Полка

А потом спрашивают, почему писатели спиваются. Потому что их #не_читали.

Книжные на одну полку (хе-хе) в Японии. Безусловно, я не мог пропустить эту историю. Тем более, в тех краях всегда хватает не самых стандартных решений. Теперь представьте. Токио, восьмой этаж ТЦ Shibuya Hikarie, здесь находится книжный «Сибуя ○○ сётэн». У него около 130 хозяев: каждый снимает в общем магазине одну полку, ставит туда свои книги и продает их. На каждой полке висит своя табличка с номером: «Сибуя Бонъяри сётэн», то есть «рассеянный книжный», полка № 8, или «Сибуя Хидамари сётэн», «книжный в солнечном уголке», № 100. Такие магазины в Японии называют «совместными книжными» или книжными с арендой полок. За пять лет они появились по всей стране, японское издание San-tatsu насчитало в 2026 году больше 130. К слову, примерно в четверти японских муниципалитетов книжных нет совсем. Как это устроено в «Сибуя ○○ сётэн» по состоянию на 2022: — вступительный взнос — 4 950 иен (около 2500 рублей); — полка — те же 4 950 иен в месяц; — с каждой проданной книги магазин берет 100 иен (51 рубль), остальное получает хозяин полки; — раз в три месяца каждый хозяин сам стоит за прилавком; — что ставить на полку, решает хозяин. Магазин открылся 8 октября 2021 года, он меньше 100 квадратных метров. Управляющий Такаси Ёкоиси объяснял идею так: «Свое пристрастие обычно держишь при себе, но если показать его миру, оно может кому-то помочь». В токийском районе Дзимботё, где книжных больше всего в городе, таких магазинов уже несколько. PASSAGE в 2022 году открыли профессор французской литературы Сигэру Касима и его сын Рокуро Юи, там 362 полки. В Honmaru писателя Сёго Имамуры — 364 полки на 53 квадратных метрах. Их снимают частные люди, IT-компания, строительная фирма и маленькие издательства. Креативный директор Касива Сато сказал AFP: «Каждая полка — как настоящая версия аккаунта в соцсети». Юи — о том же: «Как будто слышишь голоса тех, кто рекомендует». На первых двух снимках — «Сибуя ○○ сётэн», на двух других — PASSAGE.

Пишущая машинка в русской поэзии: четыре истории из лекции Александра Соболева Несколько лет назад филолог Александр Соболев прочитал для Arzamas лекцию о том, как пишущая машинка попала к авторам русскоязычных стихов. Четыре истории из нее: 1. Волошин первым делом пожаловался на машинку. 29 апреля 1917 года в Коктебель привезли Smith Premier — эту марку ему посоветовал Алексей Толстой. Волошин тут же написал рекламацию: у него шрифт «широкий и грязный», а у Толстого «узкий и чистый». Через пару дней он уже печатал на ней письма: «Ну вот видите, последнее мое безумие. Пишущая машинка, даже письма на ней пишу». На фото — Smith Premier No. 10 с кириллицей, машинка той же марки, что у Волошина. 2. У Бальмонта машинка работала сама. Ирина Одоевцева рассказывала: утром Бальмонт печатал три стихотворения и шел завтракать, а машинка тем временем печатала еще три. 3. У Заболоцкого машинка взбунтовалась: «Что я, безумная кретинка, писать все дни до тысячи листов… Хозяин мой, как видно, без толков, коль выходного не дал мне ни разу». Бунт, говорит Соболев, подавили, а машинку вернули на службу. 4. Олейников посвятил стихотворение машинистке «на приобретение новой пелеринки» — и услышал стук ее ремингтона везде: «когда град стучит по крыше, когда сверху дождик льет, когда птичка распевает среди веток за окном, когда чайник закипает и когда грохочет гром». Есть в лекции и Екатерина Волчанецкая, о которой я недавно писал: в ссылке ее спасло то, что она умела печатать.

