Музейный патруль

Перформанс Игоря Самолёта на Cosmoscow, кажется, иллюстрирует известный мем про три фазы жизни художника: подающий надежды → выгоревшее разочарование → старый чудик с мастерской на дому. Фаза первая: ангелоподобный отрок разглядывает стеклянные пузыри, а потом кладёт их на вертикальный конвейер. Пузыри уезжают наверх, падают с высоты и разбиваются вдребезги. Дальше мужчина аккуратно собирает осколки в прозрачные кульки и размещает их на стенде. А там уже сидит красиво состарившийся персонаж на фоне разбитых надежд, расфасованных по пакетикам — примерно так и выглядит типичный галерейный стенд на Cosmoscow. Хорошего про ярмарку можно сказать одно, зато важное: желание заниматься искусством и вытаскивать на рынок у людей остаётся очень сильным. Найдётся ли покупатель на такое количество абстрактной живописи, вопрос отдельный.

Президент Венецианской биеннале Пьетранджело Буттафуоко заявил, что не жалеет о решении допустить российский павильон — впервые с начала войны. Биеннале автономна, и он сделал бы это снова. Решение обошлось дорого. Еврокомиссия отозвала грант в два миллиона евро, заявив, что допуск России противоречит международному праву. Протестовали и другие страны-участницы. Ответ Буттафуоко: биеннале сто тридцать один год, за это время она пережила множество войн и никого не исключала. Приостановить это, говорит он, значило бы нарушить древнее правило цивилизации — олимпийское перемирие. Сам Буттафуоко — фигура, которую трудно уложить в схему. Его называют консерватором, он выступает за итальянскую культурную идентичность, но в 2015-м принял ислам, чем оттолкнул часть правых политиков. Говорит: у меня есть идентичность, а не партийная принадлежность, и внутри Биеннале я служу институции, а не своим убеждениям. Кадры решают всё.

На Christie's в Лондоне выставят «Пёструю жизнь» Кандинского 1907 года. Оценка свыше 30 миллионов долларов — это войдёт в тройку самых дорогих Кандинских в истории. Самая крупная работа художника на тот момент, больше двух метров в длину, написана в Париже и дебютировала в Осеннем салоне 1907 года. Christie's называет её моментом, когда Кандинский перестаёт изображать видимое и начинает искать, как живопись может сказать нечто сверх него. А теперь то, чего в аукционных пресс-релизах обычно нет. Абстракция Кандинского выросла не из Парижа, а из Вологодской губернии. В 1889 году двадцатитрёхлетний Кандинский, тогда ещё юрист, поехал в этнографическую экспедицию на север — изучать, как в глухих деревнях применяют право, и заодно искать следы язычества в православном быту. До места добирался несколько дней через лес. Первое потрясение — люди, одетые так ярко, что городской человек воспринял их как ходячие картины. Второе — дома. Живя бедно, эти люди покрывали жильё резьбой и росписью снаружи и внутри, вешали на расписные стены и печи лубки. Написано всё было настолько смело, что сюжет в орнаменте попросту растворялся. Именно там, по его собственным словам, он впервые понял, что на искусство можно не смотреть — в нём можно находиться. Это и стало его задачей на всю жизнь: не изображение, а состояние, в которое зритель входит. «Пёструю жизнь» считают парижской вещью с русским колоритом. А это северная деревня, увиденная юристом в 1889 году и написанная восемнадцать лет спустя.

Как продавать искусство из страны, откуда не уходят платежи и не летают самолёты? Иранское искусство в изоляции — санкции, война, отправки не идут. И вот канадский коллекционер иранского происхождения Дарио Дюран запустил платформу Continuum: Artist Relief for Iran. 700 работ, 200 художников, вся выручка авторам, галереи по стране отказались от комиссии. Художников при этом не просили делать работы о войне. Организаторы называют это отказом от торговли травмой: продают само искусство, а не биографию художника. Вторая цель — чтобы автор из маленького города имел те же шансы быть увиденным, что и тегеранский. Покупателям, впрочем, честно пишут: доставка от трёх до шести месяцев. Параллель с Россией напрашивается сама. Частный интерес к русскому искусству на Западе никуда не делся, несмотря на геополитические катаклизмы и идеологические заказы. Западный коллекционер ищет — ну если не нового Кандинского, то хотя бы что-то, чего ещё не видел, — и русский материал по-прежнему кажется ему нераспакованным. Причём речь не обязательно про столичный совриск. Промыслы, ремёсла, наивное искусство интересны не меньше. Показательно, что на Cosmoscow в этом году целый лекторий «Промыслы и смыслы» — о том, как ремёсла становятся языком актуального искусства. Разговор идёт – это хорошо. Вот бы ещё наладить каналы продажи.

