Рыба Лоцман

Буду через пару минут в "Особом мнении" на "Живом гвозде" - поговорим с Никитой Василенко о книжных итогах года.

Я тут несколько перегружена работой и разного рода предновогодней суетой, а потому слегка отвлеклась от регулярного потребления входящего информационного потока. Поэтому о том, что у декабристов, так сказать, сменился знак, и что они они теперь экстремисты, террористы и иностранные агенты, а их необдуманная беатификация в советское время способствовала распаду СССР, я узнала с некоторым запозданием. Ну, что тут скажешь, непредсказуемость прошлого нашей страны - вещь широко известная. Более того, рядом с бесхитростно официозной любовью к декабристам в позднесоветское время и правда существовала любовь к ним, если так можно выразиться, интеллигентски-многозначительная, с элементом фиги в кармане - как к своим представителям в душном советском пантеоне. Не коллективный идейный дедушка дедушки Ленина (по линии Герцена), а наш брат диссидент-западник. Я - безусловно продукт этого второго отношения к декабристам, поэтому и романтика Сенатской площади, и черная ночь Нерчинских рудников у меня в крови. И ключевую роль в этом импринтинге (помимо общей семейной атмосферы) сыграли две книжки - одна совсем детская, другая - совсем не детская, но прочитанная в те же примерно 10-11 лет, как это нередко случалось в те неразборчивые в отношении детского чтения времена. Совсем детская - "Братья Бестужевы" Натана Эйдельмана, в мягкой обложке с прекрасными иллюстрациями Анатолия Иткина, повествующая, как можно заключить из названия, о судьбе пяти братьев Бестужевых, из которых четверо были декабристами (спойлер: младшему, не присутствовавшему на Сенатской площади, репрессий все равно избежать не удалось). Совсем не детская - роман Юрия Тынянова "Кюхля", который начинается как солнечная подростковая комедия, трансформируется в величественную героическую драму, а заканчивается как душераздирающая в своей обыденности трагедия. Я постоянно составляю и редактирую список книг, из которых я состою, без которых я не была бы мной, и вот "Братья Бестужевы" и "Кюхля", конечно, в этот список входят. Но это, на самом деле, не так много говорит обо мне лично - скорее о поколении, к которому я принадлежу: все мы, взрослевшие в годы позднего и очень позднего СССР, эти - или другие сходные - книги читали. Ну, или хоть "Звезду пленительного счастья" по телеку смотрели - этого уж совсем трудно было избежать. Большая или меньшая облученность, а значит, и очарованность вольнолюбивым мифом о декабристах - часть нашего общего культурного кода. И вот что мне интересно - а как с этим справляются нынешние особенно рьяные гонители декабристов? Вот министр Чуйченко, например. Он меня постарше, но не радикально - поколение плюс-минус то же, и значит, в нем декабристов должно было отложиться даже больше, чем во мне. Или глава ФСИН Гостев, который тоже как-то неприятно намекает, что был бы рад видеть Пестеля с Рылеевым в подведомственном ему учреждении - он что, советское свое детство провел в летаргии и вообще ничего оттуда не вынес? Как они сами себе эти операции на открытом сердце делают? Как сами с собой договариваются о необходимости выжечь в себе то, что составляет основу их личности?.. Что-то в этом есть удивительное и даже завораживающее с естественнонаучной точки зрения. А Эйдельмана и Тынянова освежите в памяти, если давно не возвращались. Перечитывала и то, и другое уже во взрослом возрасте - волнует по-прежнему.

А еще благодаря книге Бориса Соломоновича я выяснила, что от меня до Владимира Галактионовича Короленко всего пять рукопожатий (не так и много, с учетом того, что он родился в 1853 году, а я в 1975). Мой отец был хорошо знаком с пермским историком Львом Ефимовичем Кертманом. Кертман был учеником академика Евгения Тарле, а тот, в свою очередь, на протяжении почти всей жизни поддерживал нежнейшую дружбу (возможно, не просто дружбу) с Татьяной Богданович. И вот про эту женщину интересно: она была племянницей и воспитанницей Николая Федоровича Анненского, народника, земского статистика, брата поэта Иннокентия Анненского и одного из ближайших друзей Короленко. Короленко познакомился с Анненским в пересыльной тюрьме, и когда жена Анненского с маленькой Таней приходили навестить мужа, Таня в складках платьица проносила дяде и его другу писчие принадлежности и тайные записочки - ребенка на входе никто не обыскивал. Не знаю, какое значение имеет такого рода мелкий историографический дребезг, но меня такие вещи неизменно волнуют и бесконечно трогают.

