Teatralka_narkomanka

@teatralka_narkomanka95 · Russian · active

Любите ли вы театр, как люблю его я?!! Для связи со мной @nina_ts95

Subscribers 1.6K Subscribers, last 30 days: 1.6K → 1.6K +10 24h
Reach per post (ERR) 39.8%641 avg views
Posting 4.0/week last 3 days ago
Reactions per 1K views 30.4 ❤ 💔 🕊
  1. Стихотворение Андрея Родионова (жалко, не записала, как Мамлин его читает): Теперь, когда нежность над городом так ощутима, когда доброта еле слышно вам в ухо поет теперь, когда взрыв этой нежности как хиросима мой город доверчиво впитывает ее как нежен асфальт, как салфетка, как трогает сердце нежнейший панельный пастельный холодненький дом чуть-чуть он теплее, чем дом предыдущий, тот серый, а этот чуть розовый, нежность за каждым окном в чуть стоптаных туфлях приходит прекрасная нежность и мягко, почти не касаясь твоей головы погладит тебя и тебя дозировкою снежной мы нежной такою и доброй не знали Москвы вот тихо меж нами летают добрейшие птицы как мертвые мягкие руки нам машут они, все-все нам прощают и высшая нежность столицы нам ласково светят неяркие эти огни и вдруг это слово неясное - "дегенераты", услышишь его и подумаешь нежно : "что-что?" какие-то гады нам в городе этом не рады, да как можно нас не любить и, простите, за что? наверное тот автомат, что считает поездки ноль видит на карточке мятой - наверно не рад тот тихий мужчина, чьи пальцы блестят от нарезки, чей мутен от выпитой водки затравленный взгляд о, вся эта злоба от водки, от выпитой водки! от водки и пьяных и жадных до денег девиц! о, это шипение нежности в этих нечетких во тьме силуэтах отрубленных рук или птиц мы нежности этой ночной и московской солдаты мы дышим восторженным дымом и мятным огнем, еще иногда называет нас "дегенераты" печальный прохожий, мы с нежностью помним о нем

  2. edited

    ⬇️ Удава отдали, а Кузен сам становится почти этим самым удавом - он уже безумен, он уже совсем улетел в свои одинокие грезы о любви, а вокруг санитары. Кажется, слово, которое мне хочется больше всего употреблять касаемо этого спектакля - щемящая нежность. И именно стихотворение с таким названием становится, считай, кульминацией - в конце первого действия звучит «Нежность» Андрея Родионова. И именно она, нежность, делает все образы, даже весьма пародийно-клишированные (то полицейский с огромными широкими плечами, то женщина с попугаем на плече), какими-то очень трогательными. Хоть любви Кузен так и не нашел, но почему-то возникает ощущение, что она будет … или есть…

