| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

II. Над лесополосой раздался знакомый, ненавистный, доводящий до судорог звук. Жжжжжжжж… Словно огромный, жирный овод завис над падалью. — Птица, — выдохнул Степь. Они замерли. Дэн сжал зубы так, что было слышно, как они трещат. Дрон-камикадзе или разведчик со «сбросом» висел метров в сорока над ними. В объективе его камеры они выглядели просто двумя кусками грязной ветоши среди сожжённого леса. Секунды тянулись, как густая патока. Щёлк. От брюха квадрокоптера отделилась маленькая серая чушка. «ВОГ». — Врассыпную! — рявкнул Ковалёв, хотя понимал, что Дэн двигаться не может. Степь не стал отпрыгивать. Он просто выбросил своё грузное, полувековое тело вперёд и накрыл Дэна сверху. Вдавил его головой в жижу, вцепился пальцами в его бронежилет, зажмурился и сжал челюсти так, что эмаль крошилась. Удар. Не звук, а тупой, чудовищной силы толчок в спину, будто по нему проехал гружённый «Урал». Воздух выбило из лёгких полностью. В ушах вспыхнул и зазвенел тысячеголосый колокольный звон. Затылок обдало кипятком. Ковалёв не закричал. На войне кричат только новички или те, кому пробило печень. Он просто глухо застонал, вбирая ноздрями грязный вонючий воздух. — Степь! Степь!— снизу бился Дэн. Его левая рука судорожно ловила Ковалёва за шею. — Ты живой?! Степь! Ковалёв медленно, сантиметр за сантиметром, поднял голову. Перед глазами плыли красные круглые пятна. Спину жгло пламенем. Он знал этот ожог: осколки пробили заднюю плиту плитоносца и вошли в мягкие ткани вдоль позвоночника. Поясница поплыла, стала горячей и чужой. — Живой… — вытолкнул он. Голос звучал так, словно его протащили по гравию. — Не дождутся, суки… — У тебя кровь… Из ушей кровь, Степь! — Заткнись. Вставай. Точнее… за шею меня бери. — Не смогу я, Степь, брось меня! — Дэн забился в истерике, слёзы и сопли смешались с копотью на его губах. — Брось, уходи сам! Ты же уйдёшь, ты крепкий! Переползёшь посадку! У тебя же баба дома! — Заткнись, срань! — Ковалёв сгрёб Дэна за воротник, подтащил его к себе, едва не теряя сознание от вспышки боли в пояснице. — За шею хватайся, говорю! Руками держись! Если отпустишь — сам пристрелю! Понял?! Парень, дрожа всем телом, обхватил Ковалёва за шею тонкими, костлявыми руками. Степь перевалился на живот. Перед ними лежал километр. Не километр с лишним — просто километр открытого поля, изрытого воронками, перечёркнутого сгоревшими деревьями и сплошь заминированного «лепестками». Километр рыжей, размокшей до состояния жидкого теста глины.

I. ❤️апах был один и тот же, что под Изюмом, что здесь, под проклятым посадочным перекрёстком: гниющая мокрая солома, сгоревший дизель, мёрзлая глиняная пыль и сладковатая, тошнотворная вонь вытекших из пробитого живота кишок. Степан Ковалёв — позывной «Степь» — лежал лицом в крошеве разбитого шифера. Лицо онемело от холода и грязи, которая забилась в морщины, в ноздри, под веки. Каждый раз, когда он моргал, песчинки резали белковую оболочку глаз до слёз. Слёз не было — высохли. Рядом, в заваленном брёвнами перекрытии разрушенной землянки, судорожно дёргался Денис Морозов, двадцать два года, позывной «Дэн». Дэн был мобилизованным из-под Тамбова. Взрослый парень по документам, а на деле — с тонкой мальчишеской шеей, на которой болтался слишком большой, не по размеру, спасательный свисток, зачем-то повешенный матерью перед отправкой. Сейчас из рассечённого бедра Дэна бежала тёмная, почти чёрная кровь. Жгут-турникет Степь затянул ещё час назад, но резина на морозе дубела, а кость была раздроблена в труху — осколок 120-й мины зашёл сзади, вырвав кусок мяса размером с кулак. — Степь… — прошептал Дэн. Голос был тонкий, писклявый, как у перепуганного подростка. — Степь, слышишь? — Морозь пасть, Дэн, — тяжело, с хрипом вытолкнул из себя Ковалёв. Говорить было больно: при взрыве он сильно прижёг язык зубами, во рту стоял стойкий вкус меди. — Силы береги. — Степь… я ног не чувствую. Вообще. Ни правой, ни левой… Степь, там что… нет ничего? Дэн попытался приподнять голову, но Ковалёв тяжёлой, залепленной глиной ладонью прижал его затылок обратно к сырым брёвнам. — Есть у тебя всё. Занемели просто. Мороз. — Не ссы мне в уши, дед… — у Дэна вырвался не то всхлип, не то сухой, лающий кашель. Изо рта на воротник бушлата выплеснулась розовая пена. Пошла кровь из лёгкого. Вторым осколком, мелким, как спичечная головка, пробило броник под мышкой. — Я же чувствую… Там пусто. Мешок со слюнями вместо ног… — Заткнись, кому сказано! — Ковалёв резко повернул голову. Его серые, полинявшие от трёх войн глаза впились в бледное, в сизых пятнах лицо парня. — Мать твоя мне что сказала на вокзале? «Верни Дениску». Я ей что, гроб с песком привезу? Сиди и дыши. — Не дойдём… — Дэнчик зажмурился, по щекам потекли чистые, прорывающие грязь дорожки. — Степь… Достань «макаров» из моего подсумка. Пожалуйста. Ну сделай ты по-человечески… Я же не выдержу, если они пойдут. Они ж резать будут, Степь… — Ещё слово про пистолет скажешь — сам ухо откручу, — прорычал Ковалёв. Но рука его, лежавшая на цевье автомата, дрогнула. Ему самому было сорок восемь. Дома, под Волгоградом, вьюнок заплетал старую веранду. Жена Анна наверняка сейчас ходила по пустому дому, переставляла его сапоги с места на место и молилась на дешёвенькую иконку. Ковалёв знал эту тоску. Он знал, как умирает земля под сапогами, как рвётся металл, но ужаснее всего он знал вот это: когда перед тобой лежит пацан, у которого жизнь ещё даже не началась, а из него уже вытекает последнее тепло, и ты ничего, совсем ничего не можешь сделать.

