Teatralka_narkomanka

Слова Ващилина пепед открытием выставки

Удивительно, как так получилось - хожу-хожу в театру, а, кажется, ни одной версии «Дней Турбиных» не видела (если не считать, что «Театральный роман» Габриа - отчасти компиляция с «Белой гвардией»). Постановок не видела, а на открытие выставки «Булгаков. Зимний путь» сходила (в музее Станиславского, в доме, в котором частично происходит действие «Театрального романа»: «Я вошёл в переднюю, где пахло лаком и старыми коврами»). Отношения у Булгакова с МХТ были долгими и весьма непростыми, но на выставке в основном про разные постановки «Дней Турбиных» - 1926, 1968, 1982, 2004 гг.: и фотографии актеров, и эскизы костюмов, и атмосферно стилизованное пространство несмотря на свою предельную камерность. Посетитель идет по деревянному настилу и как будто по заснеженному пространству, а вокруг чуть ли не главные символы, которые ассоциируются с булгаковской зимой - такие контрастные символы домашнего предпраздничного уюта и того ужаса, который происходит внутри (елка, тот самый абажур из «Белой гвардии», а вокруг - военные шинели, припорошенные снегом). Как на открытии выставки сказал скульптор Потоцкий (на выставке есть его скульптура Булгакова, а когда-то он сделал композицию «Мастер и Маргарита»), - «мы не просто все вышли из «Дней Турбиных», мы ещё и проходим эти «Дни Турбиных».

«Коби Брайант» (реж. П. Незлученко, г. Чайковский, гастроли в Москве) А вчера показали спектакль победитель Фестиваля Театров малых городов - «Коби Брайант» Петра Незлученко (привезен из города Чайковский). Надо сказать, что весь час спектакля (благо он короткий) я несколько недоумевала относительно двух вещей - почему именно он победил и что за ним стоит пьеса Алексея Житковского (не знала бы, что спектакль имеет драматургическую основу, подумала бы, что это неумелая компиляция отдельных эпизодов, сделанная самим режиссером). Американский баскетболист, очевидно, тут не при чем - просто его именем называл себя главный герой, Виталя, парень с ДЦП (играет его, кстати, не профессиональный актер, а человек, у которого в реальности есть этот диагноз). Парень, увлеченный баскетболом (он то и время, как спортивный комментатор, читает репортажи с далеких Американских матчей - это почти что символ свободы, которая где-то там существует как мечта). Рубеж тысячелетий, Россия на сломе эпох - переход от Ельцинского новогоднего «я устал, я ухожу» (мама Витали, услышав эту речь, начинает орать, ругаться - в порыве эмоционального впечатления даже бьет маску об пол - эти маски, как говорящие головы, стоят на сцене на высоких палках) к Путинскому «мочить в сортире». Все эти новости (и про Чеченскую войну, в частности) мелькают в общем информационном потоке наравне с песнями Иванушки International, с компьютерными играми с очень узнаваемой графикой 90ых, с кислотными клипами тех времен. И прочие знаки времени, которые не складываются в единый рассказ, а превращаются в набор воспоминаний, которые к тому же меня не особо и тронули. И думаю, что дело тут не только в поколенческой разнице (хотя, надо сказать, что спектакли про 90ые мне уже слегка надоели - стояла бы еще за ними рефлексия о том, что с нами сейчас происходит, но большинство из них превращаются просто в набор знаков того времени), а в том, что это тот случай, когда профессионализм (актеры все очень хорошие, вопросов никаких) убил живую интонацию. Я сидела и жалела, что не пошла на днях на «Квадрат» Крестьянкина, решив, что и так летом видела, - там как раз вышел живой личный разговор про 90ые, а не просто набор штампов и узнаваемых символов той эпохи. Насколько там музыка задавала драйв, настолько здесь она превращала действие почти что в какой-то мюзикл (огромная часть текста читается как рэп, в котором, правда, механического намного больше, чем живой свободы). И попытка поговорить про судьбу, про смену времен, кажется, в основном осталась в одном образе - сидящие на авансцене три женщины как мойры наматывают, правда, не нити судьбы, а магнитофонные пленки (тоже символ того времени). Проблема в том, что если хотеть говорить про свободу, то надо, как минимум, иметь ее внутри, а не ставить очередной гладкий, четко выверенный спектакль - без внятной драматургической истории, без особых эмоций. А когда эмоций нет весь спектакль, то и финал кажется дешевым заигрыванием с залом - «заплыв» в зал за свободой (руки, конечно, мы актерам давали, чтобы они прошли по подлокотникам в конец партера, но что-то умиления это не вызвало совсем). PS рубрика «подслушано в гардеробе»: женщина своей подруге объясняла, что Житковский - это не Жидковский))

«Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» (реж. Ван Шэнь, театр «Мастеровые», Набережные Челны, гастроли в Москве) На авансцене к деревяшкам (главный элемент оформления сцены, даже обрамленной ими) прикрепляют ватман - на котором рисуют круг, голубые пятна внутри, домики и идущих человечков по контуру этого круга. Выходит по-детски наивное изображение планеты - которую тут же замалюют красной краской. Этой очень ясной метафорой почти заканчивается спектакль Ван Шеня «Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», привезенный в Москву из Набережных Челнов после получения гран-при на Фестивале театров малых городов. И именно этот образ хоть и появляется перед самым финалом, но дает ключ к пониманию - Ван Шень из частной истории Гоголя про двух поссорившихся соседей сделал историю про всеобщую вражду, где все воюют со всеми, где над сценой висят солдатские сапоги, видимо, погибших уже людей… и в этом контексте название цикла Гоголя «Миргород» приобретает несколько иной смысл. Мира здесь явно нет, вернее, есть только в мечтах: последняя сцена - после польской песни из фильма «Холодная война» все герои выходят на сцену и начинают по-дружески играть в футбол, но это мирное занятие лишь в мечтах… Впрочем, начинается спектакль очень легко. Почти что с балаганной эстетикой, казалось бы, далёкой от актуальных проблем - где много иронии, много театральности (очевидно, заметно, что Шень - ученик Бутусова, но это тот случай, когда, по-моему, это не эпигонство, чего я боялась немного, идя на этот спектакль, а осмысленная самостоятельная работа). Иван Иванович и Иван Никифорович - противоположные типажи. Один - суетливый, активный, что-то предпринимающий все время. Второй - вальяжный мужчина, парящий ноги в деревянных банных ведрах, а потом, укрывшись салфетками со всех сторон, вкушающий дыню (вырезая куски прямо из целиковой дыни). Ироничные образы. А бесконечное количество междометий, охов и отдельных, ничего не значащих словечек, разговоров ни о чем, только усиливает иронию. Но во втором действии в эту эстетику стилизации начинает вклиниваться совсем другое. Сначала вдруг два героя, которые до этого казались просто рассказчиками (театрально сидящими по бокам сцены), начинают кидать карты и цитировать самых разных авторов (от Пушкина до Лао Цзы, от Шекспира до Хрущева) про месть, про возмездие. (Герои эти, одетые в черное и белое, - почти как Добро и Зло). Потом - сцена суда между Иваном Ивановичем и Иваном Никифоровичем: тоже пародийная, но с внезапным выходом в зал (свет в зале загорается, речи обращены к нам, зрителям, напрямую): так-то этот прием я не очень люблю, но здесь это заставляет зрителя переключиться из отстраненного комфортного просмотра якобы далёкой от нас, почти фольклорной, истории и вовлечься в этот разговор. Ещё одна кульминация второй части - встреча Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича после ссоры и попытка соседей их примирить (сцена, по-моему, некоторая отсылка к сцене пира в «Макбет. Кино» Бутусова, тем более, что там про возмездие и попытки жить после тоже была речь). Главный по попыткам примирения сосед как дирижёр пытается управлять этим процессом. Дирижёр или режиссёр, потому что эта сцена фактически становится театром в театре - актеры вдруг «снимают» с себя маски героев и начинают шутить друг с другом «опять ты забыл текст - мы же в Москве, мы в театре Наций». Но это не просто ради шутки - из этого вырастает мотив, можно ли все поменять, переиграть, чтобы ссоры не было. Сцена примирения играется три раза, но итог один - грубое слово снова и снова произносится, изменить «сценарий» не вышло. Война так и продолжится… и лишь в мечтах - все радостно и дружелюбно будут играть в мячик.