С днём знаний! Не баян, а традиционные ценности.

Удивительно, между этими двумя картинами пятьсот лет. «Крещение Христа» Пьеро делла Франческа и «Обнажённая перед камином» Бальтюса, 1955 год. А построены они одинаково. Та же логика: силуэт вырезан с точностью античного рельефа. Тот же поднятый локоть. То же отсутствие движения — фигура, кажется, стоит вечно. И тот же нежный свет. Совпадение не случайное. В 1926 году восемнадцатилетний Бальтазар Клоссовски поехал в Италию. Отправил его туда поэт Рильке, друг семьи и близкий человек его матери. И отправил именно копировать: в Ареццо, к циклу Пьеро делла Франческа о Животворящем Кресте. Бальтюс копировал фрески неделями. Академии он не оканчивал. Учителей у него, по сути, не было. Единственной школой стал Пьеро — художник, умерший за четыреста пятьдесят лет до его рождения. Через тридцать лет он пишет обнажённую в парижской комнате с камином, и оттуда снова смотрит кватроченто. Скопированное входит в руку и остаётся там навсегда, так глубоко, что через три десятилетия проступает само, без всякого умысла. Музейный патруль в MAX

4–6 сентября в «Тимирязев Центре» — Cosmoscow. Четырнадцатый выпуск: 108 галерей, 113 стендов, два этажа и двор. Двадцать галерей выходят впервые, двадцать семь приехали из регионов, пятнадцать всё-таки привезли зарубежных авторов. На отбор подали 190 заявок — рекорд за всю историю ярмарки. Это в год, когда всё вокруг располагает к тому, чтобы сидеть тихо и ничего не начинать. Диапазон — от шестидесятников до вчерашних выпускников арт-школ. «Е.К.АртБюро» показывает Виктора Пивоварова и Владимира Немухина, «Ираги» — Никиту Алексеева, XL Селиной — видеоарт «Синего супа». Выездная экспозиция Музея-квартиры Георгия Гурьянова привезёт работы самого Гурьянова, Виктора Цоя, Тимура Новикова и Уорхола. Что точно привлечёт внимание: деревянные мумии Нестора Энгельке у петербургской «Джессики», Иван Горшков в воронежском «Х.Л.А.М.», Евгений Музалевский у Алины Пинской. В дизайн-секции — мебель Пьера Жаннере, двоюродного брата Ле Корбюзье, и кресла Оскара Нимейера у WE Gallery. В некоммерческой программе самарский филиал Третьяковки, «Музей года», привозит инсталляцию «Общая кухня». А творческое сообщество МИРА, «Институция года», показывает образ музея, который откроется в Суздале весной 2027-го: в стране прямо сейчас строится новый музей современного искусства, и вот как он будет выглядеть. «Художником года» стал Игорь Самолет — самый интересный автор в нашем современном искусстве последних лет. Его инсталляция «Всплеск» воспроизводит жизненный цикл художественной идеи: от рождения до момента, когда её продают, — и говорит об уязвимости художника внутри арт-системы. То есть ярмарка поставила в центр зала работу о том, каково художнику внутри ярмарки. И это лучшее, что можно сказать о её самочувствии: институция, способная на такую честность, в порядке. В том же духе сделана и айдентика 14-го выпуска: студия Omsky разработала её вместе с Самолетом. Предупреждение одно, техническое. Это рынок, а не музей: торговый свет режет глаза, очень людно, в воздухе конкуренция. Идти лучше в первый час или в последний — пройти всё насквозь не рассматривая, а потом вернуться к тому, что зацепило. Другого дня в году, когда российское современное искусство собрано в одном помещении целиком, просто нет.