день открытых дверей

Волчьими тропами, вражьими трупами Разведка идет… Когда же небо укроется призраком-тучею, Сердце становиться мышью летучею.

Николаич замер, не решаясь коснуться экрана. Мы оба подумали об одном и том же: жена. Взяла телефон покойного мужа, чтобы написать командиру... Николаич ткнул в экран одеревеневшим пальцем. Открылось фото. Белая, залитая ярким солнцем госпитальная палата. Окно распахнуто, на подоконнике стоят ветки вербы с пушистыми почками. На высокой койке полулежит Батя. Худой, обтянутый прозрачной кожей, под глазами темные провалы, из-под капельниц тянутся прозрачные жгуты трубок. Обе ноги закованы в тяжелые, жуткие железные аппараты со спицами. Но рядом, на краю матраса, сидит Вера Павловна — в своем шерстяном платке, заплаканная, прижимает его забинтованную ладонь к губам. А сам Батя... он смотрел в объектив, и в глазах его горела та самая, прежняя, непобедимая хитринка. И следом — аудиозапись. На шесть секунд. Николаич нажал на треугольник и включил динамик на полную. Сквозь писк приборов и шорох в трубке раздался голос — слабый, надтреснутый, хриплый, но самый живой на свете: — Николаич... Здорово, командир. Не сдох я, слышишь? В Москве мы, заштопали черти полосатые. Ноги на месте, к осени встану. Слышишь меня, Николаич?.. Залезь, достань ту флешку. Сотри мое видео к едрене фене! Слышишь? Больше не нужно оно. Не пригодилось! Запись оборвалась тихими всхлипами Веры Павловны на заднем плане. Мы сидели на лавке под высоким, синим, бесконечным небом. И вдруг Николаич — майор, который полгода молча переступал через смерть и хоронил пацанов без единой слезинки, — уронил голову на руки. Его широкая, затянутая в броню спина начала судорожно вздрагивать. Он плакал тяжело, беззвучно, давясь воздухом, сотрясаясь всем телом. Слезы пробивали светлые дорожки по въевшейся в щеки пороховой копоти. Я стоял рядом, чувствуя, как у меня самого горячая соленая влага заливает глаза, размывая контуры деревьев, лавки и весеннего солнца. Это были слезы из самого нутра — там, где оттаяло замерзшее человеческое сердце. Николаич вытер лицо рукавом бушлата, шмыгнул носом и дрожащими руками воткнул флешку через переходник в телефон. Нашел папку. Файл: batya_starshina.mp4. Зажал строку пальцем. Нажал на изображение корзины. На экране всплыло окно: «Удалить объект без возможности восстановления?» Николаич посмотрел на весеннее солнце, улыбнулся кривой, безумно счастливой улыбкой и негромко, твердо сказал: — Без возможности, Батя. Живи сто лет. И нажал кнопку. Мимо пронесся пацан на велосипеде по раздолбанной весенней колее, а из динамиков колонки на его шее играла песня: В руках автомат, Потому что солдат Блестят ордена, Потому что война Вернулся домой, Потому что герой Вернулся домой живой…

И в радости, но не в горюшке. Вы когда даете такую обратную связь, на что рассчитываете? Просто любопытно…

