Полка

Сразу три книги из длинного списка Букера-2026 выйдут на русском в NoAge. Короткий список объявят во вторник, 22 сентября, — посмотрим, сколько из трех в него попадут. «Ремонт» Кенана Орхана. Дилара живет в Италии и собирается переделать ванную комнату отца, у которого деменция. Вместо этого рабочие сдают ей точную копию одиночной камеры стамбульской тюрьмы Силиври. «Елена из Ниоткуда» Макенны Гудман. Накануне президентских выборов в США опальный профессор бежит от цивилизации в глушь и узнает историю загадочной бывшей хозяйки дома, Елены. Роман написан на стыке прозы и камерной пьесы для четырех персонажей. «Тень вещей» Хлои Аридхис. Действие начинается в Мехико: после укуса собаки Флора попадает в больницу и знакомится там с пожилой немкой, которая собирает старинные оптические приборы. Немка скоропостижно умирает, и Флора отправляется в Лондон. Еще На днях листал «Аномалии» Гильермо Арриага, а еще получаю колоссальное удовольствие от плотного текста в «Заме» Антонио Ди Бенедетто. От оформления последней тоже преисполнился, поймете, как возьмете хотя бы на осмотр в книжном. Так что спасибо издательству за такое книжное изобилие.

Дорогие, в «Посыльном» теперь книги из «Все свободны»! Итого вы можете найти нужное издание уже из 4 независимых книжных: «Бакена», «Карты мира», «Желтого двора» и «Все свободны»: https://t.me/Posylnybook_bot На подходе еще несколько классных книжных, постараюсь держать вас в курсе, но в целом, вы можете заходить в него хоть каждый день и следить за обновлениями в поисковой выдаче.

Слушал я слушал о Чуковском, узнал о его первой лекции (из-за которой он очень сильно переживал) и спешу поделиться с вами. Осенью 1906 года Брюсов позвал Чуковского прочитать в Москве лекцию об Уитмене. Чуковский согласился и в том же письме объяснил, почему может провалиться. Сам он думал о такой лекции с весны. В конце мая 1906-го записал в дневнике, что хочет читать об Уитмене, а в начале июня радовался, что гонорары «Нивы» за стихи дают ему наконец работать над Уитменом. Письмо помечено 20 октября. Ему 24, он петербургский журналист и переводит Уитмена. Парадный сюртук у него, пишет он, очень плох, говорить от себя он не умеет и на прениях непременно провалится, стихи читает с завываньями, прозу — речитативом. Зато дикция хорошая, а Уитман, по его расчету, понравится публике при любом докладчике. Назвать лекцию он предлагает «Поэт-анархист Уот Уитман»: начальство разрешит, какой же Уитман анархист. 7 ноября (20-го по новому стилю) он читал в Московском литературно-художественном кружке — уже под заглавием «Поэт американской демократии Уот Уитман». Корреспондент газеты писал о полном зале, переводах самого лектора, отличной дикции и большом успехе. Через 12 Чуковский сообщил Брюсову, что на днях прочтет тот же доклад в Петербурге. А сборник его переводов вышел в 1907 году под первым заглавием — «Поэт-анархист Уот Уитман». Биограф Ирина Лукьянова рассказывает, что на первой лекции Сергей Городецкий насчитал у Чуковского 92 ошибки в ударениях. Тот засел за словарь, и больше такого не случалось. А в письме Брюсову, между сюртуком и названием лекции, в скобках стоит: «Сам-то я, — по секрету, — его не люблю».

Жан Кокто, простуда и Андре Жид в дневниках Гарри Кесслера, которыми продолжаю увлекаться. Уж слишком много разных сюжетов в этой книге. Кесслер встретился с Кокто 12 января 1923 в парижском ресторане Ларю. Кроме них за столом были поэты Жув и Радиге, «которому всего 19 лет»: он «внимательно слушал и время от времени вставлял весьма умные замечания». Кокто «запускал фейерверк остроумных выдумок», и Верлен, Нижинский, Рембо, Пруст и Жид мелькали у него «в каких-то забавных позах или высказываниях, словно в разбушевавшемся альбоме карикатур». Как тут не вспомнить о книжечке с портретами-карикатурами от Кокто, правда? Например, Кокто вспомнил, как Нижинский видел здесь, у Ларю, мышей, и все начали думать, не сходит ли он с ума, — пока однажды по залу действительно не пробежала большая мышь или крыса. Вспомнил и несколько историй про Жида. Тот хотел попросить у художника Бланша деликатного совета и всякий раз сетовал, что не застает его одного. Потом выяснилось: он сначала спрашивал у швейцара, один ли господин Бланш, и если слышал, что да, как раз никого не принимает, говорил: «Хорошо-хорошо, я не хочу мешать, зайду в другой раз». Еще Жид боялся растущей славы Пруста и пытался его «подточить снизу». На похороны Пруста не пришел, «чтобы не простудиться». На него произвело большое впечатление влияние профессора Курциуса в Германии, и кому-то он сказал: «Я хочу стать французским Курциусом!»