"Рвется старая ткань, обнажающая концы и начала, выступает стихия, которую в другое время не видишь, а только подразумеваешь ее присутствие... Государства, казавшиеся вечными, разлетаются в куски, государственная культура оказывается ничтожною пленкою, первозданный хаос окутывает и топит скорлупу, которая только что представлялась несокрушимым и величавым ковчегом. Это только кажется некоторым слабонервным людям, попавшим в такой циклон, что они сходят с ума и бредят; нет, это они до сих пор бредили, убаюкиваемые искусственным спокойствием, забывши , что в нескольких аршинах под изящным ковром их каюты темная и бездонная пучина, готовая их поглотить, и что пучина есть извечная природная данность, а их каюта хрупкая искусственная выдумка, что пучина была до каюты - и останется после каюты, а сами они еще могут изучать пучину, да и то изучают ее плохо, но управлять ею не могут никак; самое большее - могут попытаться отсрочить гибель своей скорлупки". Эти пронзительные строки, написанные в 1922 году и опубликованные в первом из четырех выпусков журнала "Анналы" (да, был и у нас такой журнал в начале 1920-х, как ни странно) принадлежат перу академика Евгения Викторовича Тарле - того самого благополучного и успешного советского историка Тарле, кумира моих отроческих лет, ироничного и афористичного биографа Наполеона и Талейрана, автора популярной (и абсолютно роскошной, на мой скромный взгляд любителя) "Истории Французской революции". Живи он сегодня, уверена, все премии "Просветитель" были бы его, но тогда слова "популяризатор науки" еще, кажется, не придумали. "Исследования по историографии" Бориса Соломоновича Кагановича, из которой я почерпнула приведенную выше цитату, не совсем тот тип книги, который люди, подобные мне, обычно рекомендуют своим благодарным читателям. И в то же время, если бы мне было нужно выбрать одну - главную для меня - книгу уходящего года, это была бы она.

Никогда не думала, что буду смотреть на Беларусь с завистью и думать: "Нам бы так..." Пять лет назад друзья-беларусы горько шутили, что Россия смотрит тот же сериал, что и Беларусь, только на пару сезонов отстает. Наш сериал оказался другой - ещё гораздо хуже и страшнее. Но сегодня я изо всех сил надеюсь, что хоть какие-то сюжетные линии в наших сериалах совпадут, и через пару сезонов мы увидим, как на свободу выходят Горинов, Пономаренко, Кагарлицкий и десятки, сотни других наших соотечественников. Пока же - радуемся вместе с беларусами! Nunc est bibendum!

"Кинопоиск" подвел книжные итоги года - есть среди прочих рекомендаций и я с моим любимым Лораном Бине и его "Игрой перспективы".

Кажется, что тьма все гуще, а потом вдруг раз - и вспыхивает огонёк. Одна там мелкая, но исключительно злобная доносчица получила унизительный щелчок по носу. А один хороший человек встретит Новый год пусть под арестом, но дома, с родными. С одной стороны, все это скудные, половинчатые радости. С другой - людям, страдающим от удушья, каждый глоток кислорода не лишний.