Через пять минут появились две серые птички. Потом они стали синими. Прочитано. Мы замерли. Прошел час. Два. До самого рассвета горел огонек керосинки, бросая тени на осклизлые стены. Катя так ничего и не ответила. Ни слова. Ни вопроса. Ни звука. Только эта ледяная, оглушающая тишина с того конца сети. И в этой тишине я физически чувствовал, как за сотни верст от нас, в маленьком Галиче, рухнул потолок над головой молоденькой девчонки. Как она стоит посреди комнаты, глядя в темноту, пока в кроватке мерно дышит крохотная Вася, у которой от отца осталось только три минуты живой улыбки на экране чужого телефона. Это молчание выворачивало душу сильнее любых слез. Но мы знали: она не получила похоронку вслепую. Снегирь остался для нее живым. К марту от отделения осталась едва треть. А потом пришла очередь Бати. Танковый обстрел накрыл позицию на перекрестке. Разрыв лег прямо на бруствер. Бате раздробило кости таза и перебило обе ноги, распоров артерию. Кровь хлестала сквозь камуфляж густыми толчками, вытапливая в весенней грязи глубокие алые лужи. Мы затягивали жгуты, ломая ногти, вкалывали обезбол, но Батя таял на глазах. Губы посинели, щеки стали цвета мокрой штукатурки. Когда подползла эвакуационная броня, мы заталкивали его на носилках под диким пулеметным огнем. Он из последних сил вцепился скрюченными пальцами в куртку ротного: — Николаич... флешку... Вере Павловне... скажи, чтоб не плакала... — Заткнись, старшина! — с яростью, переходящей в крик, оборвал его Николаич, заталкивая носилки в десантное отделение. — Сам ей всё скажешь! Живи, скотина, приказ такой! Люк захлопнулся. Машина взревела и скрылась в дыму. А нас отрезало. Четыре дня мы сидели в бетонном подвале под непрерывным шквалом чужой артиллерии. Спали по очереди, привалившись к ледяным мешкам с песком, грызли сухие галеты, запивая талой водой. И каждую минуту я видел, как Николаич машинально трогает нагрудный карман под броней. Там лежало видео Бати. Я знал, что с такими ранами до тыловых госпиталей доезжает один из десяти. Я помнил, как Батя ночами тосковал по дому: — Вера Павловна у меня, Леха, святая женщина. Тридцать лет со мной, оболтусом, промаялась. Учительница, строгая, очки поправляет, когда сердится. А руки теплые... Она перед моим уходом пирогов с яблоками напекла, плачет тихонько в уголках, а сама шепчет: «Я тебя дождусь, Миша. Ты только дыши там». Как я ее оставлю? Я был уверен, что Батя не дотянул. Что артерия взяла свое на ухабах фронтовых дорог. Нас сменили на пятые сутки. Черных от копоти, шатающихся от усталости, нас вывезли в глубокий тыл — в село за тридцать километров от передовой, где в палисадниках уже зеленела первая трава, а в чистом мартовском небе пели жаворонки. Мы выгрузились у разбитого здания сельсовета. Николаич сел на деревянную лавку, стянул шлем и достал из кармана телефон. Включил мобильные данные. Сеть прорвало: посыпались десятки сообщений, звонков, новостей. Майор медленно расстегнул нагрудный карман, вытащил черную флешку и положил на колено. Лицо его было серым, челюсти сжаты до белизны. Он собирался открыть чат с Верой Павловной. И в эту секунду телефон в его руке коротко вибрировал. Новое сообщение в мессенджере. От контакта: «Батя». У меня застряло дыхание в горле.

— Гляди, Леха, — шептал он, и пальцы его бережно гладили экран. — Это Катька мне прислала перед самым выездом. Васька сидит в манеже, губы надула, держит мою пуговицу от форменки. Катька пишет: «Всё ищет тебя по углам». А я, Лех, дом не достроил. Веранду застеклить надо, чтоб ветром не задувало, да колодец углубить... Вот кончится эта каша, вернусь — заживем. Ваську на шею посажу и на ярмарку пойдем... Он помолчал тогда, спрятал телефон и посмотрел на ротного: — Николаич. Если меня положит... Не хочу, чтоб Катька меня в цинке помнила. Или чтоб Васька выросла и только фотокарточку на памятнике видела. Давайте снимем. Не на смерть — на жизнь. Чтоб помнили такими: живыми, веселыми. Напутствие оставим: мол, живите дальше, не сушите слезами подушки. Уговор был жесткий: не хоронить себя. Не выть, не пускать сопли. Улыбаться. Говорить так, будто ты просто задерживаешься на смене и скоро будешь дома. Мы писались по одному. Уходили в дальний капонир, натягивали на голову плащ-палатку, чтобы свет экрана не выдал позицию ночным дронам. Снегирь перед записью долго тер рукавом лицо, пытаясь счистить копоть. Поправил шапку, включил фронталку. В темноте под брезентом его лицо казалось совсем юным, почти школьным. Он широко, во весь рот улыбнулся: — Катюня, Василиска, привет вам из лесов! Если Николаич переслал вам эту запись — значит, отвоевался ваш папка. Отбегался. Но ты, Катька, не вздумай выть, слышишь меня? Ты у меня сильная, я знаю. Василисе расскажи, когда подрастет, что батя ее очень любил. На руках качал, колыбельные пел, хоть и без голоса... И платье то ситцевое, желтое, не прячь. Помнишь, на покосе? Носи его. Выходи замуж потом, Кать. Найди нормального мужика, чтоб любил вас обеих. Я сверху буду приглядывать, дам ему подзатыльника, ежели вдруг чего. Жизнь не кончается, слышишь? Живи за двоих. Я с вами буду... Всегда с вами, только там. Он подмигнул в темную дырочку камеры и резко нажал на стоп. Вылез из-под плащ-палатки, тяжело сглотнул и молча протянул телефон ротному. Николаич так же молча воткнул флешку через переходник, скопировал файл и спрятал ее обратно под броню, в нагрудный карман. Потом записывался Батя — наш старшина, мужик кряжистый, основательный. Наказывал жене, Вере Павловне, вовремя проверять тягу в печи, продать старый мотоблок и беречь сердце. Потом записался я. Тридцать два гигабайта жизней, которые в любую секунду могли оборваться. Снегирь погиб в конце ноября. Их группу накрыло кассетными снарядами на выходе из «зеленки». Осколок — крошечный, размером с фасолину — вошел точно под срез каски, в основание шеи. Мы вытащили его. Он умер у меня на руках за две минуты: хрипел, захлебываясь кровью, пальцы судорожно комкали мой бронежилет, а в серых глазах застыло бесконечное, детское удивление перед тем, как они окончательно остекленели, отразив в себе сырое, затянутое пеленой небо. Ночью, когда мы откатились в тыловой район, Николаич сел у керосинки в сыром подвале. Достал из нагрудного кармана флешку. Пальцы командира, привыкшие к спусковому крючку и рукояти пистолета, мелко подрагивали, когда он вставлял ее в планшет. Файл: snegir_dlya_semi.mp4. Ротный нашел номер Кати. Нажал «Отправить». Связь на окраине села была еле живая. Полоска загрузки дергалась, замирала, ползла по миллиметру. Мы с Николаичем сидели плечом к плечу и не сводили глаз с экрана. Кружок замкнулся. Ушло.