Наверняка видели эту симптоматичную историю, но оставлю, как напоминание. Корал Харт (это псевдоним) из ЮАР выпустила 371 книгу с ИИ за 20 месяцев и заработала много денег. А теперь детали. Харт за сорок, 14 лет она проработала в издательском деле и написала несколько десятков книг сама. В феврале 2025 года она начала писать с нейросетями: три месяца разбиралась в моделях и собирала свою систему. Теперь она придумывает сюжет, героев и план глав, а роман ИИ пишет примерно за 45 минут. Черновик дважды прогоняют через нейросеть, потом его вычитывает человек. Почти все эти книги — любовные романы. Для сравнения: Достоевский надиктовал «Игрока» за 26 дней, Рэй Брэдбери написал «Пожарного» — будущий «451° по Фаренгейту» — за девять. Джек Керуак напечатал первый вариант «В дороге» за три недели, Кадзуо Исигуро за четыре записал почти весь «Остаток дня». Потом Керуак, Исигуро и Брэдбери свои тексты еще дописывали и правили. Цифры у Харт растут быстро. В феврале New York Times писала про больше 200 романов за 2025 год, 21 псевдоним и примерно 50 тысяч проданных экземпляров. Теперь, по ее собственной оценке, продано больше миллиона книг, а заработала она только в этом году больше $1 млн. Один роман (вновь по ее словам) попал в сотню бестселлеров Amazon. Под какими именами выходят книги, Харт не раскрывает. Сейчас она готовит к запуску программу для авторов, которые пишут с ИИ, — Authorythm. За эти месяцы ей пришли «десятки тысяч» гневных сообщений, некоторые грозили ее убить. На все это она отреагировала так: «Читатели не читают плохие книги, они их возвращают… Если вам нужна пометка „ИИ“, чтобы что-то возненавидеть, вы ненавидите книгу или ИИ?»

Кто ждет от меня утонченности, будет разочарован.

Экзамен от Венечки Ерофеева. Со страницы Ольги Седаковой: День рождения Вен. Ер. Сколько этих дней рождения я помню… Не меньше десяти наверняка. И познакомились мы за неделю до дня его рождения, до знаменитого тридцатилетия, описанного в Петушках. Устроив мне для начала экзамен, Веня и пригласил меня на этот юбилей. Не знаю, все ли новоприбывшие проходили у него такой экзамен. Помню только два из вопросов. Первый был по латыни: прочитать наизусть какое-нибудь стихотворение. Я была тогда в начале второго курса и уже год как учила латынь. Так что прочла десятую оду из Первой книги Горация, К Левконое: Tu ne quаesieris, scire nefas, quem mihi quem tibi… Еще один вопрос был по музыке. Веня поставил что-то из композиторов ХХ века, которых у нас не исполняли, и потребовал узнать автора. Пластинок такого рода было тогда наперечет, и у меня именно эта была дома. Так что я успешно узнала. После этого экзамена я и получила торжественное приглашение. Самый впечатляющий из этих дней рождения был уже в Камергерском, у Галины Носовой. Это была русская версия «В ожидании Годо». Стол - в отличие от юбилейного в 30 лет – ломился от угощений и бутылок. Гостей - в отличие от того немногочисленного собрания – было не счесть. Но самого именинника за столом не было. Он, видимо, начал справлять раньше и к приходу гостей уже отрубился. И лежал в задней комнате. Галина предложила праздновать, не откладывая до его пробуждения. А сама время от времени удалялась в заднюю комнату и, вернувшись, сообщала: - Уже зашевелился. Через пару минут выйдет. Продолжайте. Обнадеженные гости продолжали. Эти разведки и обещания ритмично повторялись. Гости ели и пили, но вели себя на всякий случай потише. И ждали, ждали, ждали… Часа три-четыре продолжался этот праздник. Годо так и не вышел.

Все еще радуюсь теплым батареям. #полкот

Сегодня — история человека, который спас книжные сети Британии и Америки (да, речь не о независимых книжных). The New Yorker опубликовал большой профайл Джеймса Донта. Возможно, вы слышали о нем, а теперь разберемся, что он сделал и для кого. Ему 63, он руководит Waterstones и Barnes & Noble — крупнейшими книжными сетями Британии и США. Это больше тысячи магазинов и $4 млрд продаж в год. Один американский издатель сказал журналу: «Его уважают — и боятся». После Кембриджа он работал банкиром в Нью-Йорке, а в 1989 году нашел в лондонском Мэрилебоне бывший антикварный книжный с витражами и галереей. Он и стал его первым книжным: Daunt Books открылся в марте 1990-го. Книги там стоят по странам: на полке «Италия» рядом романы, стихи, история и путеводители. В 2010 году Waterstones разорялся, и Донта позвали на чай к Александру Мамуту (да, тому самому), который хотел купить сеть. У него спросили, сколько нужно на спасение. «40 миллионов фунтов». «Это меньше, чем Фернандо Торрес», — обрадовался Мамут. В итоге он купил Waterstones за 53 миллиона, а Донт стал директором. Что он поменял — сейчас будет относительно скучная и местами грустная, но действенная маркетинговая история: — из 400 сотрудников головного офиса оставил 200; — поставил круглые столы: покупатели обходят их по кругу и дольше смотрят на книги; — наклонил полки на 4,5 градуса, чтобы на обложки лучше падал свет; — запретил издателям платить за выкладку: что класть на столы, решают продавцы. Непроданных книг, которые магазины возвращают издателям, стало 4% вместо 25%. Убыток в 43 миллиона фунтов в 2011 году к 2017-му превратился в прибыль в 18 миллионов. Владельцы Foyles и Blackwell's потом сами просили Донта забрать их сети. В 2019 году он возглавил Barnes & Noble и разрешил каждому магазину выбирать книги самостоятельно, независимо от позиции сети. С 2021 года сеть снова растет, в прошлом году открыла 60 новых магазинов. Что Донт говорит о кризисе чтения, думаю, можете представить: «Каждый год моей книготорговой жизни кто-нибудь заявляет: „Серьезная проза умерла!“»