Любимый друг и младшая коллега Наиля Агдеева пишет про мою книгу

Индустрия (если тут позволительно употребить такое слово) независимых книжных магазинов в нашей прекрасной стране хрупка и уязвима настолько, что, в принципе, пост с хэштегом #поддержим_книжников можно писать ежедневно. Но сегодня речь идет о независимом книжном, который дорог мне особенно - как говорится, "это личное". Столько воспоминаний с ним связано, столько удивительных и редких книг в нем куплено, столько хорошего, интересного, странного там происходило за долгие 16 лет... В общем, наша с вами помощь нужна книжному магазину "Порядок слов" в Петербурге, и, похоже, на этот раз без нас он не выживет. Самый простой способ помочь книжному - купить книг. Если вы в Питере - приходите ногами. Если нет, то заказать книги можно у коллег на сайте. Каждая сделанная покупка - несколько дней (или часов) работы "Порядка слов". Новый год неизбежен, Россия наше отечество, книга - лучший подарок, вы знаете, что делать.

Этот комментарий появился под моим текстом в "Кинопоиске" и немедленно пробудил во мне желание сказать пару слов о причудливой эволюции термина "нон-фикшн" в России - в связи с ярмаркой и изолированно. Сегодня это слово обозначает то, что и должно обозначать - нехудожественную, просветительскую, познавательную и научно-популярную литературу. Но, как ни удивительно, так было не всегда. Когда в 1999 году ярмарка "Нон-фикшн" проводилась впервые, по задумке организаторов она должна была позиционироваться как некая антитеза условной ярмарке в СК "Олимпийский" и миллионам ей подобных книготорговых точек по всей стране. В "Олимпийском", как несомненно помнят олды, торговали разным, но все же преимущественно пестрым книжным мусором - "крутыми" детективами в бумажных обложках, "беллетризациями" латиноамериканских сериалов, фейковыми, как мы бы сказали сегодня, "переводами" никогда не существовавших зарубежных авторов, контрафактной фантастикой и фэнтези, эзотерикой, эротикой - словом, самым ширпотребным ширпотребом той эпохи. Интересно, что все это в совокупности именовалось словом "фишкн". На предмет того, как так вышло, и почему слово, в оригинале обозначающее просто художественную литературу, стало в русском языке 1990-х обозначать любые низкопробные издания, есть разные мнения, но я уверена, что определяющую роль в этой диковинной трансформации сыграл фильм Квентина Тарантино "Криминальное чтиво" - "Pulp Fiction". Первая половина названия - собственно, pulp, - была осмыслена как эпитет, усиливающий и подчеркивающий, но не меняющий радикально значение второго слова - собственно, fiction, и поэтому была отброшена. Pulp fiction стало таким образом в русском языке фактически полным синонимом просто fiction. И вот от фикшна в этом его понимании и стремились отстроиться, откреститься создатели "Нон-фикшн" в 1999 году. На их ярмарку ход разного рода мусору был заказан, и название должно было данный факт акцентировать. Из этого и родилось хлесткое и модное по тогдашним меркам слово "Нон-фикшн" - место без мусора. Если угодно "нон-палп-фикшн", но с опущенным словом "палп". Именно так это название и понимали первые посетители ярмарки (я в их числе): мы предполагали, что там будет и художественная, и нехудожественная, и даже (возможно) детская литература, а вот литературы с привокзальных развалов там не будет. Понятие "нон-фикшн" в его сегодняшнем понимании появляется в России позже - вместе с собственно предметом, им обозначаемым (об этом, я думаю, хорошо мог бы рассказать один из пионеров издания просветительской - по началу преимущественно переводной - литературы в России Сергей Пархоменко*). С тех пор постепенно именно это - исконное и, в сущности, единственно правильное - значение слова становится доминирующим. И оно же начинает дезориентировать людей помоложе, не заставших времен, когда Квентин Тарантино был главным режиссером современности, ярмарка "Нон-фикшн" проходила в ЦДХ, а книжная индустрия еще была достаточно молода, бодра и высокомерна, чтобы позволить себе деление на сорта, страты и клубы, в которые можно принципиально не ходить. *Минюст считает иноагентом

Тем временем на "Нонфике"! Ни на что не намекаю, но Новый год, ярмарка, "Гарри Поттер"... В общем, вы меня поняли :)

Если вы в Москве, то вы, конечно, на фестивале "Параллельно" в книжном магазине "Пархоменко" (правда же?). Если же вы, напротив того, в Париже, то там в выходные тоже весело и книжно - мы с Екатериной Михайловной выступаем на фестивале Тургеневской библиотеки "BazarOff" в субботу, но интересно начнет быть уже завтра! Обратите внимание на роскошную детскую программу - каждому родителю-эмигранту такое надо.

