Александр Фокин USSResearch

Иногда сам себе удивляюсь. Сегодня со студентами обсуждали работу Владимира Ленина «Государство и революция» — и это, как ни странно, по-прежнему очень интересный текст, как попытка вообразить, каким должно быть новое социалистическое общество и как вообще может функционировать государство после революции. Чтобы перевести эти идеи на язык, понятный сегодняшним студентам, я неожиданно для себя стал объяснять их через аналогию с Roblox. В чём секрет успеха этой платформы? Внутри неё созданы условия, при которых почти любой ребёнок может воспользоваться понятными и доступными инструментами для создания собственных игр и миров, а затем делиться ими с другими. По мере освоения этих инструментов проекты становятся сложнее, масштабнее и разнообразнее. Важный момент: контент производят не владельцы платформы, а сами пользователи — они делают именно то, что им интересно. Ленин в «Государстве и революции» рассуждает во многом схожим образом. Его идея заключалась в том, что после установления диктатуры пролетариата государство должно постепенно перейти от контроля над людьми к контролю над процессами, а затем — к их передаче самим гражданам. Людям предполагалось дать базовые, понятные инструменты управления: учёт, контроль, участие в принятии решений. Начав с простых функций, они, по мысли Ленина, постепенно разберутся, как работает государство, и смогут взять его функции на себя. В идеале диктатура пролетариата должна была стать временной «платформой», обучающей самоорганизации, а затем — отмереть. Разумеется, когда большевики пришли к власти и Ленин оказался во главе реального государства, всё пошло совсем не так, как он описывал в теоретическом тексте. Практика радикально разошлась с замыслом, а «платформа» превратилась в жёсткую иерархию. Но сама идея — государство как набор инструментов, которые можно освоить и затем сделать ненужными, — удивительным образом остаётся актуальной даже в 2025 году. И иногда для её объяснения действительно лучше всего подходит не классическая политическая теория, а пример из мира цифровых платформ и онлайн-игр.

Увидел анонс презентации книги — и поймал себя на довольно показательной мысли. В академических исследованиях советского прошлого мы часто уходим в сложные концепции, большие структуры и «высокие» сюжеты, при этом почти не замечая тем, которые по-настоящему волнуют массового читателя. Одна из таких тем — дефицит и повседневные практики жизни с ним. Любопытный момент: при всей «очевидности» дефицита для советского опыта, в русскоязычной академической историографии ему уделено удивительно мало системного внимания. На английском языке ситуация получше дефицит изучают как структурное свойство плановой экономики (Янош Корнаи), как режим распределения и выживания (Елена Осокина), как система неформальных обменов и «блата» (Алена Леденева), как социальная история торговли и потребления (Джули Хесслер). Однако почти все эти работы либо написаны на английском, либо адресованы прежде всего профессиональной академической аудитории. В русскоязычном поле дефицит чаще существует как мем, анекдот или ностальгический фон — в воспоминаниях, публицистике, художественных текстах, — но реже как самостоятельный объект исследования, собранный в цельный рассказ о практиках «доставания», очередях, неформальных связях и эмоциональной экономике позднего социализма. В этом смысле нон-фикшн сегодня во многом берет на себя работу, которую академическая история по разным причинам делала неохотно или откладывала. И это, на мой взгляд, очень хороший симптом. 19 декабря в «Московском доме книги» на Новом Арбате состоится презентация книги Евгении Смурыгиной «Дефицит. Как в СССР доставали то, что невозможно было достать». Это попытка поговорить о дефиците не как об абстрактном экономическом феномене, а как о жизненном опыте — через воспоминания, эмоции и конкретные истории людей, живших в 1970–1980-е годы. В книге собраны рассказы актеров и режиссеров о том, как в условиях постоянной нехватки не просто «доставали» вещи, но строили отношения, радовались, влюблялись и превращали дефицит в особую форму азарта и социального взаимодействия. Когда: 19 декабря, 19:00–20:00 Где: Москва, ул. Новый Арбат, д. 8, «Московский дом книги» Регистрация: https://mos-dom-knigy-events.timepad.ru/event/3716106/#register Кажется, это как раз тот случай, когда разговор о советском прошлом выходит из узкого академического коридора и возвращается туда, где ему и место, — к живому опыту и человеческой памяти.