А еще у «Полки» появилась «Карта дней». Можно посмотреть, что происходило в городах в разные годы у известных вам писателей. Впервые «Карта» появилась только для читателей Сада. И все события происходили только в один день. Теперь карта разрослась и станет еще больше. Будем вместе путешествовать по дневникам и письмам любимых писателей, представлять, насколько близко (или далеко) они были друг от друга. Вот представьте: Волошин пишет из Парижа в Феодосию: «Сейчас суббота. 13 января и около 10 часов (слышу, как консьерж идет по двору, чтобы тушить фонари): это значит, что сейчас у Вас полночь и наступает Новый год». В тот же вечер в Петербурге за полчаса до Нового года открывается «Бродячая собака». Ремонт не закончен, пахнет краской и опилками. Это 1912 год: в России Новый год наступал на тринадцать дней позже, чем во Франции. Еще там Кафка просит у отца Фелиции Бауэр руки дочери и сам же его отговаривает, Мережковский печатает открытое письмо премьер-министру Витте про шапку, пропавшую при обыске, Пикассо и Матисс записывают одну и ту же прогулку верхом. У каждого свой год, важен только день.

+2

Тем временем Сорокин стал резидентом программы Writing the Prado: музей Прадо и фонд Loewe позвали его написать новый текст по мотивам коллекции и истории музея. Сегодня вечером он выступит в аудитории Прадо с беседой «Метель в Прадо: поэтика выживания». Программа идет с 2023 года. В чем суть: писатель несколько недель живет в Мадриде, и его пускают в реставрационные мастерские, лаборатории, запасники. После этого он должен написать рассказ о музее, который Прадо издает маленькой двуязычной книжкой, на испанском и английском, вместе с журналом Granta en español. Первым летом 2023-го приехал Кутзее. В его «Смотрителе зала» Элизабет Костелло стоит перед «Собакой» Гойи: картина напоминает ей мужа, утонувшего на пляже в Альмерии. Ольга Токарчук провела в музее начало 2025 года и написала «Убежище». Сорокин приехал в Мадрид 1 сентября. В двух роликах фонда Loewe он ходит по залам Прадо. О «Саде земных наслаждений» Босха он говорит: «Я бы сказал, что вообще эта работа Босха, она как бы всю жизнь со мной. Это потому, что она не только художественна, но еще и литературна, предельно литературна».

Джанет Халверсон делала обложки для книг Дидион, Сонтаг, Керуака, Гэддиса (да, легендарную обложку «Распознаваний») и Майи Энджелоу. В 2023 году о ней писали, что ей 97 лет и она живет в Нью-Джерси. Через полгода галерея, собравшая ее выставку, узнала от племянницы: Халверсон умерла в 2018-м, и некролога не было. В этом году ей исполнилось бы сто. Шестьдесят две ее обложки — в People's Graphic Design Archive, а в Саду — ее история целиком.

Георг Тракль на Лидо в Венеции. Завершение календарного лета не повод завершать подобные публикации. Перед поездкой он так об этом написал: «В субботу отправляюсь с Лоосом в Венецию, что в некоторой степени внушает мне необъяснимый страх».

И Федора Михайловича #не_читали.

С днем рождения, Юрий Борисович! Искусство, как и природа, требует расточительности. Когда человек себя ограничивает, но прорывается сквозь эти ограничения, он приходит к искусству. Очень хорошо, когда тебе грустно. Тебе должно быть грустно. Почему ты должен все время находиться в этом пристяжном веселье? Когда грустно, ты должен думать о том, что происходит у других людей. Надо быть любопытствующим, и тогда к тебе придет удача. Чтение вслух прежде всего открывает качество литературы. Булгаков для чтения вслух идеален. Детям надо читать все время с того момента, как они родились. Нам кажется, что они ничего не понимают, но они уже мыслят, они уже родились мудрыми.