В этом году у меня какой-то феноменально низкий процент пересечений с легендарным "Пакетом с пакетами", который традиционно составляет коллега Егор Михайлов - из моей двадцатки в итоговый список Егора попало всего две книги: "Участь Мэри-Роуз" Кэролайн Блэквуд и "Три дома напротив соседних два" Романа Кима. Тем интереснее, конечно же, посмотреть, что отбирают и рекомендуют коллеги. А вот и великий список Максима Мамлыги для "Правил жизни" - 150 книг, которые мы будем читать, обсуждать и покупать в следующие полгода. Честно сказать, в последние годы "Нон-фикшн" для меня превратилась в некую абстракцию (впрочем, возможно, это специфика моей персональной оптики, обусловленной полной моей от ярмарки отчужденностью, физической и ментальной) - область пространства, а скорее даже времени, к которому издатели приурочивают выход новинок. Нечто вроде "нового финансового года", с которым поздравляли в еврейском детском саду, куда ходил мой младший ребенок. В общем, отсечка пройдена, множество хороших книг в продаже, навигация простроена - пользуемся.

Дорогие коллеги из Издательства "МИФ" сообщают, что уже в выходные можно будет купить на ярмарке. А со следующей недели - в книжных магазинах!

А вот и тот самый обещанный список новинок к "Нон-фикшн" - можно использовать как при походе на ярмарку, так и за ее пределами.

Я, конечно, написала список новых книг к ярмарке "Нон-фикшн" (выйдет вот-вот на "Кинопоиске"), но, будь я в Москве, все эти восхитительные новинки заказала бы на маркетплейсе, а сама пошла бы не в Гостиный Двор, но в книжный магазин "Пархоменко" на фестиваль "Параллельно". Там в этом году можно будет увидеть авторов и издателей, которым на "Нон-фикшн" в силу разных причин не рады. Так, к примеру, именно в "Пархоменко" можно будет купить уже ставшую едва ли не главной новинкой сезона "Литературную политику Третьего рейха" Яна-Питера Барбиана - ну, и другие книги издательства "Individuum", изгнанного с других площадок. В первые годы после начала войны это деликатно именовали "полями ярмарки "Нон-фикшн" - теперь же, как мне кажется, можно вполне официально говорить о том, что рядом с утратившей большую часть признаков жизни ярмаркой создается полноценная, полнокровная и живая ей альтернатива.

Идею обсудить "Перевод с подстрочника" Евгения Чижова высказала Екатерина Михайловна, ну, а я как многолетний амбассадор этого романа, естественно, с энтузиазмом на предложение это откликнулась. В результате поговорили и о темной харизме авторитаризма, и о специфической уязвимости перед ней определенного типа интеллектуалов, и о колониальном дискурсе, и об ориентализме в европейской традиции, и о звездном небе над головой, и о нравственном законе внутри нас. Смотрите восемнадцатый уже, страшно сказать, выпуск нашей "Закладки", также известной как Клуб знаменитых радионянь, на канале у Екатерины Михайловны. А за прекрасный интерьер, на фоне которого звучат на сей раз наши дозволенные речи, и вообще за дружеское гостеприимство от всей души благодарим лондонский книжный магазин "Идиот Books" - если вы в Лондоне или окрестностях, сходите и купите у девочек книжек, и побольше. Ну, и готовьтесь к следующему - декабрьскому нашему выпуску: самое время перечитать "Госпожу Бовари" Флобера. Если же вы в Париже и окрестностях, то приходите в библиотеку BULAC 6-го декабря - запись состоится вживую!