Многие, кто следит за музыкальной индустрией, наверняка видели новость: культовая советская студия «Мелодия» возвращается к выпуску виниловых пластинок — теперь производство запускают на заводе в Новосибирске. В целом это хорошо ложится в глобальный тренд: уже лет десять продолжается виниловый ренессанс. В эпоху стриминга люди снова покупают проигрыватели и пластинки — иногда даже без проигрывателей. По мировой статистике, около 10% покупателей винила держат пластинки просто как элемент интерьера или коллекционный объект. У «Мелодии» колоссальный каталог, который в последние годы активно оцифровывается и выходит в виде цифровых релизов. Теперь же редкие и знаковые записи можно будет снова приобрести в аналоговом формате. Отдельная интрига — качество производства: в советское время пластинки «Мелодии» нередко критиковали за не самые высокие аудиостандарты, так что хочется верить, что новый виток будет технологически аккуратнее. Но особенно любопытно посмотреть на первые четыре релиза, с которых начинается возвращение винила. С одной стороны — безусловная классика и культ: Давид Тухманов — «По волне моей памяти» (Deluxe Version) Disco Alliance Дос-Мукасан А с другой — внезапный четвертый пункт, который выбивается из музыкального канона и одновременно идеально в него вписывается по духу советской эпохи: «Аутогенная тренировка для лиц, злоупотребляющих алкоголем. Сеанс эмоционально-стрессовой психотерапии для желающих бросить курить». Вот это, конечно, настоящий подарок всем любителям советской культуры: когда рядом с арт-роком, эстрадным авангардом и этно-попом на полке винила спокойно стоит пластинка с психотерапевтическим сеансом. Советский винил во всей его полноте — музыка, идеология заботы о человеке и немного позднесоветской экзотики в одном формате.

Сделано в СССР: материализация нового мира / Под ред. А. Фокина. — М.: Новое литературное обозрение, 2026. Два года мы с коллегами работали над книгой — и вот хорошая новость: издательство «Новое литературное обозрение» открыло официальный предзаказ на нашу коллективную монографию. (сейчас еще и хорошая скидка) О чём книга? Мы делаем ещё один шаг в разговоре о «материальном повороте» применительно к советской истории: показываем, как вещи, инфраструктуры, предметные среды и практики обращения с ними становились не приложением к «большой политике» и не фоном к идеологии, а полноценными участниками производства нового мира. Не только слова создавали Советский Союз — его создавали и вполне осязаемые режимы материальности: от форм, фактур и стандартов до распределения, ремонта и повседневной изобретательности. Важно: эта книга — не «итог» и не «точка». Скорее, попытка расширить поле зрения и подтолкнуть дискуссию о советской материальности: что мы вообще считаем «вещью», где проходит граница между предметом и институтом, как материальное дисциплинирует, обещает, сопротивляется и переживает эпохи. Отдельно отмечу обложку — она мне кажется очень удачной. Мы сознательно опёрлись на советский минимализм 1960-х и выбрали фигуру «Девушка с книгой» (автор: А. А. Киселёв, Ленинградский завод фарфоровых изделий, ЛЗФИ; собрание Музея повседневной культуры Ленинграда 1945–1965 гг.). В ней хорошо считывается то, что нам было важно: советская «новизна» как проект, который воплощали не только в лозунгах, но и в предметных формах. Если хотите поддержать выход книги и помочь ей добраться до большего числа читателей, репостните этот анонс в свой канал — а я в ответ расскажу своим читателям о вашем канале

Дополню свой пост важным различием, о котором мне справедливо напомнил Игорь Владимирович Нарский. Две базовые структуры академического текста — «детектив» (когда развязка в конце) и «перевёрнутая пирамида» (когда тезис сразу в начале) — соотносятся с двумя исторически сложившимися научными культурами. Первая — условно континентальная, прежде всего немецкая (и шире — центральноевропейская). Это традиция, в которой ценится «путь рассуждения»: текст должен демонстрировать работу мысли, движение от постановки проблемы к постепенному развертыванию аргументов, к осторожным уточнениям и лишь затем — к итоговому выводу. Читателю предлагается не столько «результат», сколько процедура его получения. В идеале это похоже на доказательство в математике или на развёрнутый философский трактат: финал важен, но ещё важнее, чтобы читатель увидел, как именно автор к нему пришёл. Отсюда и любовь к композиции, где кульминация отложена: сначала «следствие», потом «приговор». Российская академическая культура во многом унаследовала именно эту модель — не потому, что она «лучше», а потому, что так исторически учились. Долгое время немецкий язык был главным «входным билетом» в европейскую науку, а немецкая университетская модель — эталоном дисциплины, методичности и научной добросовестности. Вместе с языком импортировалась и форма: идея, что достойный текст — это тот, в котором автор не торопится, ведёт читателя по ступеням аргументации и только в конце предъявляет итог. Вторая традиция — англо-американская, где сильнее институционализирована конкуренция за внимание: журналы, гранты, peer review, дисциплинарные рынки, высокая скорость оборота текстов. Там важнее сразу ответить на вопрос: что нового вы сказали и зачем это нужно. Не потому, что авторы «не любят сложность», а потому, что коммуникация устроена иначе: читатель не обязан идти за вами по длинному коридору, он в любой момент может открыть другую дверь. Отсюда и структура «сначала тезис»: статья начинает работать как заявка, как краткое предъявление вклада (contribution), а дальше — доказательная база, уточнения, оговорки, контраргументы. Если говорить грубо, «континентальная» логика отвечает на вопрос «как я думаю», а «англо-американская» — «что я утверждаю». Первая ценит демонстрацию метода, вторая — ясность результата и места в дискуссии. И обе по-своему рациональны.