Пока ждём премьеру Кобелева в МХТ (11 декабря он выпускает там «Протасова» с Филиппом Янковским и Андреем Максимовым), можно сходить на встречу с ним - 19 ноября в лектории «Прямая речь» (билеты тут) Сейчас у зрителя есть огромный запрос на честность, искренность, на что-то подлинное. Поэтому не угасает интерес к русской классике, и в традиционном прочтении, и в смелой современной оптике. В конечном счете человек приходит в театр, чтобы найти ответы на свои внутренние вопросы. Поэтому, когда вокруг столько информации, когда теряются ориентиры, точки опоры, театр должен быть местом, где не врут, где возможен честный разговор

«Академия смеха» (реж. А. Золотовицкий, Очередной театр) Актуальная и в то же самое время комедийная пьеса про цензуру в Японии 40ых гг. по очевидным (даже слишком) причинам стала популярна последние годы - я видела, как минимум, два ее варианта в разных театрах (Бычкова и Пшеничного в Ленсовета). И вот сегодня вышла премьера в «Очередном театре» братьев Золотовицких - Алексея. Снова это название, с замечательными актерами: цензора сыграл Лысенков, а драматурга, пытающегося переписать свою комедийную пьесу так, чтобы получить разрешение на ее постановку, - Зомерфельд. Обычно я люблю в театре сравнивать разные версии одного и того же текста, но эта пьеса - уникальный пример того, что она, с одной стороны, интересная, яркая, актуальная (все еще, к сожалению), но, с другой, - заложенные в ней смыслы настолько очевидны, это настолько крепко скроенный текст, что едва ли в него можно привнести что-то новое. Если есть два хороших актера, то пьесу особо ни улучшишь, ни ухудшить. Лысенков и Зомерфельд сыграли очень хорошо, но если вы уже знакомы с «Академией пьеса» (по другим спектаклям или по фильму, например), то, по-моему, с большой долей вероятности будет скучно. Потому что спектакль вышел, скорее, актерским нежели режиссерским. Хоть и роли вышли яркими. И благодаря Лысенкову в тексте больше подчеркнулась именно комическая составляющая: его цензор - застегнутый на все пуговицы (буквально) чиновник, назначенный внезапно на должность цензора, очень идейный, считающий, что смеяться не время (да и вообще необязательно), любой поток фантазии прерывающий дотошными скрупулезными вопросами (как будто речь идет не про искусство, а про допрос следователя, которому важно узнать досконально все частности произошедшего). И при этом не страшный, а смешной - своей напыщенностью. И парадокс в том, что именно такой человек, который, казалось, может только убить искусство, наоборот, - помогает драматургу сделать пьесу ещё смешнее, ещё более талантливой. До такой степени, что получается почти что творческий дуэт (цензор ближе к финалу гордо-смешно скажет «наша пьеса»), хоть они - полная противоположность. Драматург - свободный расскованный парень в куртке, в шапочке (это на фоне застегнутого наглухо цензора). Впрочем, и цензор, наверное, о чем-то мечтает. Упомянутая вскользь в пьесе история о том, что к нему прилетел раненный дрозд, и он теперь его выхаживает, вырастает из отдельной детали в более полноценный образ. За столом - окно, за которым идет анимация с милыми домами, плывущими над ними облачками, но периодически там появляются странные птички. А иногда свет приглушается, действие как будто замирает - эти птицы занимают мысли героя, а не вся эта идеологическая ерунда с нелепыми правками пьесы. В какой-то момент так увлекается этими мыслями - что сам начинает есть из кармана выданное ему цензором просо как птица. В отличии от варианта Пшеничного (в Ленсовета) у Золотовицкого «Академия смеха» вышла именно что более смешной нежели страшной. В актуальности темы сомнений нет, и в конце, когда цензор драматургу, которому пришла повестка на войну, вдруг так человечно говорит «только возвращайтесь живым», внутри что-то по понятным причинам екает, но смешного в этой версии явно больше, что актеры очень талантливо отыгрывали, но никакой режиссерской концепции, нашедшей что-то новое в этом тексте особо нет.