  3. edited

    «Голубчик» (реж. С. Золотовицкий, гастроли Старого дома в Москве) На обсуждении после спектакля на очень общий вопрос из зала про то, что отличает его театр, про его авторский стиль, Золотовицкий полушутя ответил: «сначала смешно, потом тоже смешно, но еще и немножко грустно». И эта формула, на самом деле, идеально описывает спектакль. И этот не самый простой переход делает не только режиссёр, но ещё и потрясающе талантливый актер - Тимофей Мамлин, который в ироничном рисунке роли, местами даже слегка гротескном, оставляет место теплу, грусти, большой любви к этому персонажу, хоть и чудику. И в режиссуре Золотовицкого ирония в каждой сцене, но она не злобная, а очень мягкая, поэтому и незаметно вдруг то переходит, то сочетается одновременно в одном и том же образе с щемящей нежностью. Как, например, в огромном сердце, которое появляется на стене ближе к финалу (не условное, а почти точная объемная физиологическая модель) - и это вообще не выглядит китчем, а наоборот трогательно, слегка сентиментально, слегка грустно. Роман Эмиля Ажара (то есть Ромена Гари) про Кузена - одинокого мужчину, который все пытается найти любовь, но настолько безуспешно, что всю «невостребованную любовь» (как ехидно говорит священник - весьма карикатурный образ человека в рясе, разглагольствующего совсем не гуманные мысли про то, как проще убивать, если не знаешь, кого именно убиваешь, и все это за обильной трапезой) отдаёт удаву Голубчику (от глагола «приголубить» - ведь его можно приласкать, о нем можно заботиться, его можно обнять, а не довольствоваться одиноким «самообхватом» - якобы йогическим упражнением, своим одиночеством больше напоминающем позу испуганного ребенка, который пытается успокоиться обнимая самого себя). Такой вот перенос - когда любовь подарить некому, можно любить удава. Правда, женщину любить тоже хочется. И как очень одинокий человек (не просто одинокий, а внутри страдающий от этого и очень надеющийся, что настоящее чувство ещё случится), он в каждой случайной невинной встрече видит намного большее. Только проехал с соседкой в лифте (часть декорации-выгородки, которая становится то окном, то кабиной лифта), уже строит планы на совместное счастливое будущее. Строит, правда, только в своей голове - сдвинуться на какую-то следующую ступень (кроме совместных поездок в лифте) он никак не может. Про себя в третьем лице он говорит «мой взгляд пел», но в слова это все так и не вышло. Мысли о любви очень красивые, многие сцены мечтаний о ней сопровождаются ироничными красными лепестками, падающими сверху - это вызывает и улыбку, и щемящее чувство одновременно. Да, отчасти китч, но тем более жалко Кузена, что ничего другого у него нет, потому как в реальности все не так благостно - когда соседка всё-таки пришла в гости, это кончилось почти что издевательством над ним (он тут внезапно сам превращается почти что в того самого удава, на которого все пялятся, показывают пальцем - не свидание, а унижение как в зоопарке). Золотовицкий придумал, что Голубчика (удава) и эту соседку будет играть одна актриса: не могу сказать, что в спектакле это сильно обыгрывается, но в любом случае важно, что две «любви» Кузена играет один человек. Две любви, но при этом в какой-то степени противоречащие друг другу - пока можно любить удава, в реальной жизни с реальным людьми можно не прикладывать усилию по сближению. Да и «не всякая женщина уживется с удавом». Нам может сколько угодно казаться наивным все то, что он придумал в своей голове, но для него реальный удар, когда он обнаруживает, что мадам Дрейфус работает по ночам проституткой. И здесь Золотовицкий придумывает то самое сердце, которое разобьется пополам - этот образ мог бы выглядеть пошлым китчем, но вызывает, скорее, грустную улыбку. Как и сцена, которую в конце заполоняют бесчисленные пальмы - уютная комната (проработаны все детали - что создает, правда, не реалистичное пространство, а как из милого мультика) становится почти что тем самым зоопарком, в который всё-таки отдают удава. ⬇️

  4. Такой вот трагифарс, а спектакль так-то страшный - завтра премьера в Шаломе, «Гетто»

  5. +1

    Несколько видео с беседы после «Голубчика» Золотовицкого (спасибо Марии за разговор)

  6. «Скасска» (реж. А. Мещеряков, гастроли Старого дома в Москве) Забывчивая я, вчера с первой же сцены вспомнила, что Мещерякова я до этого видела - конечно, «И я там был…» в театре Наций. Я очень люблю режиссеров со своими почерком, но при этом не очень люблю, когда спектакли делаются по одним и тем же лекалам. Там по сказкам Афанасьева, здесь - по текстам Хармса. Впрочем, надо сказать, что последним такая манера идет гораздо больше - и отлично подчеркивает его абсурдность, его игру с языком. Поэтому первое время я получала огромное удовольствие от спектакля: от того, как стильно это сделано, от того, как актеры органично существуют в этой эстетике, от того, как музыка, вроде как едва ли совместимая по стилю, идеально сочетается с текстом. Но с каждым следующим эпизодом (спектакль состоит фактически из отдельных сценок - отдельных миниатюр Хармса) я все больше и больше думала, что мне очень не хватает динамики, какой-то связующей линии, чтобы этюды не оставались никак не связанными друг с другом частями, хоть и каждая по отдельности блестяще сыгранными. Единственное что - в конец помещены более мрачные тексты Хармса, в которых так или иначе про смерть. А финал - героя посыпают резанной белой бумагой - то ли снег, то ли красивая театральная метафора пепла и смерти. И вдруг замолкнувшая музыка (впервые за время спектакля) и зазвучавший в темноте и тишине голос «читатель, вдумайся в эту сказку, и тебе станет не по себе». Но не уверена, что такой динамики и такого подведения к финалу достаточно для спектакля. Впрочем, спектакль вышел безусловно очень стильным и ярким. Иногда в прямом смысле этого слова: черные костюмы и такие абсурдно-клоунские цветовые акценты - то чулки, то носы, то щеки, то носки ядовито кислотных цветов. Все в одной стилистике, но при этом каждый образ по-своему выразителен: играет не так много актеров, а быстрая смена какого-то нибудь атрибута уже совсем меняет образ. Была почти что ведьма с торчащими во все стороны седыми паклями, а надеть на нее треуголку - вот уже и намек на Францию (текст про француза, который все никак выбрать не мог, где ему честь - на стул или на диван). Образы вроде как похожи, но все они существуют на очень стильном стыке разных эстетик - клоунской (цветные носы), фольклорной (почти что баба-яга или баба с топором, огромным красным, - почти что символ смерти), кукольной (увеличенные предметы - упомянутый уже топор, огромные ножницы и т. д.). К визуальным образам дополняется тщательно продуманная пластика - то кукольно-механическая, то движения как на шарнирах. Чтение текста тоже продумано почти как музыкальная партитура (и внутри самого текста, и его сочетание с постоянно звучащей музыкой - задающей ритм, а иногда своей контрастностью усиливающей абсурд). И я даже верю, что такая форма может влюбить в Хармса (я, кстати, - показатель, потому что так-то я не являюсь его любительницей, а тут прямо перечитать захотелось), но с точки зрения театра мне хочется чего-то кроме формы. И уж, как минимум, хоть какого-то драматургического развития.