Продолжим рубрику #непрошеные_советы (первый выпуск — по ссылке). Хейден Уайт в своей «Метаистории» писал, что история — это не просто объективное изложение фактов, а особый тип повествования, выстроенный по законам литературы: трагедии, комедии, драмы или сатиры. Отталкиваясь от этой мысли, я хочу поговорить о более прикладной вещи — о том, на что структурно похожа историческая статья. На газетную заметку или на детектив? Газета и детектив — это, по сути, две разные модели организации текста, два способа выстроить логику рассказа. Это не исчерпывающий список, а скорее два полюса, между которыми возможны десятки промежуточных вариантов. Но именно в крайностях различия видны особенно чётко. Детектив. Это, пожалуй, самый привычный формат для исторических текстов в российской традиции. Как и в классическом детективе, всё начинается с загадки или «преступления»: почему распался Советский Союз? почему свернули НЭП? кто и зачем принял то или иное решение? Далее следует сбор «улик» — архивных документов, свидетельств, статистики, интерпретаций. Автор шаг за шагом выстраивает причинно-следственные цепочки, а в финале указывает на виновного или, по крайней мере, формулирует однозначный ответ. В таком подходе историк выступает в роли следователя, который обязан раскрыть дело. Признаться в конце статьи, что расследование зашло в тупик и ответа нет, в русскоязычной академической культуре почти немыслимо. Текст без финального «разоблачения» выглядит как профессиональная неудача. Поэтому детективная логика — с обязательной развязкой — до сих пор остаётся доминирующей. Газета. В журналистике есть классический приём «перевёрнутой пирамиды»: сначала читателю сообщают самое главное (кто, что, где, когда, почему и как), а затем — детали и контекст по убывающей значимости. Даже если текст не дочитают до конца, ключевая информация уже получена. Точно так же может быть устроена и историческая статья. В самом начале автор формулирует главный тезис, а дальше весь текст работает на его обоснование и уточнение. Сначала — «мораль», потом — «басня». Читателю сразу понятно, зачем он читает этот текст и что именно ему предлагают осмыслить. Надо признать, что в современных реалиях второй вариант всё чаще оказывается эффективнее. Многие коллеги честно признаются, что читают книги и статьи выборочно: введение, заключение, отдельные главы или фрагменты, которые напрямую пересекаются с их собственными интересами. В условиях информационного перепроизводства внимание становится дефицитным ресурсом даже внутри академии. Если текст не зацепил в начале — велика вероятность, что до середины он просто не дойдёт. Отсюда и мой (и не только мой) непрошеный совет: озвучивайте главный тезис сразу. В первом абзаце, на первой странице, без кокетства и искусственного напряжения. Если тезис зацепит — читатель пойдёт дальше. Если нет — он всё равно его увидит, возможно запомнит и, кто знает, когда-нибудь к нему вернётся. В любом случае вы не прячете смысл своей работы в финале, как убийцу в последней главе, а честно выносите его на свет.