❤️омню, в детстве, когда в деревне у деда кололи кабана, меня запирали в избе. Занавешивали мутные оконца дерюгой, но крик всё равно пробивал сухие бревенчатые стены — тонкий, человеческий визг ужаса перед тем, как всё оборвется. Я забивался на печь, натягивал овечий тулуп на голову, и от него пахло сухой полынью, нафталином и теплым духом ржаного каравая. Бабушка крестила меня темной сухонькой ладонью: «Не бойся, Лешенька. Смерть скотинья — она короткая, а человеку век отпущен, человек до седин на радость Богу живет». Господи, если б ты знала, бабушка, как дешево стоит здесь этот человечий век. Под Кременной смерть не ждет седин. Она берет оптом, не глядя на статьи в паспорте, и в ней нет ни капли той книжной, парадной скорби, про которую поют в песнях. Здесь она пахнет горелой шерстью бушлатов, дезинфекцией, дешевым табаком и тяжелым, тягучим духом вскрытой осколком паховой вены. И самое проклятое, что сводит с ума сильнее круглосуточных прилетов ста двадцатых, — неизвестность. Ты сидишь в щели, обнимая автомат, и никогда не знаешь: эта минута последняя или следующая? И как оно произойдет? Если прямой в блиндаж — это милость, почти подарок судьбы. Просто щелчок, короткая вспышка, и ты даже не поймешь, что тебя уже нет: мозг не успеет передать нерву боль. А если дрон? Сверху зажужжит пластиковая дрянь, выплюнет гранату, и вот ты уже катаешься по мерзлой жиже, зажимая руками вывернутые наружу багровые кишки. Или оторвет стопу, разворотит челюсть, выжжет глаза — и ты будешь часами замерзать в сером крошеве лесополки, слушая, как над тобой висят новые «птички», не давая подойти эвакуации. Но мы боялись не боли. Мы боялись пропасть. «Без вести пропавший». Буквы в казенном уведомлении, от которых матери седеют за ночь, а молодые бабы превращаются в живых мертвецов. Это когда нет ни могилы, ни креста, только бесконечный ядовитый ад: когда каждый шорох у калитки кажется шагами, когда отдают последние копейки проходимцам за «поиски в списках пленных», когда до слепоты всматриваются в чужие телеграм-каналы, выискивая среди пленных и мертвых знакомый изгиб бровей. Или цинковый ящик. Глухой, запаянный наглухо, со страшным штампом «Вскрытию не подлежит». И навсегда в памяти родных останется не сын, муж или отец, а металлический гроб и дикая мысль: а кто там внутри? Флешка была одна на всех. Черная, потертая, на тридцать два гигабайта. Хранил ее наш ротный — Николаич. Майору перевалило за сорок, но на вид можно было дать все шестьдесят: тяжелый, с глубокими бороздами на щеках от въевшейся пыли и вечного недосыпа. Он носил эту флешку во внутреннем нагрудном кармане полевой куртки, прямо под титановой плитой бронежилета, рядом с помятым командирским блокнотом, куда химическим карандашом были вписаны телефоны наших матерей и жен. Николаич берег этот карман пуще собственной жизни. Придумал всё Снегирь — Серега из-под Галича. Ему шло двадцать третье лето. Худой, длинношеий мальчишка с рыжими конопушками на вздернутом носу. Дома у него осталась молоденькая жена Катя и полугодовалая дочка — Василиса. Я помню, как за пару недель до того страшного выхода мы сидели в погребе разбитой школы. Снегирь отогревал на спиртовке кружку чая и смотрел в телефон.

Слава Богу за всё!