Отвлеклась тут немного, чтобы прочитать сто тыщ книг к ярмарке, на которую больше никогда, боюсь, не попаду пожить немного собственную жизнь, а тут, оказывается, Захар Прилепин с Владимиром Мединским решили создавать нашу альтернативу Нобелевской премии по литературе. Я в целом, все понимаю (нет) но, может быть, им просто не сказали, что у нас уже есть и, кажется, даже кому-то присуждена литературная премия БРИКС, создававшая ровно с тем же замахом? Это о ней речь, или же эта награда Владимира Ростиславовича с Захаром Николаевичем чем-то не устроила? Понятно, что всего этого, конечно, не будет (у нас и собственно Нобелевка-то изрядно поизносилась, куда ещё одну городить, а то так и две), но любопытно, что даже в маленькой книжной области ни о каком единоначалии и консолидированной воле речи нет. Каждому собственную премию подавай, и чтобы непременно Нобелевка.

Я давно поняла: для того, чтобы вывозить вот это всё и собственную жизнь впридачу, лично мне совершенно необходимо знать, что впереди ждёт что-то хорошее. На судьбу в этом смысле полагаться сейчас не следует, поэтому обычно я на такой случай покупаю билеты куда-нибудь. Типа, а что там у нас в ноябре? А в ноябре у нас Марокко с друзьями - и сразу как-то легче переживать сентябрь и октябрь. Но есть вообще-то и другие способы - не обязательно куда-то ехать или лететь. Вот, к примеру, дорогие коллеги из "Страдариума" предлагают лечиться от дефицита счастливого будущего посредством ВЕТКИ - новой ветви курсов по гуманитарным дисциплинам, которые будут доступны по подписке. Подписался - и точно знаешь, что на протяжении следующих 6 или 9 месяцев тебя ждёт хорошее, причем, что особенно приятно, в заранее оговоренные сроки. Подписывайтесь на "Ветку" , покуда действует промокод - он там в конце поста, не пропустите.

Как известно, нет более надежного способа отпугнуть любезных читателей, чем поделиться длинной цитатой. Но, пожалуй, ради книги советского япониста и контрразведчика Романа Кима "Три дома напротив соседних два" все же стоит рискнуть. Вот, например, как автор описывает становление пролетарской ("пуро") литературы в Японии 1920-х годов. (Как без труда заметит наблюдательный читатель, с тех наивных времен технологии ушли вперед, и вместо простодушных хх и ххх мы применяем практику, в профессиональной среде известную как "заблюрить"). "Все статьи, рассказы, стихи, воззвания были испещрены таинственным знаком «х», который не фигурировал ни в одном иероглифическом словаре, даже в китайском «Гайбин-уинь-дзиюн’е», напечатанном в начале XIII века и содержащем 53 525 иероглифов. Этим знаком редакция пользовалась как талисманом от злых духов полицейской цензуры. Вместо опасных слов: «революция», «коммунизм», «диктатура пролетариата», «империализм», «белый террор», «милитаризм», «монархический режим» всюду дефилировали фразы: «Да здравствует хх!» «Долой хх!», «Рабочим и крестьянам нужна хх-стическая литература!», «Нужно бороться с хх со стороны хх и с хх рабочего класса, которые являются псами хх», «хх всех стран ххх!» Рассказы написаны в таком же стиле: «Рабочие ххх оратора из ххх, крикнув ему: „Убирайся к своим ххх!“ Затем все, запев „ххх“, начали ххх. В воротах фабрики показались ххх с ххх...» Талисманы, вскоре выяснилось, оказались непрочными, журнал стал конфисковаться через номер на второй или третий день после выхода, сразу же после того, как подчиненные Кокицу разгадывали ухищрения пуро. Здесь нужно отметить, что полицейским чиновникам везет только на головоломках пуро-журнала. В других журналах встречаются часто такие фразы, как: «Ложась вместе, молодой человек хх только хххх в хх женщины». «Бог Омононуси, влюбившись в нее и превратившись в красную стрелу, кольнул снизу хх красавицы». «Распахнув ее кимоно, он хх и хххх на циновке». Эти головоломки остаются неразгаданными, ибо даже самый проницательный цензор Японии не может разгадать больше того, что он может. Эти журналы напарываются на конфискацию немного чаще учебников по акушерству".