+5

Рубрика «Культурное воскресенье» Сходил в Третьяковку — в новый корпус на Кадашовской набережной — на выставку «Арктика. Полюс цвета». Экспозиция небольшая, но содержательная: она показывает, как Север изображали в разные эпохи и с разных оптик. Особое внимание уделено творчеству ненецких художников — Тыко Вылки и Константина Панкова. Их работы важны именно тем, что дают не внешний, «экспедиционный» взгляд, а внутренний, аутентичный — Север как обжитое, переживаемое пространство, а не как абстрактный край карты. В целом проект выстраивает Арктику сразу в нескольких измерениях: как природную среду с особыми световыми и оптическими эффектами (полярный день, северное сияние), как территорию научного и промышленного освоения и как культурный символ — пространство испытания, преодоления и вдохновения. При этом заметен и осторожный акцент на экологической хрупкости региона и условности человеческого контроля над ним. Мне, разумеется, прежде всего был интересен советский период. И здесь особенно хорошо видно смещение акцентов. Если в раннесоветских и сталинских работах доминирует мотив покорения природы — с героикой экспедиций, индустриальными пейзажами, папанинцами (куда без них в 1930-е), — то в позднесоветское время фокус постепенно сдвигается к антропологической фиксации коренных малочисленных народов Севера. У Арктики появляется человеческое лицо: не только лед и техника, но повседневность, культура, тела и взгляды людей, для которых Север — не фронтир, а дом. Отдельно отмечу один момент, который показался мне любопытным и симптоматичным. Выставка начинается с формулы о том, что «арктический регион издавна привлекал открывателей новых земель» и что история освоения Севера насчитывает более 500 лет. В такой оптике Север невольно оказывается terra nullius до прихода людей из Руси — безмолвной белой пустыней. Очевидно, что это не так: Север был освоен задолго до этого, и у живших там культур существовали собственные художественные языки и способы репрезентации пространства. Мне кажется, говоря об Арктике и Севере в 2025 году, вполне можно (и, возможно, нужно) выходить за рамки столь прямолинейного историко-художественного нарратива. Тем не менее выставка действительно интересная и вполне заслуживает посещения. А в качестве дополнительного чтения порекомендую книгу моего коллеги Михаила Агапова «Ревность о Севере». Она не про советскую эпоху, но отлично показывает, как в Российской империи формировались образы Севера — и помогает лучше понять, откуда растут многие позднейшие визуальные и символические клише.

14 декабря 1825 года произошло восстание декабристов. Его часто вспоминают через ленинскую формулу: «декабристы разбудили Герцена», а дальше — по цепочке — революционную традицию подхватили разночинцы и, в конечном счёте, большевики. Но в таком виде декабристы — во многом продукт именно советского исторического воображения. Не сами события на Сенатской площади, а их место в каноне «борцов с царизмом» было последовательно сконструировано уже после 1917 года. И ключевую роль в этом сыграли юбилеи — прежде всего 100-летие в 1925 году и 150-летие в 1975-м. Столетие восстания пришлось на раннесоветский период, когда единая концепция декабризма ещё не сложилась. В публичном и научном поле шли споры: кем были декабристы — дворянами-заговорщиками, буржуазными либералами, «революционными посланниками Запада» или первыми звеньями революционной цепи. Именно юбилей 1925 года стал моментом интенсивной «актуализации» декабристов: выходят сборники документов, исторические исследования, публицистика, пьесы и спектакли. Особую роль сыграл театр. В пьесах 1920-х годов декабристы постепенно превращаются в прообразы революционеров Октября: акцент смещается с аристократических заговоров на решительность, радикализм, близость к «народу». Южное общество противопоставляется Северному, Пестель и Муравьёв-Апостол выглядят более «правильными», чем колеблющийся Трубецкой. Через сцену формируется не столько историческая реконструкция, сколько новая идентичность — декабристы становятся частью интернационального революционного пантеона, необходимого молодому советскому государству После середины 1920-х годов тема декабристов надолго уходит на периферию. Юбилеи 110- и 120-летия проходят почти незамеченными, а сам декабризм оказывается «ненужным прошлым». Возвращение начинается лишь после войны — сначала осторожно, через ссылки на Ленина и единственную сталинскую реплику о декабристах как одном из этапов русских восстаний, а затем уже системно, с выходом фундаментальной монографии М.В. Нечкиной в 1955 году. Именно тогда декабристы окончательно закрепляются как «предшественники» большевиков. 150-летие восстания в 1975 году — уже совсем другая история. Это не поиск интерпретации, а масштабная государственная кампания, курируемая Министерством культуры СССР: выставки, лекции, конференции, десятки газетных публикаций, фильм «Звезда пленительного счастья». При этом юбилей разворачивается в условиях позднесоветского застоя и на фоне активности диссидентов, которые тоже активно апеллировали к декабристам — как к символу морального сопротивления власти. Возникает парадоксальная ситуация: на декабристов одновременно ссылаются и официальные идеологи, и их противники. Для одних это «первая ступень» революционного движения, для других — образец личного выбора и жертвы. Государство фактически перехватывает инициативу, превращая юбилей в управляемый ритуал памяти и нейтрализуя оппозиционные интерпретации Советская история сделала декабристов не столько историческим фактом, сколько функцией. Через юбилеи 1925 и 1975 годов они были встроены в большой нарратив о неизбежности революции и преемственности борьбы. Не декабристы сами по себе «разбудили» XX век — их разбудила советская власть, заново переписав XIX. И именно поэтому разговор о декабристах в СССР всегда был разговором не столько о прошлом, сколько о настоящем.