Всех верующих — с Покровом Пресвятой Богородицы. Пусть святая защита будет крепче любой брони. Вера дает нам силы стоять до конца за правду и дом. Храни вас Бог! «Будь тверд и мужествен, не страшись и не ужасайся; ибо с тобою Господь Бог твой везде, куда ни пойдешь» (Книга Иисуса Навина 1:9)

Это лучшая работа в мире 🫡 Ээээ, сарай! Куда поехал?? 🗿🏠💨💨💨 👀

Я запрыгнул последним, затянул бронедверь на ручной засов. В щель успел увидеть, как в борт грузовика воткнулся кумулятивный заряд от ручного гранатомёта — «КамАЗ» наконец занялся рыжим, чадящим костром, полыхнули колёса. — Газ! Кузмич, рви мосты, сука! — заорал я. «Тигр» взвыл всеми цилиндрами, заблокировал дифференциалы и юзом, сбивая зеркалом ветки придорожного клёна, вырвался из засады на твёрдый кусок асфальта. Внутри стоял такой смрад, что выворачивало наизнанку: запах вскрытого кишечника, горелой проводки, пота и сырого железа. Фома лежал на полу, голова запрокинута, Кузмич на ходу держал пальцами катетер в вене на его сгибе, заливая физраствор прямо из пластикового пакета, сжимая его кулаком, чтобы шло быстрее. — Дышит? — крикнул я, перезаряжая автомат и глядя в триплекс задней двери. — Дышит... — хрипел Кузмич. — Оба дышат. Только бы до стола дотянуть. Дорога — говно, нас растрясёт к х**м. Я сидел, опустив ствол в пол. Руки ходили ходуном. Пальцы свело судорогой так, что я не мог разжать кулак — автомат будто прирос к ладони. На коленях остывала чужая кровь, перемешанная с донбасской грязью. Это не было победой. Мы не взяли высоту, не водрузили флаг, не разбили полк. Мы просто вырвали из пасти у сырой земли двоих искалеченных мужиков. И когда через двадцать минут в подвале полевого госпиталя хирурги в окровавленных фартуках подхватили носилки с Фомой, а пожилой майор-анестезиолог коротко бросил через плечо: «Жить будут оба, успели, черти», — я вышел на крыльцо, сел прямо на бетонные ступени в ледяную жижу и зарыдал. Без звука, сжимая зубы до треска эмали, глядя, как над разбитым посёлком встаёт ещё один свинцовый, никому не нужный рассвет.

Камуфляж на животе вздулся от вывалившихся петель кишок, скользких, серых, покрытых грязью. Фома тяжело, страшно хрипел, закатив глаза под лоб, изо рта тянулась густая розовая сукровица. — Урал! Отрезай трубу! Дай им из коробки! — сорвал я горло в эфир второму «Тигру». Сзади тяжело, глухо заработал наш «Корд». Басовитые, размеренные удары крупняка заставили землю под рёбрами подпрыгивать. Тяжёлые пули начали вгрызаться в бетонное кольцо трубы, кроша щебень и арматуру, поднимая серую цементную пыль и затыкая вражеского стрелка. — Кузмич, со мной! Волокуши! — крикнул я оренбуржцу. Мы поползли к «КамАЗу», толкая перед собой аптечные ранцы. Секунды растянулись в липкий кошмар. В грязи ничего не работает быстро. Руки скользят, автомат цепляется ремнём за кочки, ствол забивается землёй — хрен выстрелишь, разорвёт нахрен. Я долетел до Малого первым. Пацан уже терял сознание от кровопотери, лицо белое, как стена в операционной, губы синие. — Тихо, малой, тихо... — хрипел я, сдирая зубами упаковку с металлического жгута-турникета. Пальцы в перчатках не слушались, грязь превратила всё в скользкое месиво. Я накинул петлю выше локтя, прямо на изодранный рукав бушлата, и начал крутить пластиковый вороток. Малой забился, застонал тонко, по-детски. — Терпи, Малой! Смотри на меня! Имя своё помнишь? Помнишь, сука?! — я орал ему в лицо, потому что он начал закатывать белки. — Давай, держись за меня! Я затянул фиксатор, записал маркером прямо у него на бледном лбу время наложения: 03:42. Рядом орал Кузмич. Он работал с Фомой: — Сука, салфетки давай! Стерилку держи! Не трогай руками, Фома, убью на**й, брось руки! Картина была жуткая. Кузмич пытался втолкнуть выпавшие внутренности обратно, прикрывая их широким бандажом. В полевых условиях это ад: земля кругом, сырость, сепсис гарантирован через два часа, если не довезти до стола. Фома выл сквозь сжатые зубы, ногтями сдирая краску с диска колеса, его рвало чёрной желчью. — Не вздумай спать, Фома! — орал Кузмич, и у него из глаз текли злые, горячие слёзы, оставляя белые борозды на закопчённой морде. — Слышишь меня, старик?! Внуки у тебя, ты обещал на рыбалку свозить! Терпи, старый чёрт! В пяти метрах от нас рванула ещё одна граната — скорее всего, сброс с дрона, который кружил где-то над туманом, выискивая цели. Осколки цокнули по кузову, осыпали нас горячим гравием. — Уходим! — рявкнул я. — Под мышки его! Раз, два... взяли! Мы потащили Фому. Земля под ногами расступалась. Тяжесть невероятная — в бронике, мокрой одежде, обмякший человек весит под сто двадцать килограммов. Ботинки скользят в чернозёме, спину ломит так, будто тебе в позвоночник вбили лом. Сзади наш пулемётчик на «Тигре» лупил без передышки, ствольная коробка раскалилась, пустые гильзы звенели по крыше машины, как колокольчики на поминках. Мы вбили Фому в задний отсек «Тигра» буквально пинками — аккуратничать не было времени, секунда промедления стоила всем четверым мозгов на капоте. Следом закинули Малого. Пацан был уже в таком состоянии, когда давление уже падало, но жилка на шее ещё дёргалась — мелко-мелко, как пойманная плотва.