  7. Фотографии Анри Картье-Брессона, которые я упомянула в отзыве (качество ужасное, но лучшее я сходу не нашла - пусть хотя бы так, чтобы было понятнее, о чем я пишу)

  8. edited

    Классная новость - очередная премьера в «Очередном театре» (на этот раз - Алексея Золотовицкого). Да еще с каким составом - «Академия смеха» с Лысенковым и Зомерфельдом! Билеты тут: 7-8 ноября 18 декабря

  9. +5

    Такая манера Хармсу очень идет, а про сам спектакль, «Скасску» Мещерякова, напишу уже завтра

  10. «Контрольные отпечатки» (реж. Д. Волкострелов, гастроли Старого Дома в Москве) Спектакль про фотографии, спектакль по фотографиям - свой марафон гастролей Новосибирского Старого Дома начала я совсем недавним спектаклем Волкострелова, «Контрольными отпечатками». От театра Волкострелова, как правило, я умею получать исключительно умозрительно-интеллеетуальное удовольствие, тем не менее каждый раз иду не без любопытства. Контрольные отпечатки (или «контролька», если на слэнге фотографов) - отпечатки всех отснятых снимков без ретуши, по которым фотограф может быстро выбрать удавшиеся и дальше уже с ними работать. В спектакле, когда объясняется смысл этого термина, говорится, что изучать именно их - самое интересное, потому как они показывают работу мысли и воображения художника. Так и спектакль Волкострелова, с одной стороны, посвящен фотографу Анри Картье-Брессону, но с другой, - интересный опыт, как зритель сам «достраивает», «домысливает» увиденные кадры. 36 снимков Картье-Брессона (я в фотографии мало что понимаю, поэтому видела их впервые - но такие они выразительные, столько в них динамики, движения, ощущения пойманного секундного момента), из которых перед спектаклем артисты случайным образом выбирают лишь 6 - остальные мы просто увидим, а про эти 6 мы услышим более подобный рассказ. Вернее, эти монологи не рассказы про конкретную фотографию в прямом смысле этого слова, а зрительская эмоция с его свободными ассоциациями. Но помимо личных очень свободно-отдаленных ассоциаций (кто-то, увидев на снимке лавочку у дома, вспоминает детство и деревню; кто-то вспоминает лето и хочет на серфинг - просто, потому что парень на снимке похож на какого-то друга, с кем можно этим заняться) ещё и дается временной контекст. И в какой-то степени за снимками, расположенными в хронологическом порядке (а Картье-Брессон прожил чрезвычайно долгую жизнь - 1908-2004) возникает история. Даже если максимально личная фотография, то Волкострелов показывает, как знание даты снимка достраивает само в нашем воображение определенные ассоциации. Например, первый снимок, который мы видели, - мужчина, перепрыгивающий через лужу. Фотограф поймал именно ту секунду, когда нога уже занесена над лужей - нам, зрителям, очевидно, что он ее не перепрыгнет, что намочит ноги, но формально мы видим момент за долл секунду до этого. Кадр фантастический, но в монологе о нем подчеркивается, что сделан он в 1932 г., относительно незадолго до начала Второй Мировой, когда мир станет совсем другим - и вот уже этот рутинный жест воспринимается нами как прыжок к другую реальность. Следующая фотка 1933 г. А если не знать, то мы, зная последующую историю Европы, легко могли бы датировать ее временными годами - дети играют посреди не разбомбленного города (как кажется), а посреди какой-то стройке. Или фотография 1947 г., которая без контекста кажется очень бытовой Ф девочка бежит куда-то мимо бедного деревенского дома. Одна деталь, которую без знания истории Орлеана и не считаешь - на земле виден мусор и в целом видна разруха, а именно в этом году случился там очень сильный ураган. То есть мы видим не прост девочку, но ещё и последствия природного бедствия. Для усиления влияния воображения на просмотр Волкострелов фотографии, про которые рассказывают, включает не сразу - на низ наводится фокус очень медленно, когда мы уже слушаем рассказ. То есть мы же «необъективны», а подготовленны. Показ снимков перемежается разыгрываемыми интервью с репортерами. И возникающими на экране главными законами-постулатами хорошей фотографии: ничего не говорить, просто быть там, чтобы не потревожить воду и т. д. Вот и фотографии Анри Картье-Брессона, замечательные сами по себе, становятся неочевидными немыми свидетельствами очень далёких лет. С точки зрения театра, как обычно и бывает у Волкострелова, - это больше про эксперимент над нашим восприятием, который интересен умозрительно, но во время просмотра может казаться несколько затянутым.