В современном мире много говорят об идентичности — в том числе об этнической и национальной. Часто кажется, что это «вечные» категории, существовавшие всегда. Но если посмотреть внимательнее, становится ясно: то, что сегодня кажется естественным и самоочевидным, во многом является исторической конструкцией. Хороший пример — раннесоветская политика в отношении национальности. Как показывает антрополог Альберт Байбурин в книге «Советский паспорт: история — структура — практики», после прихода большевиков к власти эта сфера была не просто переосмыслена, а фактически заново собрана. Во время переписи 1926 года национальность (тогда говорили «народность») определялась со слов самого человека. Инструкции прямо указывали: если опрашиваемый затрудняется с ответом, можно ориентироваться на происхождение матери; если человек утратил связь с народностью предков — он вправе назвать ту, с которой себя сейчас соотносит. Национальность не должна была путаться с религией, гражданством или местом проживания и могла не совпадать с «родным языком». Главное — никакого принуждения и никакой правки со стороны государства. Эта логика сохранилась и после введения паспортной системы в 1932 году: графа «национальность» заполнялась со слов владельца и практически не контролировалась. Ни милиция, ни сами граждане долгое время не придавали ей особого значения. Но в середине 1930-х всё меняется. СССР начинает мыслить себя как страну, окружённую враждебными силами. Диаспоры сопредельных государств — поляки, немцы и другие «инонационалы» в терминологии НКВД — превращаются из этнографической категории в объект подозрения. Национальность из личного самоопределения становится инструментом безопасности. С 1937 года начинаются так называемые «национальные операции»: аресты по этническому признаку. Причём на практике доходило до абсурда — в региональных архивах зафиксированы случаи, когда сотрудники НКВД, выполняя планы, выбивали «нужную» национальность из людей других этнических групп. Украинцев, русских и белорусов под пытками заставляли «признаваться» поляками. Парадокс в том, что именно в этот период — при активном участии учёных — категория «национальность» окончательно оформляется как фундаментальная и «естественная». То, что начиналось как гибкое самоописание, довольно быстро превратилось в жёсткую административную метку с прямыми политическими и репрессивными последствиями. Вот хороший пример письма той эпохи: От гр. Шуберта Юрия Иосифовича, проживающего в БССР, г. Жлобин, работника типографии газеты «Шлях социализма» Заявление Прошу рассмотреть моё заявление и оказать мне помощь. 20 июня 1939 г. я явился в Жлобинский паспортный стол для обмена паспорта. 21 июня я получил новый паспорт. При его выдаче помощник начальника паспортного стола — женщина (фамилия мне неизвестна) — сделала в паспорте следующую запись: «по матери — русский, по отцу — поляк». Когда я стал возражать и объяснил, что мой отец никогда поляком не был, а был чехом, она, по-видимому не разбираясь в иностранных именах, на том основании, что моего деда по отцу звали Франц, категорически заявила: «Ставлю поляк — и всё. А иначе паспорт не выдам». Прошу Верховный Совет как можно скорее и внимательно разобрать моё заявление и оказать мне помощь. Кто дал право грубым бюрократам приписывать человеку чужую национальность? Я — работник типографии газеты «Шлях социализма», ударник труда, комсомолец, 1921 года рождения, полурусский и получех, и не желаю иметь навязанное мне чужое звание «полуполяка». Прошу снять с меня эту запись.