❤️ рапорте напишут три строчки: «Колонна подверглась огневому налёту в районе н. п. такого-то. Техника повреждена, личный состав эвакуирован, санитарные потери — два человека». Бумага не передаёт звук. Она не умеет передавать, как крупнокалиберный двенадцать-и-семь ломает человеческие рёбра сквозь титановую пластину — с хрустом пересохших сосновых дров под гусеницей. Дорога — сплошное серое мыло. Мы тащили «наливняк» и бортовой «КамАЗ» с миномётными выстрелами на передовые миномётки батальона. Грязь стояла такая, что колёса не крутились — они гребли перед собой валы чернозёма вперемешку со стреляным латунным гильзачом и прошлогодней палой листвой. Шли на двух «Тиграх». Я сидел в головном, на месте штурмана, рядом крутил баранку «Кузмич» — мужик лет сорока пяти из-под Оренбурга с вечной короткой махорочной трубкой в зубах. Трубка была потушена, но он её посасывал от нервов, оставляя мокрый след на деревянном мундштуке. — Борода, — окликнул он меня, не отрывая глаз от серой каши перед капотом, — чуешь? Тишина какая-то... дурная. Птица даже не орала на развилке. Я посмотрел на тепловизор. На экране только серые разводы перепаханного поля и остовы сожжённых летом комбайнов. Лесополка справа стояла голая, как рыбья кость. — Жми плавнее, — сказал я. — Дистанцию держи. Не успел докурить мысль. Встречный удар пришёл не в нас — били наверняка, в сердце колонны, в «КамАЗ» с минами. Фугас на обочине. Не самоделка из снаряда — нормальный, заводской заряд, подрыв по проводам или радиовзрывателю. Земля перед капотом грузовика вздыбилась сплошной стеной в три человеческих роста. Воздушная волна догнала наш «Тигр» секундой позже — бронестекло пошло мелкой морозной паутиной, тяжёлую трёхтонную машину швырнуло в колею, как жестяную банку от тушёнки. И следом — хлёсткий, сухой стук. Будто горох сыпанули на железную крышу. Пулемёт. С фланга, метров со ста, из бетонной водопропускной трубы под дорогой. Засада грамотная, пристрелянная до сантиметра. — Выход, выход, б**ть! — заорал я в гарнитуру, вышибая плечом заклинившую дверь «Тигра». Падаешь не думая. Мозги отключаются, остаётся спинной хребет и рефлексы. Плюхаешься пузом в эту ледяную, маслянистую грязь, вжимаешься в неё так, будто хочешь прорыть себе нору зубами. Пули стригут сухую полынь прямо над затылком — вжжик, вжжик — горячий свист обжигает уши. «КамАЗ» стоял без переднего моста, завалившись радиатором в воронку. Тент сорвало, ящики с минами разбросало по дороге — чудом не сдетонировали, взрыватели в них ещё не были вкручены. Из кабины грузовика вывалилось двое. Один — «Леха-Малой», парнишка-срочник, подписавший контракт пару месяцев назад, худой, вечно улыбчивый. Он полз на карачках по жидкой глине, оставляя за собой широкий, густой след маслянистой крови. У него не было кисти правой руки — оторвало осколком при подрыве вместе с частью руля, из обрубка предплечья торчали две белые, расщепленные кости, а кровь пульсировала толчками, ошпаривая холодный воздух паром. Второй — старший машины, «Фома», матёрый мужик с проседью в бороде. Он не полз. Он сидел, прислонившись спиной к заднему колесу, и обеими руками держал собственный живот. Осколок бронебойной пули прошил дверь навылет, пробил боковую защиту корсета и вспорол ему брюшину.

СВО это... Когда привез еще горячие роллы и пиццу, а адресат уже успел сменить место временной дислокации 🍱🫲🏻😧🫱🏻🍕

❤️дравия вам, люди добрые! Низкий поклон от нас, да доброй, ладной недели дому вашему. Глянул я на календарик-то — а матушка-осень уже к серединке октября подбирается. Поутру морозец траву сединой посыпает, за нос щиплет, воздух хрустит, а пар валит — ровно из заправского самовара. Заметно похолодало, чего скрывать. Достал я из заветного сундучка свои шерстяные носки, кружку с горячим чаем ладонями обнял — и хорошо, благодать! Разгружали мы тут на днях посылки, что со всех концов земли русской привезли. Смотрю я на эти коробки, на детские рисунки да вязаные шарфы — и дума думается. Знаю ведь: устали все, ой как устали. И здесь тяжело, и дома людям несладко — забот полон рот, крутится народ от рассвета до заката. Но земля-то наша полнится людьми с таким горячим огнём в сердце! Бабушки ночами петля за петлёй носки вяжут, девчонки да парни сбиваются с ног, а всё ж последнее от души отрывают. У самих силы на исходе, а глаза светятся. Вот на этом живом человеческом огне всё наше братство и держится, его никакой стужей не выстудишь. А время-то, братцы, летит — стрелой катится! Нам хмуриться да носы вешать просто некогда. Глядишь — ещё два раза глазом моргнуть не успеем, как в блиндаже ёлка пахнет хвоей, а на буржуйке мишура блестит. А там ещё пару раз заварку сменим — и встречай весну, куличи румяные да праздничные яйца! Жизнь своё берёт, и мы вместе с ней. Так что, родные мои, дедовский наказ такой: духом не падаем! Холод — он гость временный, снаружи походит да уйдёт, а внутри нас — вера, правда и тепло наших людей. Берегите себя, держите ноги в сухости, а сердце в добре. Всё с Богом! Прорвёмся!