+3

«Он не ест рыбу!»: как Уоллес проверял курсовую о Маккарти Дэвид Фостер Уоллес исписал курсовую своего студента почти на каждой странице. Эту работу о «Саттри» Кормака Маккарти Шон Миклаучич сдал 9 мая 1997 года. Уоллес тогда преподавал в Университете штата Иллинойс, «Бесконечная шутка» вышла годом раньше. Подсказки по языку он подписывал «Фея стиля» и нарисовал рядом фею. Слово «problematize», «проблематизировать», назвал бредовым академическим словом: «Избегай его. Поверь мне». Сверху вписал замену — «complicate», «усложнить». Студент пишет, что рыба, которую ловит Саттри, его кормит. Уоллес отвечает на полях: «Он не ест рыбу!» Можно было бы подумать, что он разнес работу, но похвалить тоже успел. «Хорошо подмечено, я этого не заметил», «В точку — вот к чему мы на занятиях шли на ощупь». На последней странице самое приятное и долгожданное: «Великолепно — не мог удержаться от пометок, так увлекся». В итоге он посоветовал чуть доработать работу и опубликовать. Оценка — A+++, минус штраф за синтаксис и высокопарность. Итог — A+.

Екатерину Волчанецкую (1881–1956) сегодня почти никто не помнит. А меня ведь хлебом не корми, дай почитать и рассказать о не самых известных авторах. Сведения о ней обнаружились в чудесной книге «Летейская библиотека» Александра Соболева о забытых поэтах. Похоже, теперь буду делиться здесь с вами некоторыми историями оттуда. Пять фактов о Волчанецкой. 1. У нее было два имени. Она родилась вне брака: отец — сенатор и коллекционер Дмитрий Ровинский, мать — его помощница Лидия Волчанецкая. Под сорок она сменила фамилию и даже отчество: Екатерина Николаевна Волчанецкая стала Екатериной Дмитриевной Ровинской. 2. Ее отец сажал цветы и делал фейерверки. Ровинский мог посреди недели уехать в подмосковное имение, а курьера с бумагами потом спрашивали, что он там делает. Ответ: «Да до обеда цветы сажали, — а после обеда ракеты набивали». 3. Наследница стала библиотекаршей. После революции дочь богатого коллекционера заведовала библиотекой Всероссийского союза поэтов — ради пайка. Сатирик Арго так про нее и написал: «Она вошла в Дворец Искусства, / Куда дорога не легка: / Не для искусства, для пайка». 4. Ее книгу не пустили в продажу. Сборник «Серебряный лебедь» отпечатали на рубеже 1922–1923 годов, но Госиздат его остановил: в книге, по словам Марианны Ямпольской, «слишком много Бога». Тираж остался на складе, большую часть, вероятно, уничтожили. 5. Она видела, как ненавидят друг друга Белый и Брюсов. В 1920 году Волчанецкая служила секретарем Союза поэтов и писала другу: «Была и видела умилительную сцену встречи Белого с Брюсовым, — оба очень любезны и оба в душе тихо ненавидят друг друга». Из молодых она выделила Пастернака: «интересный во всех смыслах, ужасно хороший». Из ее стихов: Дай же мне хоть одно воскресенье, о Боже, Чтобы выдернуть спицы и чулок распустить.