Блогер Кирилл Колесников поставил на въезде в Тулу огромные белые буквы: «Смотри как красиво». Не подпись, а инструкция. Раньше мимо ездили, теперь останавливаются. Скамейка тут — часть высказывания, она сообщает, что смотреть можно долго и что вы не занимаетесь ерундой. Хорошо, что просто буквы. Ни QR-кода, ни фотозоны, ни спонсорского логотипа. Музейный патруль в MAX

Ограбления музеев стали привычным новостным фоном. 27 августа двое мужчин купили билеты в венский Музей прикладного искусства и вошли как обычные посетители, без попыток скрыть лица. Разбили витрину, забрали платиновое колье на двести карат работы Van Cleef & Arpels и ушли. В тот же день, но за несколько часов до этого, в испанском городке Вильена всё было наоборот. В 5:16 сработала сигнализация в спорткомплексе на окраине, полиция уехала туда. В 5:20 сработала сигнализация в музее. В 5:24 грабителей там уже не было. За четыре минуты трое в масках вынесли «Сокровище Вильены» — один из важнейших кладов бронзового века: пятьдесят девять предметов из золота, серебра, железа и янтаря, около десяти килограммов, тысяча лет до нашей эры. Золота в вильенском кладе примерно на полтора миллиона евро и ровно столько же оно будет стоить в виде безымянных слитков. То есть его, вероятно, просто переплавят. Вещи, пролежавшие три тысячи лет в горшке в русле пересохшего ручья, могут не пережить эту неделю. Музейный патруль в MAX

Telegram doesn't show this post on the web. Open it in Telegram to see it.

В 1939 году основатель сюрреализма Андре Бретон придумал Сальвадору Дали прозвище Avida Dollars. Это анаграмма имени Salvador Dalí – «жадный до долларов». Дали выставили из сюрреалистов: слишком коммерческий. Прозвище оказалось не приговором, а описанием профессии, которой тогда ещё не существовало. 1951-й: Дали снимается в рекламе виски Old Angus. 1958-й: рисует этикетку для Château Mouton Rothschild. 1964-й: проектирует бутылку хереса для Osborne, через год снимается в рекламе их бренди. 1971-й: шоколад Lanvin. 1974-й: «Алка-Зельтцер» — то есть он продал сначала причину похмелья, потом средство от него. А в 1969-м нарисовал на газете ромашку с названием Chupa Chups и продал её основателю компании Энрику Бернату и с тех пор логотип не менялся. Претензия Бретона была в том, что Дали продаётся. Через полвека всё искусство, выходящее к широкой публике, идёт по проложенной им дороге: коллаборации с брендами, лимитированные серии, авторские этикетки. Вот так оскорбление прижилось, но перестало быть оскорблением. Музейный патруль в MAX

+1

Яёи Кусама. 97 лет. Умерла 14 августа, студия сообщила только сейчас. Ушла по-японски тихо. Горошек, тыквы и зеркальные комнаты вы сегодня увидите везде. Но как она до такого докатилась? 1955 год. 26-летняя художница из провинциального Мацумото пишет письмо Джорджии О'Кифф — живой легенде американского модернизма. Смысл: я в самом начале трудного пути, покажете дорогу? Ответ: приезжай, но учти, что художнику тут живётся тяжело. Письмо теперь лежит в Тейте. В Америке она быстро сделала себе репутацию взбалмошной хиппи-ведьмы. Всё по классике жанра: перформансы ню, открытое письмо Никсону с предложением секса в обмен на конец войны, самопровозглашение Верховной жрицей горошка, собственная Церковь самозабвения, венчание двух мужчин, модный бренд Kusama Fashion Company Ltd. с платьями с дырами в стратегических местах — за вечернее просили до 1200 долларов. В Венеции высыпала на газон полторы тысячи зеркальных шаров и стала продавать по два доллара за штуку. Всё это намертво испортило ей репутацию в патриархальной Японии. В семидесятых, когда пришла пора возвращаться, руки на родине ей никто не подал: до 1975 года ни одна японская галерея не хотела выставлять. В 1977-м она легла в психиатрическую клинику, где и провела остаток жизни, получив статус официальной юродивой. В этом статусе и осталась до конца. Вместе с ним — мировая известность, контракты и орден Культуры, высшая награда Японии, которую вручает император. И место в истории искусства: поехавшая бабуля, королева горошка, которым она сорок лет покрывала весь мир. Мать горошка. Такая вот карьера. Музейный патруль в MAX