У коллег из РГАНИ вышел действительно любопытный сборник документов: «Убийство Президента США Дж. Ф. Кеннеди и советско-американские отношения». Это тот редкий случай, когда одна книга позволяет заглянуть сразу в два холодильника холодной войны — советский и американский — и увидеть, как обе стороны наблюдали друг за другом, собирали информацию, делали выводы и пытались разобраться в чужой внутренней политике. Историки давно знают: многое об истории США можно узнать именно в российских архивах, а вот о советской повседневности, дипломатии и спецслужбах — из рассекреченных материалов ЦРУ и Госдепа. Новый сборник прекрасно демонстрирует, как взаимно «прозрачно» две сверхдержавы изучали друг друга. Центральная часть сборника посвящена тому, как советское руководство отреагировало на убийство Кеннеди и как выстраивались первые контакты с новым президентом Линдоном Джонсоном. Впервые на основе документов показано, что СССР активно помогал США в расследовании — факт, малоизвестный широкой публике. Книга состоит из четырёх блоков: 1. Документы о советско-американских отношениях в преддверии убийства — переговоры по Московскому договору о запрете ядерных испытаний, контакты Громыко в Нью-Йорке, обсуждения в Кремле политики Кеннеди. 2. Материалы о реакции руководства СССР на трагедию в Далласе и о поездке Анастаса Микояна на похороны — уникальный эпизод дипломатии, когда представитель СССР вступает в контакт с новым президентом прямо в день национального траура. 3. Документы о создании Президентской библиотеки Кеннеди в Бостоне и передаче в неё материалов из СССР. 4. Источники о Ли Харви Освальде: его переезде в СССР, жизни в Минске и обстоятельствах возврата в США. Для сборника использованы материалы из Архива Президента РФ, РГАНИ, ГА РФ, РГАСПИ, СВР, ФСБ, МИД и даже КГБ Белоруссии. Это редкий случай, когда документы столь разных ведомств собраны в одном издании. Такие проекты не просто пополняют архивную полку. Они позволяют увидеть, как работала дипломатия холодной войны, как формировалось взаимное восприятие СССР и США, как траурное событие мирового масштаба могло мгновенно изменить стратегию великих держав. И, что особенно важно, сборник показывает: история — всегда диалог. Чтобы понять одну страну, иногда нужно посмотреть её глазами другой.

+3

Недавно ребята из канала «Пьяный мастер» позвали меня на необычную экскурсию, посвящённую советскому алкоголю и культуре питья. Формат сам по себе уже звучит интригующе, но выбор маршрута добавил ему ещё больше очарования: прогулка проходит по району Таганки — месту, где история буквально лежит под ногами. Здесь — остатки Таганской тюрьмы (по некоторым воспоминаниям, именно во дворе, где ныне расположен детский сад, был казнён Власов), чуть дальше — дом, где Маяковский жил вместе с Лилей и Осипом Брик, неподалёку — легендарная блинная, работающая ещё с 1960-х, а далее — театр на Таганке, один из символов позднесоветского культурного ландшафта. В таких декорациях разговор об алкоголе неожиданно превращается в разговор о времени, о привычках, о быте — о том, как на самом деле жила страна. Но главное — экскурсия устроена как чередование историй и дегустаций. Маршрут включает несколько колоритных заведений, стилизованных под советский вайб: где-то можно попробовать фирменные настойки, где-то — услышать байки о том, что пили рабочие, студенты или интеллигенция в разные десятилетия. И, честно говоря, возможность присесть, отдохнуть и перевести дух во время двухчасовой прогулки делает опыт только приятнее. Отдельно отмечу подготовку команды: видно, что материал собирался тщательно, а то, что экскурсоводов двое, создаёт интересный эффект двойной оптики — две интонации, два взгляда на историю, два темпа рассказа. Слушать их действительно увлекательно. Если обычные барные прогулки вам наскучили, то это — отличный вариант вечернего досуга: чуть истории, чуть социологии, чуть дегустации и много живого интереса к советскому прошлому. Но, разумеется, напомню очевидное: чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью. Занимайтесь спортом, читайте книги и ходите на экскурсии.