Самой не верится, но сегодня сравнялось количество виденных мной спектаклей Крымова в Москве и за пределами нашей родины… 6:6 Как так вышло? - просто поздно его для себя открыла, а потом еще долго не принимала его театр, а сейчас вот открываю новые для себя страны благодаря поездкам на его премьеры. (Про Bloody Mary напишу, но через несколько дней, а то пока у меня запланировано много экскурсий по Азербайджану) PS: от вынесенных на сцену после корзин с цветами было смешно, учитывая, что в предпоследней сцене спектакля Мария Стюарт / Евгения Додина, взойдя якобы на эшафот, скинула с него цветы, сказав, что это пошлость

Когда-то в этот день у Соловецкого камня было «Возвращение имен». Я туда ездила очень много лет, со своей старшей школы. С каждым годом очередь к микрофону, чтобы прочесть имена расстрелянных, становилась все больше и больше, растягиваясь на несколько часов стояния. И это была лучшая очередь из возможных. Теперь - прочитать имена вслух там невозможно, но можно приехать туда с цветами и, например, с бумажками с именами

«Тихий Дон» (реж. Моу Сень, Абулкатинов, театр Наций) Полтора года без премьер на большой сцене - и вот вышел «Тихий Дон». В постановке Моу Сеня и Абулкатинова. Как два режиссера работали вместе, я без понятия, хотя интуитивно есть подозрение, что китаец в этом принимал не столь активное участие. Безусловно, очень масштабный проект театра Наций. В процессе репетиций они огромной командой ездили в станицу Вёшенскую - где жил Шолохов и где, собственно, происходят события его романа. Никаких, правда, природных красот Дона на сцене нет - на заднике постоянно проецируются какие-то пейзажи. Но мало того, что все они черно-белые, так ещё и очень гнетущие - низкое давящее небо, устрашающие тучи, серые унылые поля, летящие черные птицы. И черный круг, надвигающийся на солнце в финале, - в сцене смерти Аксиньи. Гамма спектакля черно-белая, но, как это частенько бывает, значит, акценты должны быть красными - и где-то они почти что издевательски-ироничные (пришла советская власть - тот самый экран-задник застит алый «партийный» занавес, который, правда, потом упадет частично, а в какой-то момент окончательно, придавив собою очередного убитого), где-то кровавые (иногда смерть решена совсем театрально - звук выстрела, например, и пластические конвульсии убитого, повторяемые преувеличенно и несколько раз; иногда цветом - внезапно появляющееся красное пятно где-то на теле). Впрочем, некоторый сарказм и ужас соседствуют друг с другом - в конце второго акта показно-бравурный и этим устрашающий танец под красноармейскую песню с выставленной залихватски над головой окровавленной ладонью (по-моему, самая эмоциональная сцена). Впрочем, страсть (не внешняя, а внутренне наполненная, - которой у Шолохова очень много) как раз была не очень убедительной: они создали атмосферу времени, которое все сметает на своем пути, но от казаков у этих героев осталось мало что кроме говора и обозначенной одежды. Не вышло там той силы, которая живет на полную катушку - что в любви, что в войне. Чуть ли не главная особенность спектакля, - стилизация речи под специфический региональный говор с фрикативными «г», со смягченными окончаниями глаголов, с простонародными словечками и интонациями. Сделано это мастерски (до такой степени убедительно, что первое время приходилось даже напрягаться, чтобы этот акцент понимать). С одной стороны, это уместно для текста Шолохова, но, с другой, - по-моему, это выглядит слишком театрально, да и только усиливает дистанцию между рассказываемым сюжетом и зрителем. При том, что я люблю этот роман, при том, что я верю, что он может звучать актуально сегодня, но весь спектакль смотрела с абсолютно холодными эмоциями и с главным вопросом «зачем нам эта огромная сага сегодня?». Это театр, который, скорее, не про режиссерский замысел и концепцию, а про очень профессиональную инсценировку романа (хоть и, надо отдать должное, что на уровне текста она сделана качественно - сокращен роман весьма ловко без часто неизбежных при приборе с таким огромным тестом несостыковок). Наверное, в процессе даже можно получить удовольствие от того, как это сделано, от отдельных образов (пластически и музыкально все очень продумано), от актерской игры (каст очень крутой, многих, правда, тяжело узнать из-за грима и этого специфического говора), но когда нет (как по мне) единого смыслового посыла, когда не складывается эмоциональный контакт с происходящим на сцене, возникает неминуемая скука у зрителя.