Она была не просто тихой — она была мертвой. Абсолютной. Ни птиц, ни ветра, ни дыхания. Я посмотрел под ноги Костика. Он стоял на свежем, только что выпавшем снегу. Но под его тяжелыми берцами... снег не приминался. Белая, ровная целина оставалась нетронутой. Мое сердце пропустило удар. Я опустил глаза на свои руки. Автомата не было. Перчаток не было. Кожа на ладонях была странно белой, почти прозрачной, без единого следа той въевшейся глины цвета говяжьей печени. А потом сквозь эту ватную, кристальную тишину прорезался звук. Далекий. Треснутый. Разрывающий барабанные перепонки сквозь плотный слой чернозема: «...Север... Север, ответь... Север, прием... Шевельнись, браток... Мы в теплик с коптера видим вас... Шевельнитесь хоть кто-то...» Картинка перед глазами поплыла, задрожала, как отражение в луже, в которую бросили камень. Я увидел себя. Мы не вышли из трубы. Нас накрыло еще на подходе, в той самой канаве с акациями, за два часа до рассвета, когда «птица» сбросила первую мину. Прямо в центр. Там, в грязной жиже, на дне воронки, лежали трое. Буран — неестественно подогнув оторванную ногу, уткнувшись лицом в глину. Костик — с разорванным воротом бронежилета, прижав к груди ту самую шоколадку, с широко открытыми, стеклянными глазами, в которые неторопливо падал и не таял первый снег. И я. Я лежал между ними. Моя грудь еще судорожно, с хрипом и кровавой пеной, втягивала воздух. Левая рука слабо скребла мерзлую землю, пытаясь дотянуться до тангенты рации, из которой надрывался хриплый, умоляющий голос ротного: «Север... ну хоть пальцем шевельни, сука... эвакуация идет... триста метров осталось... держись, Серега, держись...» А здесь, на бруствере, было тепло. Очень тепло и пахло яблоками. Антоновскими, ледяными яблоками из Костикова сада. Костик протянул мне руку: — Пойдем, дядь Север. Чай стынет. Я стоял на грани двух миров. Там, внизу, в грязи, мое умирающее тело из последних сил цеплялось за эту проклятую, израненную землю, пальцы впивались в холодную глину, борясь за каждый жалкий миллиграмм воздуха. А здесь — падал чистый снег, и Буран с Костиком ждали меня, улыбаясь той странной, неземной улыбкой, от которой щемило сердце. Там — пальцы на рации еще дергались. Здесь — я поднял ногу, чтобы шагнуть за ними в свет. И снег падал. Заметая и тех, кто остался в воронке, и тех, кто уже никуда не спешил.

Здесь надо было переждать рассвет, зафиксировать перемещения по опорнику и к следующей ночи откатиться к своим. Мы забились в эту промозглую трубу, как три бездомных пса. Пахло цементом и старой гарью. Буран достал тепловизор, приник к окуляру у края насыпи. Я сел спиной к бетонной стене, стараясь выровнять дыхание. В груди всё так же тупо и тяжело ворочался остывший свинец. Костик привалился ко мне плечом. — Север, — прошептал он одними губами. У него пар изо рта почти не шел. — А у нас в деревне сейчас яблоки антоновские падать начали. Знаешь, как пахнут? На всю веранду. Мать их в ведра собирает, а они желтые такие, холодные... Занесешь в дом, помоешь ледяной водой из колодца — аж зубы ломит. — Заткнись, Кость, — ровно сказал я. Без злобы. Просто чтобы он не растрачивал душу. На войне нельзя вспоминать яблоки. От воспоминаний броня трескается. — Не, правда, — он улыбнулся в темноте, я видел белизну его зубов. — Приедем — я тебе ведро привезу. Ей-богу. У нас сад огромный... — Кость. — Молчу. Буран вдруг тихо хрипнул: — Есть движение. Два на одиннадцать часов. С пулеметом. Пиши координаты, Север. Я быстро вбил цифры, которые Буран цедил сквозь зубы. Мы сработали идеально. Чисто. Без единого шороха. Мы засекли их дежурные огневые точки, сняли график смены постов, нашли слепую зону в их минном поле — ту самую тропу, по которой ночью можно было завести штурмовиков прямо им в брюхо. Когда на востоке небо начало наливаться мутным, пепельно-розовым молоком, пошел первый снег. Крупный, мокрый, абсолютно бесшумный. Он падал на растерзанную землю, оседал на ржавых остовах сгоревших БМП, прикрывал своей чистой, невинной простыней ошметки тел, оставшиеся в серой зоне с прошлого наката. — Уходим, — скомандовал Буран. — По серому успеем до наших окопов. Ноги в руки. Мы выскользнули из трубы. Странное дело — снег заглушил все звуки. Фронт будто вымер. Ни единого прилета. Ни далекого уханья тяжелой арты, ни трескотни автоматов. Только этот мягкий, шелестящий покров и мы трое, идущие цепочкой по краю перепаханного поля. И вдруг меня отпустило. Впервые за эти бесконечные, проклятые полгода свинцовый ком в груди дрогнул и растаял. Мне стало так легко, будто с плеч сняли шестидесятикилограммовый груз. Тело стало невесомым, послушным. Исчезла ноющая боль в пояснице, пропал вечный холод в кончиках пальцев. Мы вышли к нашей передовой лесопосадке. Впереди показался бруствер нашего передового окопа. Знакомый изгиб траншеи, знакомый накат из трех слоев бревен. Дошли. Боже мой, мы просто дошли. Живые. Костик обогнал меня, запрыгнул на бруствер, обернулся и засмеялся. Беззвучно, счастливо, раскинув руки, ловя губами падающие снежинки. — Дошли, Север! — крикнул он, и лицо у него было такое чистое, светлое, будто и не было этой ночи, не было грязи, не было этой проклятой водокачки. — Я же говорил! Свои! Буран стоял рядом со мной, опершись на автомат, и тоже улыбался — старый, угрюмый Буран, у которого на лице уже год не было ничего, кроме каменной усталости, улыбался уголками потрескавшихся губ. — Ну вот и всё, малой, — тихо сказал Буран. — Отмучились. Я сделал шаг к окопу, чтобы крикнуть дежурному, окликнуть парней, попросить горячего чаю из закопченного чайника... И тут я заметил тишину.