+6

Советские плакаты по технике безопасности порой выглядят так, будто это не инструкции для рабочих, а постеры к хоррору в духе «Поворота не туда». Страшные теневые силуэты станков, руки, попавшие в шестерни, молоты, замахивающиеся будто с намерением — кажется, ещё чуть-чуть, и за каждым углом начнёт шептать оператору какой-нибудь злой дух промышленности. Любопытно, как этот визуальный язык контрастирует с раннесоветской идеей «вещей-товарищей». В 1920-е годы художники авангарда всерьёз пытались переосмыслить отношения человека с предметным миром. Александр Родченко писал Варваре Степановой из Парижа: «Свет с Востока — это не только освобождение трудящихся. Свет с Востока — это новое отношение к человеку, к женщине и к вещам. Наши вещи в наших руках должны быть равными, товарищами, а не чёрными и мрачными рабами, как здесь». Но если посмотреть на плакаты, становится ясно: что-то в этом проекте пошло не так. Вещи-товарищи превратились в вещи-вредителей. Машины словно обретают злую волю и поджидают момента нанести удар; каждый станок — потенциальная ловушка, каждый инструмент — источник скрытой угрозы. Эти изображения рассказывают не только о технике безопасности, но и о внутреннем напряжении индустриальной эпохи: между обещанной гармонией человека и машины и реальностью, где механизация несла не освобождение, а риск, травму и постоянную необходимость быть настороже. Советский модернизм мечтал о дружбе с вещами. Плакатная реальность отвечала куда мрачнее: не зевай — иначе товарищ станок быстро покажет, кто здесь главный.

Я большой любитель авангарда и каталогов выставок, но даже у меня рука не поднимается оформить заказ на эти издания. Радует факт, что где-то есть люди, которые готовы к таким тратам PS. А я думал, что после Азбуки вкуса ценами меня не удивить, но нет, вот она великая сила искусства

Решил завести рубрику #непрошеные_советы и немного рассказать о том, как, на мой взгляд, функционирует научная работа — по крайней мере в тех уголках академии, которые мне знакомы. Тут неизбежны уточнения: я понимаю прежде всего российский академический ландшафт, лучше чувствую гуманитарные дисциплины, а всего надёжнее — историческую науку про модерный период. Естественники, археологи или филологи живут в иных исследовательских биографиях. Но есть один ритуальный элемент, который мы встречаем в каждой ВКР, диссертации и даже в студенческом реферате. Это пресловутая актуальность. Почему ваша работа вообще нужна? Ответов на этот вопрос существует несколько, и все они по-своему забавны, по-своему проблематичны и по-своему показательны. Первый вариант — самый распространённый и самый слабый: «Тему до меня не изучали». В рамках отечественной научной традиции это подаётся как доблесть: будто есть большая и пыльная коробка под названием «наука», и мы её честно заполняем фактами. Но если подумать трезво, отсутствие исследования — это не всегда пробел, который ждёт героя, а зачастую вполне внятная подсказка: тема может просто никому не быть нужна. Научное молчание — это не только приглашение, но порой и предупреждение. И тратить силы на то, что не актуально ни для кого, кроме автора, — довольно странный выбор. Второй вариант выглядит теплее: «Эта тема важна лично для меня». Так пишут школьники на конкурсах и заслуженные академики на пенсии — спектр тут широк. Формально в российской академии это почти дурной тон: надо скрывать своё «я», писать безлично и стыдливо, будто исследование возникло само собой. Но западная наука давно признала субъективность ресурсом: изучать свой опыт — не грех, а метод. У нас до такой откровенности формальные работы не скоро дойдут, но жанр «лирической историографии» уже тихо обживает антресоли гуманитарной литературы. Третий вариант — эффектный, но скользкий: «Моя тема важна, потому что отвечает на значимый общественный вопрос». Звучит убедительно, почти как TED Talk: исследую эпидемию тифа — чтобы понимать постковидный мир; изучаю советскую кибернетику — чтобы разобраться в судьбе искусственного интеллекта. Но иногда это превращается в натягивание совы на геополитический глобус. Не каждое прошлое пригодно для объяснения настоящего, а применение рецептов 100-летней давности к XXI веку нередко напрягает сильнее, чем помогает — примерно как попытка лечить Wi-Fi керосином. Четвёртый вариант — самый трудный и, на мой взгляд, самый честный: вписать свою работу в большую научную дискуссию. То есть показать, что ваша тема важна не сама по себе, а как часть разговора, который ведётся уже давно, независимо от вашего участия. Тогда актуальность рождается не из личных предпочтений и не из количества новых документов, а из того, что вы — один из голосов в сложном и многослойном диалоге. И читатель видит смысл работы не потому, что вы нашли бумажку в архиве, а потому что эта бумажка позволяет по-новому взглянуть на теорию, подход, концепцию или исторический сюжет. Невозможно быть умным — тем более востребованным — учёным на необитаемом острове. Можно сколько угодно изобретать теории, вытачивать концепции и бережно переписывать архивные документы, но актуальность возникает только в тот момент, когда появляется Другой — читатель, коллега, оппонент, тот, кто способен услышать, признать и включить вашу мысль в свой собственный интеллектуальный ландшафт.