А сегодня Виктюку было бы 90 лет. Пусть в качестве поздравления Роману Григорьевичу будет этот замечательный оммаж его «Служанкам» из вчерашнего спектакля (запись не вчера делала, а в Питере полтора года назад)

Криво записанные (я сидела напротив, но зато объятия достались), но важные слова Крестьянкина

Тот самый «Тот самый спектакль». Такой свободный и настоящий театр дает то ощущение кислорода, которого сейчас так мучительно не хватает снаружи. Отзыв я уже писала (видела его в Питере аж полтора года назад - и за это время, кажется, многим успела прожужжать уши про него), а сегодня просто бесконечная любовь и благодарность и Крестьянкину, и тем, кто спектакль привез в Москву. И не удивляетесь, что я, обычно более сдержанная в своих эмоциях, пишу так - мне сегодня был очень нужен такой театр, потому что вчера на очередной московской премьере меня все четыре часа обуревали мысли «может мне просто надоел театр, если я сижу и не испытываю никаких эмоций вообще, а лишь задаюсь вопросом, зачем я трачу время?». Нет, не разлюбила)) так вот надышишься немного и опять заныриваешь в наше болото, но с некоторым запасом кислорода… И почему-то уверена, что примерно каждому сидящему сегодня в зале очень хотелось верить, что семена ещё прорастут, что все еще будет (зря что ли фонарики мы в зале зажигали!). Дождаться бы и «не сгинуть в этой траве». Спасибо!

В общении с друзьями упомянула тут, что надо бы сходить на «Тот самый спектакль» Крестьянкина, который привозят на днях в Москву (из Питера, под другим названием - очень улыбаюсь от такого способа обойти цензуру). И безумно удивилась, увидев, что на 27 октября ещё есть билеты - очень рекомендую (мой текст)