Бродский узнал о Нобеле за ланчем с Ле Карре Расхожая, но все еще одна из моих любимых историй. 22 октября 1987 года (ровно 39 лет назад) Джон Ле Карре позвал Иосифа Бродского пообедать. Он не помнил, что в этот день Шведская академия объявляет лауреата по литературе, зато Бродский помнил. Тогда Бродский гостил в Лондоне у пианиста Альфреда Бренделя и согласился по двум причинам. В доме Бренделей было не принято пить столько, сколько ему хотелось. И нужно было как-то переждать этот день. Пошли в маленький китайский ресторан в Хэмпстеде. Только сели за стол — в дверях появилась Рене Брендель, жена пианиста: Бродскому надо домой, он получил Нобелевскую премию. Назавтра The New York Times написала, как он это принял: «Большой шаг для меня и маленький — для человечества». В тот же день в Лондоне его обнимал издатель Роджер Страус — этот снимок газета поставила на первую полосу.

Вчера прекрасному независимому книжному «Пархоменко» исполнилось 8 лет! А я сегодня поделюсь еще одной радостной новостью — теперь книги «Пархоменко» обитают в боте «Посыльный», который расскажет, какие издания можно купить в независимых книжных — https://t.me/Posylnybook_bot

+2

Керуак с детства играл в несуществующую бейсбольную лигу Сегодня годовщина со дня смерти одного из самых знаменитых битников, поэтому самое время напомнить, что. С девяти лет Керуак играл в бейсбол, который придумал сам. В его лиге было шесть-восемь команд и около сорока матчей за сезон. Сначала битой служила спичка, мячом — стеклянный шарик. Потом появились карточки с итогами игр. Подростком он называл команды по маркам машин — Pittsburgh Plymouths, Boston Fords, Washington Chryslers. Позже — по цветам: New York Greens, Chicago Blues. Игроков выдумывал, имена брал из телефонной книги. Иногда вписывал знакомых, например, его редактор Роберт Жиру в 1953 году сидел на скамейке запасных «Плимутов». О матчах Керуак писал в газетах своей лиги под именем Jack Lewis, одна называлась «Baseball Chatter». На сохранившемся листке — турнирная таблица, «Герой» и «Козел» матча и мнения «экспертов». Один из экспертов — сам Jack Lewis, болельщик «Шевви». Причем, он занимался лигой уже во взрослом возрасте. В 1961 году журналист Newsday Стэн Айзекс сыграл с ним и выиграл 9:2. Две колоды рукописных карточек, больше сотни в каждой, хранятся в Нью-Йоркской публичной библиотеке. Куратор Айзек Гевирц написал о них книгу «Kerouac at Bat». Керуак умер 21 октября 1969 года. Как он играл в настоящий футбол — было здесь. На фото Аллена Гинзберга Керуак в последний раз у него дома: Нижний Ист-Сайд, Восточная 5-я улица, осень 1964 года.

Самое безопасное место в Париже. Увидел благодаря Дмитрию Булатову.

Рассказ Хемингуэя о несчастной любви записали в ДНК бактерий Ученые из Шэньчжэня записали в ДНК кишечной палочки «Очень короткий рассказ» Эрнеста Хемингуэя. Текст исследования вышел 19 октября в журнале Nature Communications. Попытаюсь объяснить, что это значит. Компьютерный файл — это цепочка нулей и единиц (привет, двоичный код), а ДНК — цепочка из четырех «букв»: А, Т, Г и Ц. Поэтому текст можно переписать буквами ДНК и собрать такую молекулу в лаборатории. Рассказ весил 3288 байт. Его разрезали на 41 кусок и каждому дали адрес, чтобы потом сложить по порядку. Куски вставили в плазмиды (тут я это слабо себе представляю, но все еще могу) — это маленькие колечки ДНК, которые бактерия носит рядом со своими генами и копирует, когда делится. Собственные гены бактерии при этом никто не трогал. Код составили так, чтобы клетка не приняла рассказ за инструкцию и просто переносила его с собой. Бактерии делились, и при каждом делении рассказ копировался вместе с ними. Так сменилось сто поколений — представьте, будто текст переписывают от руки сто раз подряд, но каждый раз с предыдущей копии. Потом ДНК достали, прочитали и перевели обратно в текст: рассказ совпал с исходным. Этот рассказ о том, как в 1918 он лежал после ранения в миланском госпитале и влюбился в медсестру Агнес фон Куровски. Они собирались пожениться, но в марте 1919-го, когда он уже вернулся в Америку, Агнес написала, что обручилась с итальянским офицером. Больше они не виделись. В рассказе схожий сюжет. В первой версии 1924 года медсестру даже зовут Аг, через год Хемингуэй переименовал ее в Люз. Она пишет герою, что их любовь была детской. Майор, ради которого она его бросила, так на ней и не женится. Но на этом история не заканчивается. А также напоминаю, что «самого короткого грустного рассказа» Хемингуэя о ботиночках скорее всего не существовало. Доброе утро!