  11. Редкое очень, но тем более ценное состояние - когда попадаешь на спектакль режиссера, тебе неизвестного, а выходишь и сразу хочется про него побольше узнать и посмотреть другие спектакли. Что для меня «Жанна д’Арк» Вари Светловой в питерском Таком театре стала очень большим впечатлением, по моему отзыву, думаю понятно. И не успела я спланировать поездку на ее же «Декабристок» в Питер, как появилась информация, что их привозят в Москву (2-3 ноября - билеты тут)

  12. edited

    ⬇️ Собственно, если говорить серьезно, именно ради этого, думаю, были первые два космических абсурдных действия - чтобы на их фоне сработал минимализм. Богомолов на встрече после спектакля рассказал, что он не знал, что делать с монологом, где Ифигения просит отца не убивать ее - такой степени невозможности ситуация, что любые слова будут казаться мелодраматичными. И вот этот контраст (и формальное объяснение, почему она так отстраненно холодно произносит этот монолог с просьбой о пощаде: в первой части было о том, что Ифигения - мраморная дочь, а не настоящая, это тоже становится примером манипуляции - если она мраморная, то не так страшно убить) дает возможность произнести вдруг этот страшный текст абсолютно строго, монотонно - и это срабатывает. Впрочем, мне все равно кажется, что для контраста необязательно было устраивать первые два действия на 2 часа (от стеба, пусть и изящно написанного, устаешь в какой-то момент - второе действие, как по мне, лишнее). Поэтому спектакль больше похож на очередную интеллектуальную задачку - спровоцировать публику, выдав им в третьем действии то, что никто не ожидал. К сожалению, в этом во всем игр с формой больше чем сути, но спектакль вышел удачным. PS: нам вчера, можно сказать, досталось четвертое действие - в виде встречи-обсуждения с Богомоловым после спектакля (а он был явно в настроении, так что это было ярко - я отдельное удовольствие получала от того, как он чувствует зал, чувствует, что заходит, что - нет, и в зависимости от этого строит разговор).