Пока историческое здание Политеха на Новой площади подгружается, вся его коллекция живёт в Текстильщиках — в Технополисе «Москва», в формате открытого хранения. И это одно из самых сильных зрелищ в городе, хотя зрелищем оно быть не собиралось. Космический скафандр оказывается в одном поле зрения с бытовым прибором, который был у вашей бабушки. От этого возникает эффект, ради которого стоит приехать. Плотность вместо иерархии. Когда предметов такое количество и они не рассортированы на важные и второстепенные, начинает проступать то, чего не увидишь в обычной экспозиции: что космический аппарат и электрический чайник сделаны одними руками, в одной стране, часто в одно десятилетие и по одной инженерной логике. За полтора часа пройти путь от первой русской лампочки до скафандра можно со скидкой: до 31 августа Политех даёт 10% на все взрослые экскурсии, то есть остаётся пять дней. Музейный патруль в MAX

Тридцать лет назад Sotheby's впервые выставил на торги скелет динозавра — тираннозавра по имени Сью. Её купил Филдовский музей в Чикаго за 8,4 миллиона долларов, и она до сих пор там стоит, любой желающий может прийти посмотреть. В июле этого года там же ушёл тираннозавр Гас. Пятьдесят миллионов сто тысяч. Десять минут торгов, семеро претендентов, победил аноним по телефону. Где Гас теперь — неизвестно. Между этими двумя сделками уместилась история превращения палеонтологии в рынок предметов роскоши. Стэн в 2020-м — 31,8 млн. Стегозавр Апекс в 2024-м — 44,6 млн. Молодой цератозавр в прошлом июле — 30,5 млн, впятеро дороже верхней оценки. Рынок перегрет, а самые упрямые миллиардеры уже не ждут аукционов, а финансируют собственные команды охотников за костями. Палеонтологи от этого в ярости: экземпляр, ушедший в частные руки, выпадает из научного оборота — на нём нельзя перепроверить чужую работу. Ну а на прошлой неделе жанр доехал до Москвы. На Большой Якиманке открылась выставка-продажа: скелет пситтакозавра, пещерный медведь, бивни мамонта, метеориты. Организаторы прямо ссылаются на Sotheby's и на историю Гаса. Публичный музей — изобретение недавнее и, как теперь выясняется, хрупкое. Британский музей открылся в 1753-м, Лувр стал общедоступным в 1793-м. До этого редкости лежали в частных шкафах и показывались по знакомству. Двести пятьдесят лет назад их оттуда вынули и объявили общим достоянием. Сейчас мы наблюдаем обратный ход: вещи возвращаются в шкафы, только шкафы стали дороже, а владельцы предпочитают не называться. Сью, кстати, по-прежнему стоит в Чикаго. Оказывается, это не норма, а редкая удача. Музейный патруль в MAX

+2

25 августа 1910 года родилась Доротея Таннинг. Её биографию почти всегда начинают с одного эпизода: в 1942-м сюрреалист Макс Эрнст пришёл к ней в студию, они сыграли партию в шахматы, влюбились, уехали во Францию, прожили вместе 30 лет. История красивая, но она съела всё остальное. Принято добавлять, что живописи её научил Эрнст. Но сюрреализм она нашла сама на выставке в MoMA в 1936-м, за шесть лет до того, как он переступил её порог. И писала совсем не так, как он, а жёстко и подробно, с выделкой северного Возрождения — коридоры, приоткрытые двери, девочки, у которых волосы живут отдельной жизнью. А потом эта резкость стала растворяться, тела стали мягче, аморфнее. В середине 1960-х Таннинг отложила кисти и села за швейную машинку Singer. Несколько лет она шила: из ткани, шерсти, искусственного меха и шариков для пинг-понга получались мягкие тела, которые прорастали сквозь обои, срастались с мебелью. Так появилась комната «Hôtel du Pavot, Chambre 202» — «Маковый отель, комната 202», — которая сегодня стоит в Помпиду, и целое направление мягкоро жилого интерьера, к которому позже пришли Луиз Буржуа и Сара Лукас. Ей говорили, что ткань недолговечна и такие вещи не сохранятся. Она отвечала: влюбляясь, вы же не спрашиваете человека, сколько он проживёт. А в 89 лет Таннинг начала писать стихи. Первый сборник вышел, когда ей было 94, второй за несколько месяцев до смерти в 101 год. В компании друзей она поднимала бокал и представлялась «старейшей из ныне живущих начинающих поэтесс». Прожила 101 год и трижды начинала заново. Ту шахматную партию с Эрнстом 1942 года пересказывают до сих пор. Хотя самое интересное она сыграла потом и одна. Музейный патруль в MAX