Не меньше половины книг, которые продавались во Франции во второй половине XVIII века, были пиратскими. Узнал об этом из грядущей новинки «НЛО» — «Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения» Роберта Дарнтона. Книги печатали в Швейцарии и Нидерландах, издательства располагались вдоль французских границ: перепечатывали Вольтера, Руссо и Дидро. Дарнтон проанализировал этот рынок благодаря архиву Типографического общества Невшателя, одного из крупнейших швейцарских издательств — читал письма, смотрел счета и книги заказов. Книги тогда продавали без переплета — упаковывали стопки в тюки, а сам переплет уже заказывал продавец книжного магазина или покупатель. После выхода издатели часто обменивали до половины тиража на книги коллег, чтобы не остаться с одним наименованием. Такой обмен считали в типографских листах. Сколько это стоило: четырехфунтовый каравай хлеба — 8 су, дневной заработок квалифицированного мастерового — 30-50 су, том в двести страниц — около 30 су. То есть книга стоила один рабочий день. В 1783 году эту торговлю перекрыли. В мае в Безансоне перехватили семь тюков запрещенных книг, которые без проблем прошли таможню у Понтарлье, — и 12 июня министр иностранных дел Вержен распорядился задерживать на границе всю ввозимую печатную продукцию. Вскоре агент одной из швейцарских фирм попал в Бастилию и, надеясь выйти, подробно описал механику этой торговли; его признания только укрепили Вержена в намерении оставить досмотр навсегда.

Мушиные засиды, чебурашка, обеспыливание и другие дивные слова от книжников: Чебурашка — обложка с клапанами. Мушиные засиды — следы жизнедеятельности мух. Марашка — соринка, попавшая на печатную форму. Окоробить — сделать для книги короб из бескислотного картона. Технологическая отлежка — завалы необработанных книг. Из практики одной очень большой библиотеки. Братская могила — редактор, корректор, верстальщик и все остальные, списком в выходных данных. Второе название — поминальник. Голова и ноги — верх и низ страницы. Отсюда правила монтажа: голова к голове, ноги к ногам. Хвосты — закладки в фонде на месте выданных книг. «Хвоста нет» значит, что его унесли вместе с книгой. Долить бумагу — восполнить утраченные фрагменты листа жидкой бумажной массой. Обеспыливание — вытереть пыль. Список собрала Анна Маркова — историк книги, соавтор книги «Главное в истории книги». В своем канале она пишет о переплете, истории книги и реставрации, а пять лет в команде Екатерины Игошиной разбирала самую старую итальянскую книгу Пушкинского музея — трактат Витрувия 1511 года с 1300 рукописными пометами эпохи Ренессанса. А словарь выше появился после ее предложения читателям канала. На этой неделе тема Сада — оформление книг, и сегодня там можно услышать историю Анны о самой старой книге ее домашней библиотеки.

150 лет родился Шервуд Андерсон. Не такой знаменитый, как его «ученики», мастер короткого жанра, тексты которого весьма скудно представлены на русском. Шервуд Андерсон пристроил первый роман Фолкнера в издательство с одним условием: читать его он не будет. Они сдружились в Новом Орлеане в 1925. Андерсону было 48, уже вышел «Уайнсбург, Огайо». Фолкнеру 27, и он, по собственным словам, возит спирт для бутлегера. Днем они гуляли по городу — говорил Андерсон, Фолкнер слушал, — вечером пили до часу-двух ночи. По утрам Андерсон запирался и писал. Фолкнер решил, что лучше жизни не бывает, и сел за роман. Андерсон зашел узнать, куда он пропал, услышал, что тот пишет книгу, сказал «Боже мой!» и ушел. Потом на улице Фолкнера остановила миссис Андерсон и передала предложение мужа: если рукопись ему читать не придется, он скажет своему издателю ее взять. Фолкнер согласился. В феврале 1926-го Boni & Liveright выпустили «Солдатскую награду». В том же году Фолкнер с художником Уильямом Спратлингом издал в Новом Орлеане альбом карикатур «Шервуд Андерсон и другие знаменитые креолы» — на обложке сам Андерсон, в кресле, с тростью у ног, — а в следующем романе, «Москитах», вывел Андерсона писателем Доусоном Фэрчайлдом. Хемингуэй, которому Андерсон за пять лет до этого дал рекомендательное письмо к Гертруде Стайн, тогда же написал на него пародию — «Вешние воды». С Фолкнером Андерсон разошелся.