  13. edited

    «Космический ветер, или Мраморная девочка» (реж. К. Богомолов, театр на Бронной) В программке в строке «авторы» Богомолов и Еврипид указаны через запятую. Собственно, первые два действия - это целиком и полностью Богомоловский текст: абсурдный, заумный, постмодернистский, с множеством интеллектуальных мистификаций, обсуждениям якобы великих философских теорий и т. д. (Текст почти что в пелевинском духе, так что я невольно вспоминала «Ай-Фак», тем более, что одна музыкальная тема пришла из того спектакля), а третье, финальное действие, - контрастное в своей предельной минималистичности, слово в слово Еврипид, «Ифигения в Авлиде». В своем тексте Богомолов древнегреческую трагедию перенес в какое-то далёкое будущее, в 2900 год. Персонажи, конечно, стали более обыденными - не древннгреческий герой, а автомеханик, не Агамемнон, а Ага, не Ифигения, а Ифи, не Менелай, а дядя Меня, но при этом они только и делают, что обсуждают нечто заумное и философское: одна из главных тем - тема божественного, предрешенности, долга. Темы, вроде пришедшие из античности, но они настолько доведены до абсурда, что это, скорее, пародия на интеллектуальность, чем она. То и дело сыпят они цитатами (конечно, это мистификация) - то якобы из существовавших философов, то теорией некого режиссера Богословского (самоирония на гране с самовлюбленностью). Античный Хор превратился в Божественных (мужчины передали власть женщинам, Млекопитающим - те, правда, как сами ничего придумать не могут, зовут «мужчины, сюда» - феминистки явно имеют право рассердиться). У Еврипида грекам, плывущим в Трою, не хватало попутного ветра - в обмен на ветер боги потребовали у Агамемнона убить его дочь, Ифигению. Здесь - пропал не ветер, а космический ветер (из-за его отсутствия жена Менелая не может вернуться - только не из Трои, а из санатория на астероиде Парис - песня A Paris, конечно, прозвучала). И вот оракул, какой-то робот живущий посреди снегов (много рассуждений про то, что он подобен Богу - поэтому его можно использовать лишь единожды, потому что Бог не может являть чудо часто), велит убить Ифигению. И дальше мы (в очень стебной манере) видим пример манипуляции, как убедить отца сделать невозможное - убить дочь: если оракул так сказал, то это божественная воля - значит, так точно будет, значит, можно и не сопротивляться, а надо просто выполнить то, что и так случится. И эта религиозная мысль соседствует с рассуждением, как ни странно, про природу театра - если роль, то актер точно произнесет написанные реплики. Как раз очень постмодернистская идея - про то, что текст диктует происходящее, сопротивление бессмысленно. Тема театра становится связкой с третьим, таким контрастным, действием. Один из манипулятивных способов убедить Агамемнона (вернее, Агу) убить дочь - сыграть пьесу (почти что оперный прием, который, например, Черняков частенько использует - когда игра в какой-то сюжет помогает психотерапевтически) с таким сюжетом и таким образом принять должное. И вот третье действие - мы видим то ли Агамемнона, то ли Агу и Ифи, играющих пьесу Еврипида. Декорация (постоянный сценограф-соавтор богомоловских спектлаклей - Лариса Ломакина), ради которой так уменьшен зал - первая часть спектакля происходит спереди, а в третем действии экран убирается, действие отдаляется от нас - начинается Еврипид (об античнсоти напоминают стоящие почти в кулисах колонны). Предельный минимализм. Стихотворений текст Еврипида. Камеры, показывающие (очень контрастно - искусственно по-киношному) крупным планом лица героев с их пустыми страшными глазами, смотрящими в никуда. Движения никакого (заняли позу - и в ней вся сцена: сначала диалог двух братьев - Агамемнона и Менелая о том, что выбрать - заставить ли брата убить дочь и получить таким образом жену, Елену; потом разговор родителей и их дочери, которую отец вот-вот убьет), но это пример замечательной актерской игры - когда в глазах есть столько экспрессии, сколько ни в одном жесте быть не может. ⬇️

