| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

— ❤️е открывай! — закричал Дублер. Но дверь уже двигалась. Она ползла внутрь медленно, с тихим скрежетом, будто кто-то по ту сторону тянул её не рукой, а временем. В узкой щели показалось детское лицо. Грязное, белое от пыли. Глаза огромные — не испуганные даже, а усталые. Такие глаза бывают у стариков и у тех, кто слишком долго ждал, что взрослые наконец объяснят, что происходит. Техник поднял ладонь, требуя тишины. Фаза застыл за его спиной, стискивая автомат. Сусанин, лежавший у пролома, повернул голову к улице. Снаружи что-то гудело. Дублер смотрел на девочку и не мог заставить себя моргнуть. Ему вдруг вспомнилась дочь: утром, в прихожей, она не хотела идти в школу без синего шарфа. Он тогда торопился, ругался, на ходу искал ключи. «Пап, ну подожди же». Он подождал. Всего полминуты. Теперь эта полминуты жила в нём отдельно от всего остального — маленькая, упрямая, почти счастливая. Девочка раскрыла рот. — Там… — сказала она. И гул над улицей стал громче. Дублер шагнул к двери. *** За несколько часов до этого они ещё знали, куда идут. Именно так потом вспоминал Техник: не «куда должны были идти», не «куда приказали», а просто — куда идут. По дороге, отмеченной на карте тонкой синей линией; мимо двух разбитых домов, через двор, где лежал перевёрнутый детский велосипед, затем к подвалу с выбитой дверью. На карте всё было просто. На земле любой простой путь оказывался длиннее, грязнее и страшнее. Их было четверо. Дублер шёл первым, потому что был старшим. Техник — последним, потому что лучше других умел чинить рацию и потому что никто не хотел оставаться за его спиной. Сусанин выбирал дорогу. Фаза нёс аптечку и почти всегда шутил, даже когда шутить было нечем. Накануне ночью Фаза сказал: — Вот вернёмся, я открою пекарню. Не эту, где все на бегу покупают, а нормальную. Чтобы утром заходили, а там хлеб, музыка и никто никуда не торопится. — Музыка в пекарне? — спросил Сусанин. — Тихая. Для тех, кто не выспался. — Так это не пекарня, а лечебница, — сказал Техник. Фаза улыбнулся. В темноте его лицо казалось моложе. — Ну и отлично. Буду лечить людей булками. Дублер ничего не ответил. Он сидел у стены и слушал рацию, в которой потрескивали чужие голоса. Один из них произнёс позывной, другой ответил, третий исчез посреди фразы. Война умела отнимать людей без паузы, без объяснения. Иногда после пропажи оставался только шум — длинный, равнодушный, как дождь по крыше. Дублер подумал о доме. О том, что давно не слышал, как дочь смеётся не в телефон, а рядом. Он знал её смех до последнего оттенка: сперва короткий вдох, потом всхлип, потом она зажмуривалась и пыталась перестать, но только сильнее смеялась. Знал — и не мог вспомнить, когда слышал это в последний раз. — Ты опять ушёл куда-то, — заметил Техник. — Я здесь. — Ага. Только глазами уже в отпуске. Дублер усмехнулся, но улыбка не удержалась. Он проверил ремень, магазины, застёжку на бронежилете — всё, что можно было проверить руками, чтобы не проверять себя. В этом была одна из немногих привычек, которые спасали: считать. Патроны. Шаги. Людей. Минуты между разрывами. Пока считаешь — кажется, будто мир ещё поддаётся порядку.