«Питер Пэн. Теперь взрослые - это мы…» (реж. В. Реннер, Кстати театр) Оказалась я тут на днях в баре. И не с целью выпить, как можно было бы подумать, а на спектакле (хотя и выпить тоже вышло - коктейль перед началом, смысл названия которого, - «Воспоминание о Дэйзи», - стал понятен во время). «Кстати театр» выпустил премьеру - «Питер Пэн. Теперь взрослые - это мы…». И играется он в «Баре воспоминаний» - очень атмосферном месте, сочетающемся эстетически с темой спектакля. Входишь и попадаешь в какое-то почти заколдованное пространство - вход куда через шкаф, за которым открывается очень стильный хаотичный «беспорядок»: как осколки воспоминаний на стенах висят самые разнообразные предметы - от детского трехколёсного велосипеда до ретро фотографий, от каких-то записок до зеркал и рам. А дальше, когда все погрузились в атмосферу, начинается моноспектакль (В. Реннер). Сначала, кажется, что это монолог наивно трогательного ребёнка: который не хочет взрослеть (после фразы мамы «очень жаль что ты навсегда не останешься таким»), который смотрит на мир так открыто, как, наверное, умеют только дети, который испытывает какие-то свои первые чувства (девочка, увиденная им в окне - та самая Дэззи, чьим именем назван коктейль, выпитый мной перед началом). Но всё-таки это не монолог ребёнка, это монолог взрослого с воспоминаниями о том времени, с рефлексией о том, что поменялось, с попытками вернуться в то ощущение, когда все еще впереди, когда ещё не случилось первых потерь. Одна из частей этого монолога - обращение к залу с предложением вспомнить что-то важное, когда оно случилось в первый раз. Первое несбывшееся желание, первые слезы мамы, случайно услышанные, первый поцелуй… и дальше, думаю, каждый в зале к этому списку прибавил что-то свое… и эти воспоминания о чем-то первом заведомо не про счастье, а про то самое взросление - больше это впервые не случится. Ближе к финалу это все более грустный текст (хоть и не без детской наивности и иронии), в котором постоянно есть ощущение уходящего времени (слово, которое повторяется рефреном - тик-так). И монолог из воспоминаний ребёнка, который не хочет взрослеть, переходит в монолог взрослого, который не хочет взрослеть. И это совсем уже другое желание… намного более грустное… Наверное, интонация спектакля слишком наивная для меня. Вернее даже сказать так - лично мне не очень близко такое сентиментальное отношение к детству как ко времени, где все очень тепло, радостно, как ко времени, куда безоговорочно хочется вернуться. Хотя сцена, где описывается кладбище - метафорическое кладбище - детских несбывшихся мечт (кому хотелось домик для куклы, кому велосипед, кому что…), грустно-сентиментальная, поэтому спектакль вышел атмосферным - где-то трогательным, где-то грустным, где-то ироничным - мне кажется, во многом отражающим внутреннее состояние зрителя. PS: для любящих спонтанно собраться в театр - следующий показ будет прямо завтра (22.10, билеты тут)

Желаю самой себе на день рождения, чтобы театра, описанного выше, было меньше, а больше осмысленного, умного, свободного, про который хочется думать, писать и делиться им с близкими людьми. Все остальные пожелания самой себе, более важные, не касаются театра, но это не по тематике этого блога)