  14. «Просрочка» (реж. С. Золотовицкий, Пространство Внутри) На базе Пространства Внутри сегодня возник очередной театр - «Очередной» театр братьев Золотовицких. Свою жизнь он начал премьерой Саши Золотовицкого - «Просрочка». «Вы превысили срок годности в рамках утилизации человеческих отходов, не проходите по стандартам пользоприношения» - какого услышать такой абсурдно-циничный страшный текст?.. Спектакль по пьесе Наталии Герасимовой (псевдоним - «Наша Гетва») про пенсионерку, пришедшую в МФЦ узнать, почему ей не пришла пенсия - и там узнавшая, что, оказывается, ее уже 40 дней как нет в живых. А дальше почти что путешествия по кругам ада - то есть по разным государственным инстанциям. МФЦ, ЗАГС, патологоанатомическое (из попыток произнести это слово вырос небольшой комический почти что этюд) бюро, беседа с полицейским… и все в попытках доказать, что она жива… она - весьма клишированная в своем образе «бабушка»: вечно что-то вспоминает, бормочет, до последнего возится со своей рассадой помидоров. Все госслужащие - очень карикатурные: сотрудница ЗАГСа с халой на голове, разводящая с такой радостной показной улыбкой, как будто супер радостный повод; сотрудница МФЦ, говорящая с жутким прононсом, жующая постоянно жвачку и что-то печатающая одной рукой в планшете; полицейский, чуть ли не в ломке ищущий заначку водки в подъезде. И все они предлагают якобы выгодное предложение: то подарок за развод (который разводящиеся должны будут поровну поделить как и все другое имущество - иначе суд), то акция «два участка на кладбище по цене одного» и т. д. И все они повторяют главное слово - СИСТЕМА (когда произносят, аж включается таинственный звук эха - с таким пиететом они относятся к этой чуть ли не высшей силе, которая уж если решила, что человек мертв, то ошибки быть не может). Эта карикатурность не без эстетики капустника (понятно, что плоскость образов - осознанный прием, но надоедает это весьма быстра, да и сделано все слишком просто, если не сказать даже самодеятельно). Но чем ближе к финалу, тем больше становилось абсурдного, даже слегка чёрного юмора. Пожалуй, самый яркий образ спектакля - посетители ЗАГСа, которых «играют» стулья с большими воздушными шариками вместо головы. Лопнули шарик - «кейс» решен, люди разведены. Впрочем, веселого с каждой сценой становится все меньше. Вернее, абсурд приобретает все больше метафизический характер - ее блуждание по разным инстанциям становится уже похоже на блуждание по другому миру. Она уже сама задается вопросом, а жива ли она, и в правду. Или это путешествие уже после смерти?.. и в конце она, устав всем (даже своей соседке в магазине Коппечка), что она жива, с абсолютным смирением обустраивается на кладбище - усевшись посреди стеклянных стен как в гробу и продолжая и там заботиться о рассаде помидоров… Честно говоря, ждала явно большего от Саши Золотовицкого - а получился весьма проходной спектакль, без яркой режиссерской работы и с налетом самодеятельности.

  15. edited

    Сегодня я хотела бы быть в трех местах одновременно, но, выбирая между двумя привезенными из Питера, спектаклями («Три» Шерешевского и «ДК» Крестьянкина) и московской премьерой, выбрала второе - «Просрочку» Золотовицкого в Пространстве Внутри (первая премьера театра братьев Золотовицких - «Очередного театра») Правильный ли я сделала выбор, - вопрос, но, значит, на Крестьянкина как-нибудь доеду в Питер (будет ещё один повод съездить в любимый город)

  16. edited

    ⬇️ Дети - важный пунктир, постоянно присутствующий в спектакле. Строго говоря, на сцене почти всегда три человека - помимо двух героев, где-то фоном всегда существует их девочка (ее сыграла дочка Половцевой - Пелагея Перегудова). Чаще всего она занимается своими делами, никак не участвуя в разборках взрослых, но все равно она слышит все эти ссоры (и по тому, как она играет с куклой, видно, чье конфликтное поведение она копирует). А иногда и становится способом манипуляции - в первом акте жена в ссоре вдруг физически прикрывается дочкой (и потому что ей страшно, и чтобы показать мужу, что он творит). В финале впервые эта девочка выйдет на первый план - спектакль заканчивается ее песней «Улетела сказка вместе с детством // Не то небо когда можно было просто улыбаться». И это единственная сцена, которая меня откровенно резанула, - мне как раз нравилось, что темы ответственности перед детьми обозначены, но их не педалировали, не выжимали с помощью нее зрительскую эмоцию, а финал стал очень лобовым приемом. В целом мне спектакль понравился, хотя, надо сказать, что это очень непростой просмотр. На умозрительном уровне это хорошая идея так запаралеллить два текста, но по итогу вышло просто два полноценных спектакля - и во второй части я уже чувствовала, что эмоционально воспринимаю все более отстраненно, просто потому что кульминации уже были в первой части, потому что три часа смотреть на эту психопатию психика устает.