Помимо презентации НЛО на книжной ярмарке удалось встретить Алексея Иванова и Михаила Елизарова — двух авторов, которые активно работают с прошлым, но делают это совершенно по-разному. Иванов свободно перемещается по столетиям: XV, XVII, XVIII века — всё ему по плечу. Его новый роман «Невьянская башня» погружает читателя в уральские реалии XVIII века и в тайны Демидовых. Это такое историческое фэнтези, в котором документ и вымысел переплетены так, что у читателя нет особого желания их разбирать по отдельности. Елизаров же — совсем другой случай. Он неизменно возвращается к советскому опыту. Как он сам говорит, его детство пришлось на поздний СССР, и потому это единственная мифология, доступная ему изнутри. В новом романе «Юдоль» действие разворачивается на закате социализма, но угрозы героям исходят вовсе не от дефицита колбасы или межэтнических трений. Реальность начинает буквально расползаться под давлением адских сил. По атмосфере это отчасти напоминает Мамлеева: пространство привычных советских городов вдруг оказывается населено людьми, которых беспокоят не очереди и мебельные стенки, а вопросы об устройстве запредельного. Именно этот сдвиг оптики — от быта к метафизике — и делает роман особенно интересным. Так что было любопытно не только прочитать «Юдоль», но и послушать самого автора

Культурное воскресенье По приглашению издательство НЛО провел встречу с Сергеем Канунниковым и поговорили про его книгу «Хочу машину!»

Приятный сюрприз — анонсирован выход новой книги Игоря Нарского о повседневной жизни на Урале в годы гражданской войны. Разумеется, интрига в вопросе о новизне книги по сравнению с интеллектуальным блокбастером Нарского "Жизнь в катастрофе", вышедшем аж в 2001 году, и давно ставшим библиографической редкостью. Если судить по описанию, новая книга более краткая и доступная для рядового читателя, и в такой роли может составить конкуренцию книгам из серии НЛО "Что такое Россия", которые, на мой скромный взгляд, зачастую избыточно упрощают проблемы. Увы, заглавие "Посреди гражданской..." — не цепляет так, как цепляла "жизнь в катастрофе". Впрочем, уверен, содержательно книга очень интересна, очень ждем!

Расскажу сегодня не столько про саму советскую историю, сколько про внутреннюю кухню её изучения — то, что обычно остаётся «за кадром» академических проектов. В этом году мы с коллегами делали совместный проект и по его итогам готовили спецномер одного уважаемого журнала. Я написал статью в соавторстве с американским профессором. Когда черновик был готов, я отправил его знакомому коллеге — просто чтобы получить взгляд со стороны. Через некоторое время он написал мне примерно следующее: В статье не так много новых фактов, в основном она написана на материалах прошлых лет. Новизну статье придаёт концептуализация. В моей картине мира: знакомые факты + хитрая концептуализация — это скорее западный подход к написанию статей. Его слова заставила меня крепко задуматься о разных академических стилях письма — и о том, чему мы на самом деле учим студентов и аспирантов. И правда: что в историческом исследовании важнее — новые факты или их интерпретация? Если воспользоваться политэкономической метафорой, то факты — архивы, документы, мемуары — это базис, а теория и интерпретация — надстройка. Можно, конечно, заниматься надстройкой без базиса, но тогда мы быстро оказываемся в сфере философии истории. Обратная крайность — тексты, которые представляют собой почти дословный пересказ источников. И честно говоря, в эпоху больших языковых моделей это уже не то, что отличает исследователя: алгоритм скоро справится с такой задачей не хуже человека, надо только научить заказывать дела и крутить ручку микрофильма. Как известно лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. И поэтому идеальный вариант — когда исследователь совмещает оба уровня: приносит новые данные и предлагает концептуальную рамку, которая позволяет увидеть старый материал по-новому. Но реальность академического мира часто заставляет выбирать акценты. Отсюда возникает педагогический вопрос: чему мы должны учить молодых исследователей — копать или мыслить? На мой взгляд, главным мастерством историка всё же остаётся способность формулировать оригинальную интерпретацию, показывать, зачем вообще проводится исследование и как оно меняет наше понимание предмета. Без фактической базы это невозможно, но и факты без интерпретации — не наука, а каталог. Архив учит терпению, теория — дерзости. Хорошему историку нужны оба: иначе либо копаешь без смысла, либо рассуждаешь без тормозов.

Подписчик Олег Василенко прислал фрагменты советских газет в которых публиковали информацию о приговорах по этим событиям