Дэвид Фостер Уоллес спорил со своими преподавателями. Ему было 24, он учился писать в аспирантуре, приходил туда из авангардной традиции — а преподаватели оказались сплошь реалисты, которых не интересовали ни постмодернизм, ни авангард, поэтому его тексты не принимались благосклонно. Через одиннадцать лет, в интервью Чарли Роузу, он объяснил это просто: «дело не в том, что я плохо пишу, просто им не нравится такая эстетика». Он злился на них за узость взглядов. Осенью 1986-го выходит «Синий бархат». Уоллес идет на него с двумя поэтами и еще одним прозаиком. В фильме (сейчас будет спойлер, если не смотрели): персонажа по прозвищу Желтый Человек убивают в квартире. Туда вбегает Джеффри, главный герой. Тот мертв — и продолжает стоять. Просто стоит, и эта сцена никак не объясняется. Сюрреализм почти классический — и при этом, говорит Уоллес, абсолютно верно и абсолютно уместно. Конечно, в этом он увидел отсылки к Хичкоку, но такого сюрреализма ни у кого не было: в этом весь Линч. Тут до Уоллеса и дошло: авангард — не место в чьей-то традиции, это — чушь, которую критики и их свита клеят задним числом. «Настоящие большие художники — они сами по себе»: у каждого свой взгляд и свой способ ломать реальность, и подлинное узнаешь нервными окончаниями. После сеанса все четверо сидели в кофейне и «хлопали себя по лбу» (пусть будет так, в оригинале: «all of us going to the coffee shop afterwards and just, you know, slapping ourselves in the forehead»). А про преподавателей он в том же разговоре скажет: они видели то, чего не видел он, — тексты и правда были плохими. Сегодня же 18 лет со дня, когда Уоллес покинул этот мир.

Зая милый Зая серый Я тебя люблю, Для тебя-то в огороде Я марковку И коплю Стихотворение пятилетнего Александра Блока для разного рода умиления. Ну и в честь завершения всяческих огородных дел.

Я уже писал про открытие «Озера», а теперь книжный в самом центре Москвы (да еще в старейшем жилом здании) организовывает прекрасный фестиваль. По 12 сентября включительно там идут лекции, презентации и экскурсии. Последний день, суббота, — самый насыщенный: магазин откроет двери прямо в Подколокольный переулок, внутри заработает соседский маркет со старыми книгами о Москве и архитектуре от букиниста «Люди и вещи». Программа субботы, 12 сентября: 10:00 — велозаезд «Остров — Озеро» от Лосиного острова до магазина 12:00 — экскурсия «Хитровка глазами Гиляровского» 14:00 — презентация второго выпуска журнала «Номер»: Анастасия Захарова, Константин Сперанский, Леонид Юзефович 16:00 — новое издание «Анабасиса» от talweg: обсуждают Любовь Сумм и Станислав Наранович 18:00 — Дмитрий Цыганов о том, как Шкловский жил в Москве 20:00 — акустический концерт. На часть событий нужна регистрация. В дни фестиваля 10% от продаж еды и выпечки в кафе уходят в фонд «Дари еду». Что для меня особенно важно, не зря ведь несколько лет работал в НКО-проектах. Напоследок — приятная цифра: за лето там продали 13 685 книг и сварили 11 705 чашек кофе. А расписание и регистрация — на сайте фестиваля.

Сожженные тексты Введенского и раздача книг. Введенский раздавал авторские экземпляры книг с комментарием «Дари детям!» Экземпляры приходили и приходили — детские книжки шли одна за другой. Об этом рассказывала жена Введенского Анна Ивантер в интервью Анне Герасимовой уже в конце 1980-х. Разговор вышел в обэриутском выпуске журнала «Театр» в 1991 году. Взрослых своих стихов Введенский, к слову, жене не читал ни разу. В той же беседе — о том, как они жили: «Введенский почти все, что получал, сразу проигрывал в карты. Он мог проиграть 1000 рублей за одну ночь. Когда ему выписывали гонорар, он всегда приглашал меня приехать в издательство, и мы вместе брали деньги и шли покупать что-нибудь для меня, какое-нибудь платье или чулки. На другой день он уже шел играть». 10 декабря 1931 года Введенского сняли с поезда на станции Любань — по пути в Новый Афон. В тот же день взяли Хармса. Ивантер осталась в квартире на Съезжинской, с его бумагами. В парадной комнате стояла печь с изразцами и двумя лепными венками по сторонам. В ней Ивантер сожгла все найденные рукописи Введенского. 21 марта 1932 года Введенского освободили и выслали из Ленинграда на три года, лишив права жить в шестнадцати городах. На Съезжинскую он не вернулся. Друскин потом называл ее Геростратом. По разным оценкам, взрослого Введенского не сохранилось около трех четвертей. Печь стоит на том же месте. И вы наверняка видели ее в Музее ОБЭРИУ.