  17. edited

    «Соната перемен» (реж. Е. Половцева, Дурацкий театр на сцене Рассвета) В пространстве Рассвет бывала и раньше, но едва ли могла себе представить, что это место - совсем не театральное по атмосфере, безликое и при этом весьма большое - можно сделать таким атмосферным. Екатерина Половцева поставила там «Сонату перемен». Зная, что спектакль всего для двух актеров (Рыщенкова и Падерин, у которого случился московский дебют), я очень удивилась, как они будут заполнять такую широкую сцену. Но сценография им очень помогала - вроде бы хаотично расставленные предметы, но задающие нервный (даже слегка психопатически нервный) настрой (какие-то гирлянды из лампочек; зеркальные поверхности, лежащие на полу, в которые героям приходятся смотреться, даже когда от самих себя уже невыносимо; детские качельки - совсем не радостные, а похоронно черные и т. д.). И так прекрасно вписавшееся в декорацию круглое окно - когда героям становится совсем невыносимо в этой семейной конфликтной духоте, можно глянуть туда… И конечно, пожалуй, главный стержень, объединяющий эту ширину воедино - музыка (музыканты сидели в разных частях сцены, задавая нервный импульс происходящему). В итоге это все (особенно музыка) одновременно и создавало воздух, и подчеркивало дистанцию между героями, которые обречены быть вдали друг от друга (и физически - когда диалоги ведутся с разных частей сцены, и что хуже, - эмоционально). Как можно догадаться по названию, Половцева объединила два весьма известных текста - «Крейцерову сонату» Толстого и «Дорогу перемен» Йейтса. Общее - оба тексты про такое недопонимание в семье, которое приводит к смерти (у Толстого убийство жены, у Йейтса - она делает аборт на таком сроке, что, скорее, это сознательное самоубийство). Номинально Половцева эти два текста никак не связывает: первый акт - Толстой, второй - Йейтс. Если не считать весьма формальной театральной связки по форме: первое действие заканчивается фортепианным концертом, аплодисментами, приходом мужа (и выстрелом), второе - тем же концертом, теми же аплодисментами, только муж приходит не с ружьем, а с букетом цветов (выстрел случится здесь позже - понятно, что он будет метафорическим, потому как у Йейтса никто никого не убивал). Истории вроде никак не связаны, но так как Половцева даже лишила героев имен, то вполне можно подумать, что одно перетекает в другое - что это история одной семьи. И это на эмоциональном уровне только усиливает ощущение, что это череда мелких конфликтов, придирок, доходящих постепенно уже до невыносимой ненависти. Ненависть друг к другу, которую уже ничем не остановить - мы не особо знаем ее предпосылки (в первой истории есть хотя бы переход - от восторженной, ждущей семейного счастья женщины, к той, которая уже до предела ненавидит своего мужа; вторая же часть начинается сразу с эмоционального насилия - когда муж начинает принижать и обесценивать выступление своей жены). Ненависть нарастает как снежный ком - понять, с чего она началась, кто спровоцировал, кто когда кого не понял или обидел, невозможно. Это то состояние, когда бесит каждое слово, сказанное человеком - когда вдруг банальная бытовая размолвка может закончится фразой «чтоб ты сдох». И эта динамика очень хорошо сыграна (да и музыка очень поддерживает). Можно условно сказать, что первая часть - история, рассказанная мужчиной (там, конечно, в центре эмоции мужа - Падерин очень органичен и выразителен в этом рисунке); а вторая - глазами женщины, про ее обиды, про ее детские травмы, из-за которых она не хочет детей, но рожает, чтобы быть «хорошей» для мужа, и потом не ненавидит и их, и себя. Про эмоциональные качели: когда сначала взрывается, потом так же неистово извиняется и пытается «заслужить» прощение. ⬇️

