПНИ говорят и показывают открыто, публично, в самом центре Москвы, а не где-то на периферии общественного внимания. Если вы не доберётесь до выставки, есть и другой способ включиться — поучаствовать в благотворительной акции и сделать новогодний подарок людям, живущим в системе ПНИ. Иногда даже небольшой жест внимания оказывается способом напомнить, что за институциями и аббревиатурами стоят живые люди.

Продолжу рассказ о дружественных каналах и людях — и сегодня хочется написать о тех, без кого нашей книги просто не могло бы быть. 1. Издательство «Новое литературное обозрение» Тут, казалось бы, и говорить особенно нечего — всё и так известно. Страшно подумать, но НЛО существует с 1992 года. За это время издательство выпустило сотни книг — отечественных и переводных — и самым прямым образом сформировало гуманитарный ландшафт постсоветской России. Без преувеличения: как исследователь я во многом вырос на книгах НЛО, и нашей монографии просто не было бы без их издательских программ, редакторской политики и готовности поддерживать сложные, «некоммерческие» темы. Это тот редкий случай, когда издательство — не просто площадка для печати, а полноценный интеллектуальный институт. 2. Лена Дудукина Поэтесса, журналист, редактор — и литературный редактор нашей книги. На исследователей часто давит академический стиль: он уместен для внутрицехового общения, но редко помогает говорить с читателем вне академии. Лена стала именно тем посредником, без которого этот выход «наружу» был бы невозможен. Работая с исходными текстами, она делала их точнее, чище и понятнее, не упрощая и не огрубляя смыслы. Я бы сравнил её работу с работой ювелира: в руках оказался алмаз — сырой, неровный, с острыми гранями, — и в результате огранки получился бриллиант. Про таких людей обычно вспоминают мельком, а зря: именно они делают возможным тот редкий момент, когда академический текст становится книгой, которую хочется не только цитировать, но и читать.

Как известно, всё уже было в «Симпсонах». А до этого — в советских журналах. Сегодня в мире в целом и в России в частности популярен жанр про "крепкую мужскую дружбу" (маньхуа, дунхуа, телесериалы и тд): герои сражаются с многочисленными врагами, прикрывают друг друга и одновременно заботятся о товарищах. Хотя у этого жанра есть долгая литературная история часто считается, что в привычном нам виде он оформился лишь с массовым распространением интернета и появлением платформ, где любой желающий мог попробовать себя в литературе и начать бесконечно воспроизводить знакомые сюжетные схемы. Но если заглянуть, например, в журнал «Мурзилка» за 1938 год, можно обнаружить вполне завершённый образец такого нарратива. Там есть выразительный рассказ о временах Гражданской войны, в котором товарищ Сталин, рискуя собственной жизнью, спасает своего боевого друга Климента Ефремовича. Динамика, опасность, личная верность и пафос героического жеста — всё на месте. А в финале, разумеется, эффектная точка: герой спокойно затягивается трубкой, подтверждая и пережитое испытание, и незыблемость дружеского союза.

Совершенно неожиданно около 30 каналов поддержали репостом новость о выходе нашей коллективной монографии. В редакции НЛО потом сказали, что конверсия между переходами и покупками оказалась выше обычной примерно в пять раз. Это очень круто — и большое спасибо каждому, кто поделился постом. Как и обещал, рассказываю про дружеские каналы. Один из них — «Пробковый шлем», который ведёт мой коллега Илья Спектор. Это редкий пример канала, где про Индию рассказывают одновременно увлекательно, внятно и без экзотизации ради экзотики. Кстати, у Ильи недавно вышла книга «Индия в мифах, легендах и сказках: от сотворения мира до конца света» — отличный повод обратить внимание на его тексты. Вообще советско-индийские отношения — неисчерпаемая тема. Это и особый индийский вариант коммунизма с весьма специфическими партиями, и поддержка буржуазно-демократической Индии в её конфликте с коммунистическим Китаем, и активное развитие торговых связей, символом которых стал тот самый культовый чай со слоном. А ещё — увлечение йогой, камасутрой и «индийской духовностью» в позднем СССР. Тем хватит не то что на десяток постов — на несколько полноценных книг. При этом сила «Пробкового шлема» именно в подаче: Илья пишет чётко, спокойно и очень информативно. Я сам читаю канал регулярно и почти каждый раз уношу с собой какую-нибудь неожиданную деталь. Из недавнего особенно запомнилось наблюдение о том, что старшее поколение индийских националистов предпочитает шорты, а молодёжь уже перешла на брюки — вроде мелочь, а за ней сразу виден сдвиг эпох и вкусов. В общем, «Пробковый шлем» — отличное, умное и по-настоящему увлекательное чтение. Остаётся только пожелать Илье писать почаще — и продолжать радовать нас такими историями.