«Опера нищих» (реж. Е. Писарев, Пушкинский театр) Спектакль начинается с титров про Таирова, который почти век назад поставил «Оперу нищих» - мало того, что первым в СССр, так ещё и всего через год после премьеры Брехта и Вайля в Германии. Я теоретически понимаю, что эта пьеса Брехта тогда была актуальна по теме и очень революционна по форме, но смысл воспроизводить эту эстетику сегодня - понимаю хуже. И в этом главный диссонанс и мое недоумение: зачем сегодня брать когда-то очень новаторский текст с громким социальным посылом и так его «причесывать», что получился не социальный театр, в котором есть место заявлениям, а гладкий комфортный для публики сюжет, просто очередной качественный мюзикл (не без самоиронии, тоже очень аккуратной, над этим жанром). Понятно, что я не целевая аудитория, что Писарев, скорее, работает на публику, пришедшую приятно провести время и посмотреть на знаменитых актеров. Посмотреть есть на что - сделано это все с размахом, очень качественно и профессионально. Но так аккуратно. Начиная с декорации (если трущобы, то кирпичные стены, но такие ровные, вымеренные, симметричные, что, скорее, помпезно выглядящие, чем по-нищему), заканчивая образами (те же проститутки больше похожи на элегантно-эротичных женщин из дорогого будуара, чем на дешёвых девок - честно говоря, я от Урсуляк ожидала намного более яркой роли, уже она-то точно может). И да, я понимаю, что это осознанный прием - игра в слегка ретро стилистику, игра в театральность (с нарочито преувеличенными жестами, с нищими, больше похожими на умелых актеров, изображающих нищих - отчасти у Брехта так оно и есть, но у Писарева это вышло не социальной историей про наживающихся на нищете, а способом показать публике, как актеры в секунду могут «перевоплотиться» в калек - просто очередной театральный «аттракцион» для развлечения публики). Это выверенная профессиональность, в которой все слишком сдержанно ровно (и шутки нейтральные, и образы, не задевающие зрителя - а ведь в том же «Кабаре» в театре Наций Писарев сделал атмосферу грязного разврата на сцене, даже больше, чем в фильме-первоисточнике) - это и убивает социальный посыл пьесы, и делает ее не очень последовательной. Мне вот прямо было очень тяжело поверить, что такая милая Полли Пичем (Кононова) побежит сломя голову за бандитом Мэкки-Ножом (Матвеев - его возвращение в театр после очень долгого перерыва). Ну не будут такие правильные девочки залихватски стрелять из пистолета, подпевая мужу солдатскую бравую песню - поэтому и выглядит это очередной театральной сценой с синхронной пластикой, четко (даже слишком) поставленной, а не чем-то отчаянным, эмоциональным. Говоря про актерские работы, я получила очень большое удовольствие от вроде как второстепенных героев - родителей той самой Полли (Матросов и Лебедева). Они вот как раз по-настоящему характерные - не осторожничая, не стараясь удержаться на золотой середине, они выдавали очень яркий гротескный рисунок. Пародийная мамаша, брюзжащая, суетящаяся вокруг своей дочурки. И бизнесмен на нищенстве - почти как режиссёр, вдохновенно и с творческим азартом управляющий своими «нищими». Как увлекшийся режиссёр, сам им показывающий, как надо добиваться милостыни. Но в целом из Брехта вышел театр для приятно провести время - не мой это формат и жанр совсем.

Осенняя хандра что-то замедляет написание отзывов, так что пока есть силы только на анонсы Я из-за поездки, к сожалению, сама вряд ли попадаю, но уверена, что тут многие любят Толстошеву, а про ее премьеру что-то знают не все: 30-31 октября она выпускает спектакль «Толстой / Tolstoy» (на Арт Платформе), в котором соединены истории двух известных толстовских героинь - Карениной (Мария Погреьничко) и Кати Масловой (Екатерина Кирчак). Такой вот диалог между героинями из разных романов, диалог в попытке придумать, могли ли эти истории кончится иначе

⬇️ Такая театральная форма отсылает то ли к кабаре (почти брехтовскому, где есть прямой выход к зрителю - когда, например, полицай сдвигает сидящего в первом ряду человека, садится на его место, а того куда-то уводят…; где есть даже шуточки, отсылающие к сегодняшнему дню - например, вставленная фраза «театр для всех национальностей», которая так-то является как раз лозунгом Шалома), то ли в еврейскую традицию - пуримшпилей, в которых серьезные сюжеты разыгрывали юмористически. В этой стилизации, конечно, есть место куклам. Они могут быть как и страшными - жутковатая красная маска у немецкого охранника (ее потом наденет еврей, которого заставили убить своих же, как символ озверения, которое неминуемо с обеих сторон) и кукла у одного из актеров (да, он по профессии кукольник, но это становится очень выразительным театральным способом показать, что происходит внутри: он из соображений безопасности говорит одно, а марионетка в его руке говорит совсем другое - то, за что в гетто наверняка могут убить; такое вот раздвоение сознания). И эта кукла - единственное, что уцелеет - в финале она еле-еле приподнимется над обломками разрушенной сцены/гетто.

