| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

А когда душа оттаивает после холода и страха, это больнее всего. Она болит, как обмороженные пальцы у огня: колет, жжёт, выворачивает наизнанку. Странная штука — человеческая память. На войне ты обрастаешь панцирем, становишься чёрствым, учишься не привязываться, не жалеть себя. Потому что иначе не выдюжить. Но приходят эти простые строчки — и смывают всю броню к чертям. Ты понимаешь, что вся твоя жизнь, всё то, ради чего ты вообще дышишь на этом свете — оно умещается в этой песне. Не в громких речах, не в лозунгах. А в памяти о том, как девчонка смеялась под зонтом, как пахло сено на сеновале у бабушки, как провожали тебя всем двором… И эта земля здесь — она ведь точно такая же. Этот барак когда-то строили чьи-то отцы. На этой гармони играли на чьей-то свадьбе. Сюда, в эту донбасскую степь, когда-то тоже приходила весна — буйная, цветущая яблонями и вишнями, шумная от детских голосов. И люди здесь пели эти же самые песни. Они у нас одни на всех. И боль одна. И земля одна. Колька допел. Пальцы его замерли на ладах, и гармонь плавно, долго выпускала воздух, словно тоже затихала на ночь. В бараке повисла такая тишина, что было слышно, как гудит тяга в печной трубе и как за окном редкие тяжёлые капли бьют по ржавому железу. Никто не пошевелился. Димка украдкой утёр лицо грязным рукавом, шмыгнул носом и тихо, будто боясь спугнуть что-то хрупкое, спросил: — Коль… а сыграй ещё. Про Заречную. Колька не ответил сразу. Погладил шершавый перламутровый бок гармони, посмотрел в пляшущий огонёк буржуйки и негромко, с какой-то бесконечной, усталой мудростью произнёс: — Сыграю, браток. Обязательно сыграю. Доживём до утра — и ещё споём. А весна… весна никуда не денется. Земля устанет от железа — и расцветёт. Сам увидишь. Он достал папиросу, чиркнул спичкой. Крошечный огонёк на секунду выхватил из полумрака его усталое, изрезанное морщинами лицо. И от этого простого огонька в холодном бараке вдруг стало на удивление тепло. Будто мы уже наполовину дома.