А также этим поздним вечером спешу поблагодарить Викторию Малахову (Ким), Анну Янчевскую и всех участников проекта «по слогам», благодаря которым я сегодня был модератором встречи двух легенд перевода — Любови Сумм и Натальи Мавлевич.

Эко #не_читали, но хоть след оставили.

Алиса Порет и Фланнери О’Коннор снова с нами во всем издательском изобилии. И в личной библиотеке. Почти синхронно Порет вышла в двух издательствах. Последнее издание от «Галеев-Галереи» взял все в том же Музее ОБЭРИУ. Отдельное спасибо «Альпина.Проза» за три книги О’Коннор, хотя в этот момент точно загрустили некоторые букинисты. «Мудрую кровь», например, приходилось выжидать и надеяться на адекватную цену. Как понимаете, некоторые появятся в «Бусти» «Полки» по весьма приятным ценам.

Дублинская девчушка лет восьми-девяти, продававшая зажигалки, остановилась у разложенных на земле книг Пата Инголдзби. «Почем они?» — «По пятерке любая». Она один раз оглядела все книги: «Если все продадите, получите 165 фунтов». У Инголдзби на проверку ушло больше минуты. «Она была абсолютно права». Позже сам Пат напишет об этом стихотворение. Почти двадцать лет, с 1995-го по 2014-й, он продавал книги своих стихов в центре Дублина. Инголдзби — бывший диджей и звезда ирландского телевидения, в середине 1990-х бросил «ходить на работу» и стал издавать себя сам. Стихи записывал на клочках бумаги, и они валялись по всему дому. «Вряд ли мне довелось хоть раз навестить его и не наступить ненароком на какое-нибудь его стихотворение», — вспоминает составительница Вивиенн Бэйли. Из тысячи с лишним уличных стихотворений она отобрала около трехсот. Пат умер в 2025 году, так и не застал эту книгу. Наверняка видели, но все-таки: «Подписные издания» выпустят ее в конце октября в переводе Шаши Мартыновой — до этого она перевела на русский еще четыре его книги. Слишком кинематографично и грустно одновременно. Почтим ирландского автора?

+2

Женщины обэриутов: как мы сходили на новую выставку в тот самый прекрасный Музей. «Я называл ее окном, сквозь которое я смотрю на небо и вижу звезду». Так Хармс писал об Эстер Русковой — своей первой жене, в письеме 1931 года. Он писал латиницей ее имя ESTHER, и сложил из этих букв вензель. Потом заметил, что вензель похож на окно. Эстер — одна из десяти героинь выставки «Женщины круга ОБЭРИУ. Дочь дочери дочерей дочери», которая открылась 12 октября в Музее ОБЭРИУ. Добрались с Варей только на выходных, хочется еще. Как и поблагодарить нашего гида. Название выставки из стихотворения Хармса «Вечерняя песнь именем моим существующей». Парадоксально и правдиво, что среди обэриутов не было ни одной женщины. Но иллюстрации для книг обэриутов, самих авторов рисовали женщины. Я уж молчу о сохранении рукописей и воспоминаний. Главные героини выставки Эстер Паперная, Тамара Липавская, Анна Ивантер, Галина Викторова, Эстер Русакова, Марина Малич, Елена Сафонова, Вера Ермолаева, Татьяна Глебова и, конечно, Алиса Порет. Артефактов хватает, о некоторых расскажу еще отдельно. Пока лишь в одну строку о каждом. Кассета с поющей Эстер Паперной. Эти песни в 1930-е пела с обэриутами, часто дуэтом с Хармсом. Записал ее в 1984 году литературовед Анатолий Александров, к записи есть список — «песни в кругу обэриутов». Кассету и список нашли несколько лет назад в его бумагах, запись можно послушать прямо на выставке. Снова перед публикой радиоприемник из комнаты Хармса и Малич со следами от бутылок. Малич ставила их туда, лежа на кушетке. Приемник сберег племянник Хармса Кирилл Грицын. Существует легенда, что внутри была записка на немецком: за прослушивание иностранных станций полагается наказание. Рассказывал ее племянник Хармса Кирилл Грицын, который сберег приемник. Может быть, записку написал сам Хармс — немецкий он знал прекрасно. Страницу (и еще много страниц) дневника Малич, июль 1940 года: «Я боюсь смерти и часто думаю о ней». Через год Хармса арестуют. Портрет Введенского работы Сафоновой в его бывшей комнате. Про собаку Хокусавну и не только в следующих выпусках.