❤️емля под ногтями была цвета запекшейся говяжьей печени. Она не отмывалась уже третий месяц, въелась в поры, в трещины на костяшках, под кожу. Если лизнуть палец — на языке оставался привкус железа, прошлогодней гнилой листвы и того особого, сладковатого тлена, которым пахнет вся эта бесконечная серая полоса от горизонта до горизонта. Мы шли втроем. Буран — впереди, я — вторым, замыкающим — Костик. Костику был двадцать один год. У него из-под тяжелого безухого шлема торчали смешные, прозрачные на свету уши, а в кармане разгрузки всегда лежала мятая шоколадка «Алёнка», которую он не ел, а просто щупал пальцами через кордуру каждый раз, когда над посадкой начинало мерзко, на одной ноте зудеть небо. Зудело оно почти всегда. — Не части, — сказал Буран в темноту, даже не повернув головы. Голос у него был как треск сухого валежника под гусеницей. — Шаг в шаг, Север. Не топчись, как медведь на случке. Я не ответил. На войне вообще говорить — лишняя трата кислорода. Кислород нужен мышцам, чтобы тащить сорок килограммов железа, брони и чужой смерти, пристегнутой к бедрам. Внутри у меня всё давно остыло и затвердело, как остывает свинец, вылитый в холодную воду: гладкий, тупой, неподъемный ком под ребрами. Ни страха, ни злости. Страх сжигает человека за два часа, оставляет пустую шкурку, а нам надо было идти четыре километра вглубь, туда, где за остовом сгоревшей водокачки хохлы врыли опорник и вторую неделю не давали нашему батальону поднять головы. Задача простая: дойти, срисовать секреты, забить точки, если выйдет — утащить «языка», если нет — тихо уйти обратно. Тихо. Как будто нас и не было на белом свете. Мы шли по дну пересохшей канавы. Справа чернели расщепленные стволы акаций — взрывы обглодали их до белых костей, превратив весеннюю посадку в частокол из гигантских зубочисток. Под ногами чавкала липкая, жадная глина. Она с чмоканьем держала каждый шаг, не хотела отпускать. Вдруг Буран замер. Замер не просто так — осел в жижу, вжался, растворился в силуэтах коряг. Я рухнул следом, лицом прямо в прелую воду, успев лишь выставить локоть. Сзади на меня мягко навалился Костик. От него пахло дешевым табаком, мылом «Дегтярным» и парным молоком — этим странным домашним запахом, который почему-то не выветривался из него даже в сырых блиндажах. Над нами прошла «птица». Не FPV — тяжелая сука, с тепловизором, с ровным, сытым гулом моторов. Она висела метрах в ста пятидесяти, шаря по черной земле невидимым инфракрасным лучом. Если ты шевелишься — ты пятно. Если ты лежишь неподвижно — ты просто кусок теплой глины. Я не дышал. Сердце колотилось в горле так яростно, что, казалось, било по бронеплите изнутри, отдавая звоном в ключицу. «Терпи, — приказал я себе, вжимая зубы в резиновый нагубник автомата. — Терпи, сука. Ты камень. Ты грязь. Тебя нет». Рядом Костик мелко-мелко дрожал. Не от страха — от холода. Вода затекла под воротник, пропитала термобелье. Я нащупал его ботинок своей ногой, слегка нажал. Держись, малой. Дрон повисел, качнулся и ушел в сторону лесополки, затихая. — Пошел, — выдохнул Буран. Мы ползли еще полтора часа. Локти ободрались в кровь через ткань камуфляжа. Наконец — бетонная труба под разрушенной дорогой. Наша точка рандеву.