«Гетто» (реж. В. Киммельман, театр Шалом) «Кладбище - не место для театра». Или всё-таки место, потому что иногда реальность столь ужасна, что театр становится единственным способом отвлечься от реальности, в которой живешь, постоянно ожидая смерть, и сохранить в себе хоть что-то человеческое. Премьера Владимира Киммельмана в Шаломе - «Гетто». Про гетто в Вильнюсе, про попытки, пусть и сомнительными договорами с нацистами, но сберечь хоть кого-то - десятки тысяч уже убиты, в сентябре 1943 г. гетто будет окончательно уничтожено, но пока в надежде дождаться освобождения живущие там пытаются бороться, хоть иногда и путем сомнительных договоров. Договоров, которых не дай бог когда-то заключать - согласиться убить своими же руками своих же, но торговаться, чтобы не 2000 человек, а 800 человек. Или рассуждения, кому дать инсулин (которого осталось совсем мало, да и тот тайком от немцев куплен) - тяжело больным или молодым людям; тем, кому нужна больше доза (то есть на меньшее число месяцев хватит), или тем, кому нужна больше (то есть там, у кого есть шанс дожить до освобождения). И бесконечное число таких решений, совершаемых каждый день. В этом выборе есть одновременно и цинизм, и отвращение, и невыносимость, но и уважение - может хоть кто-то спасется в этих нечеловеческих условиях. Самый противоречивый персонаж - начальник полиции, Генс, который иногда хладнокровно (внешне) принимает очень жёсткие решения, но именно таким образом спасает отдельных людей. Да, на его руках кровь тысяч, но и благодаря ему же - у кого-то появился шанс. И театр, организованный в гетто, становится не только психологическим спасением: если есть театр, то в нем работают люди - если эти люди работают, то они не признаются бесполезными, то есть возможно не будут увезены в лагерь. И даже, если приходится унижаться (петь перед немцами их же песни - перед людьми, которые убивали и будут убивать), то в этом есть отчаянный шанс на спасение. Спектакль имеет подзаголовок «трагедия с песнями и танцами» - казалось бы, форма максимально не подходящая для такой жуткой темы. Да и я обычно со скепсисом отношусь к условной форме «кабаре», но именно она как раз и создает ощущение ужаса. Про нацизм сейчас ставят много (в том же Шаломе): эта тема, с одной стороны, страшная и актуальная, но, с другой, - настолько страшная, что часто в зрительном зале срабатывает защитная реакция (на той же недавней премьере «Магды» я себя ловила на мысли, что смотрю с абсолютно холодной головой). А здесь эта форма кабаре контрастом к происходящему создает только больше ужаса в финале - когда расстрел актеров (как месть за одну актрису, доведенную до отчаяния изнасилованием, униженную, и поэтому убежавшую к партизанам) был назван «finita la tragedia» (я человек не самый впечатлительный в театре, но последняя сцена - единственная, где появились цветовые акценты посреди серого пространства - дробь барабана вместо выстрела и пятна кровавых ладоней на серых стенах - очень страшная). Впрочем, это не самый финал - заканчивается все бесконечно длинной по меркам театрального времени сценой, в которой на заднике, бесконечно сменяя друг друга, идут названия гетто и лагерей, а на сцене даже не разбирают декорацию, а скорее, ломают. Так-то разбор декорации - прием избитый, но здесь он срабатывает как символ окончательного разрушения этого мира (ещё и чемоданы с какими-то обносками вываливают на сцену), который так пытались сохранить. И каким бы этот мир ни был ужасным (декорация - серая выгородка, в которой проделаны узкие дырки-дверцы-окна, куда герои залезают как амбарные крысы - сравнение не политкорректное, зато образ как раз очень точный, передающий жуткую атмосферу гетто, в котором на узких улицах ютятся тысячи людей, ждущих смерти ежесекундно), но даже он разрушен. ⬇️

Совпало: два дня подряд - два спектакля не только про нацизм, но и про возможность говорить в театре о такой степени жестокости и трагедии. (Отзывы, как обычно, через пару дней)