  18. «Взрослая дочь молодого человека» (реж. Р. Габриа, театр Наций) Мне кажется, что пьеса «Взрослая дочь молодого человека» так сильно ассоциируется с именем Анатолия Васильева, что едва ли можно было не держать в голове его телеверсию, смотря премьеру Габриа в театре Наций. А страшное совпадение только усилило эти мысли - выйдя с пресс-показа, открыла телефон и увидела новость о том, что не стало джазмена Алексея Козлова (именно он музыкально оформлял тот спектакль). В годы, когда Васильев ставил эту пьесу, зрителю явно был яснее и ближе поколенческий разрыв между стилягами и хиппи. Для нас это уже история. Поэтому, с одной стороны, Габриа воспроизводит на сцене антураж условных советских 70ых (граненые стаканы, сервант, обои с лилиями и т. д.), с другой, - смещает акцент с социального к психологическому. В такой версии пьеса Славкина обретает «чеховские» ноты: уже пожившие люди, уставшие, в чем-то ставшие апатичными, вспоминают свою молодость, где были искра, жизнь, горящие глаза, азарт… где можно было до упаду плясать под джаз, под пластинки «на костях»… С одной стороны, эти воспоминания о бурной юности вызывают тоску и мысли о том, куда все ушло. С другой, - от них глаза опять загораются, опять хочется танцевать, опять возвращаются силы. У Васильева в телеверсии нет второй половины пьесы - дочь есть только в названии, но она так и не появляется. Здесь же она появляется, да ещё так комично абсурдно - на велосипеде, в цветочном венке поверх противогаза. Впрочем, этот абсурд следует из текста пьесы - она и ее однокурсники устроили такую акцию в университете (явившись в противогазах, завалили кафедру пожилого профессора охапками цветов). Мы только что слушали воспоминания про веселую молодость ее родителей, и вот она приходит - и мы понимаем, что в какой-то степени все повторяется, что бунтарство никуда не делось, просто теперь в другом поколении. Были стиляги, стали хиппи (папа с уважением и улыбкой слушает рассказ про эту акцию - «стиляжно»). И между ними нет конфликта, может есть дистанция, но и она исчезает - дойдя до максимального напряжения в отношениях, дочка с отцом смогли поговорить и попытаться понять друг друга. Он смог помолодеть, немного открывшись эмоционально и вспомнив эмоции из своей молодости. А она смогла повзрослеть, мудро поняв то, про что, как он сам говорит, вроде с детьми говорить не принято (он мучается ревностью и сомнениями, его ли она дочь). Это получился добротный психологический театр - даже слишком качественный. Порой у меня было ощущение, что Габриа с карандашом читал пьесу, подчеркивая те фразы, где потенциально нарастает конфликт, где возникает недопонимание между героями. Поэтому все вроде очень тонко показано, но в то же время слишком прямолинейно. Как будто разобрано по учебнику драматургии, где сказано, что конфликт должен постепенно подбираться к кульминации, все нагнетая мелкие подколы, вырастающие позже в ссору (в драку), что должны быть герои-антагонисты (контраст, особенно на визуальном уровне, Бэмса и Ивченко выглядит очень плоско: один в слегка ретро рубашке, в спортивке, другой - в элегантном дорогом костюме приносит джин с тоником, купленный явно не в СССР). Эта, казалось бы, психологическая точность сильно вредит живой интонации и только усиливает дистанцию со зрителем (и восстановление антуража той эпохи этому способствует ещё больше).

  19. edited

    Вот главные, на самом деле, новости нашего театра. Мама Жени Беркович опубликовала ее письмо - ее держат в ШИЗО за конфеты… Чтоб вы не волновались: я жива и относительно здорова, второй раз за месяц сижу за решеткой в темнице сырой (капец какой сырой, если честно). Прошлый раз дали 7 суток ШИЗО вообще, клянусь, ни за что. Через 10 дней снова закрыли, уже на 15 суток. За то, что я: а) не представилась полностью, входя в кабинет; б) пыталась пронести на работу ТРИ КОНФЕТЫ. Тут уж ничего не напишешь (в смысле, обжалуешь тут фиг). Признаю свою вину, меру, степень, глубину. Правда, за конфеты никогда почти рапортов не пишут, просто отбирают (имеют право). За "непредставление по шапке" еще почти никогда не пишут. А уж чтоб дали за это 15 суток, как злостнице-драчунье, так и не упомнят такого старожилки… Видимо, чем-то я шибко выделилась. Но чем, пока не понимаю, а сотрудники не объясняют. Просто тычут в мои злодеяния. И не поспоришь же! Ну были конфеты, были — по 5 суток за каждую! И назвала только ФИО, а не всю анкету! Грешница! На этом запас иронии кончается, ибо обидно мне очень, холодно, сыро, хочется кофе и психиатр не приезжает. Но ничего, и это переживем

  20. Older posts