Также поучаствовал в хорошем деле от канала «Книжный рейв» — порекомендовал одну (хотя это очень сложно) книгу издательства «Носорог».

+6

✨самые нишевые из нишевых✨ Переворачивающие привычное, лингвистически авантюрные и невозможно красивые — всё это они, книги издательства «носорог»! 10 блогеров выбрали 10 любимых произведений, выходивших в «носороге»: ▪️Книжный рейв ▪️Полка ▪️далекое близко ▪️knizhnitsa ▪️Книжная птичка ▪️books & all ▪️Крючкотворка ▪️Книжный в Книжном ▪️Шипы и Розы ▪️многоокое тут: А еще «носорог» дарит скидку 15% на всё по промокоду BOOKRAVE15 до 20 сентября. Заглядывайте на сайт✨

Семнадцатилетняя Берта служит в веймарском хосписе (так в то время назывались гостиницы-пансионы) для женщин, которые путешествуют в одиночку. Она примеряет чужой рюкзак, болтает не умолкая и обожает кайзера. — За что вы так любите вашего кайзера? — За то, что он — идеалист. Постоялицу, которая задала этот вопрос, зовут Мариэтта Шагинян (она же на фотокарточке), ей двадцать шесть, и она идет пешком через Германию за Гете. Первую запись сделала в Хэйдельберге 24 июля 1914 года. До объявления войны — неделя. «Я прошла пешком за несколько дней до объявления войны кусок средней Германии, по знаменитой Bergstrasse, где скоро суждено было загреметь пушкам. Целью моей было паломничество через город Лютера и Вагнера (Вормс) и место рождения Гете (Франкфурт-на-Майне) — к месту высочайшего расцвета германской культуры, уютному и символическому городу-организму, Веймару». Дневник того путешествия приняли в журнал «Северные записки», продержали два года и не напечатали: текст сочли слишком «германофильским». Потом наступила революция, и книга стала несвоевременной уже по другой причине. Она пролежала восемь лет. Когда «Путешествие в Веймар» вышло — в 1923 году, — Шагинян написала в предисловии: «И подобно тому, как выходят из тюрем узники с лицами слишком резкими, с опытом слишком напряженным, не разделенным и не подтвержденным никем за долгие годы одиночества, — книга моя кажется мне сейчас тоже слишком напряженной, отмеченной аномалией одинокого опыта и далекой от современного темпа». И вот Ad Marginem ее наконец переиздал. Как бывает в хороших актуальных книгах, все так близко, человечно и понятно. И каков язык: прост и изящен одновременно. В горном боку розоватая рана; громадная впадина, прорубленная людьми, раскрывает горное нутро, расцвеченное жилами; по страшной высоте на большое расстояние протянуты сверху вниз железные канаты, по которым, плавно покачиваясь, прорезая воду, ползут бесчисленные вагончики; одни, без камня, поднимаются вверх, другие, с камнем, спускаются вниз. — А вы слышали, студентка? — О чем? — Война будет. — Какая война, с кем? — Австрии с Сербией. Я хватаю газету и — точно. Прохожу шумный торговый городок Weinheim, а время за полдень. В Зульцбахе зашла передохнуть и напиться в маленькую деревенскую гостиницу. С улицы попадаешь в опрятную комнату, похожую на буфет железнодорожной станции. Всюду пусто. Кашляю и топчусь несколько минут, пока не является белокурая хозяйка и не выслушивает меня с полной и спокойной disrection ко мне и моему необычному виду. Пью пиво, приглядываюсь к обстановке. Из Sulzbach’а дорога становится тяжелее. На плечах у меня уже полдня пути, рукзак начинает давить плечи, ни живой души в это субботнее время на улице, и вдобавок начинает идти, именно идти, а не лить, неприятный, холодный, заунывный дождь, которому не предвидится конца. Я подняла капюшон, застегнула плащ и пошла вместе с дождем.