На конференциях распространён жанр: человек выходит на сцену, сорок минут показывает кейсы и на тридцать восьмой минуте наконец говорит что-то интересное. Зал всё время проводит в телефонах. На фестивале креативных индустрий G8 спикеру дают пятнадцать минут. Одна идея, один сильный тезис — и слезай. Формат жестокий, но честный. ⏱️ 🎤 11 сентября таких выступлений будет больше 130. Дизайн, медиа, музыка, кино, архитектура, издательское дело, ИИ, мода, ивенты, пиар. Эльвина Абибуллаева из ЩУКИ, Степан Бугаев из «Точки дизайна», Роман Бедретдинов из Sostav, Александр Ус из SILA SVETA, Дарья Листопад из Megabudka, Анна Зайцева из REDDAY, Влад Сидоров из Т-Банка, Катя Норштейн из «Стрелки». 🍔 Креофудкорт В этом году студия odd works превратила фестиваль в фудкорт. Не в буквальном смысле — хотя еда там тоже будет — а в смысле устройства: секции идут параллельно, между ними ходишь свободно и собираешь свой сет. Можно взять три выступления по дизайну и уйти в архитектуру. Можно набрать всего понемногу и сконструировать что-то интересное. 🍽 🎨 Искусство, которое можно унести На «Флаконе» G8 вместе с NEIGHBORS впервые запускают гуманитарную арт-ярмарку. Тема — красота повседневного через вещи, которые нас окружают: что покупаем, что дарим, чем делимся. Еда как культурный объект — упаковка, промдизайн, реклама, доставка, сам ритуал. Два формата: кураторская выставка с крупными работами и маркет с более доступными вещами независимых авторов. 🖼 Работает 11–13 сентября, предпросмотр 10-го. 🏆 И финал Вечером — церемония Креативной премии G8 Creative Awards. Победители в рекламе, брендинге, диджитал, ивентах, анимации, архитектуре, музыке, кино и ИИ. Сцену строит Dreamlaser, визуал делает Trehmer, так что даже если ваша работа не победила, посмотреть будет на что. ✨ Дальше всё переезжает в Yauza — афтепати от Resonance Moscow. Официально там «непринуждённый нетворкинг». Практика показывает, что это фаза, в которой договариваются о том, о чём весь день ходили кругами, а наутро никто не помнит, чья была идея. 🥂 11 сентября, Хлебозавод, м. Дмитровская. Арт-программа — «Флакон», через дорогу. 📢 Новости: @ggggggggfest Музейный патруль в MAX

Telegram doesn't show this post on the web. Open it in Telegram to see it.

19 апреля 1939 года около 150 миллионов человек по всему миру приникли к радиоприёмникам, чтобы услышать, как звучали трубы Тутанхамона. Серебряная и медная трубы с изображениями богов пролежали в гробнице больше трёх тысяч лет, прежде чем оказаться перед микрофоном BBC в Каирском музее. Они символизировали солнце и луну и сопровождали фараона на пути в загробный мир. Трансляции предшествовала череда неприятностей. На репетиции на серебряную трубу надели современный мундштук и она треснула. Археолог Альфред Лукас попал в больницу от шока. Трубу наспех починили, но тут вырубилось электричество, и запись делали при свечах. А через несколько месяцев началась Вторая мировая война, что для многих стало подтверждением проклятия Тутанхамона. С тех пор в них больше никогда не трубили. По официальной версии из-за хрупкости. По неофициальной — просто боятся. Музейный патруль в MAX

Telegram doesn't show this post on the web. Open it in Telegram to see it.

Этим летом Франция переживает рекордную серию тепловых волн. Пожары, рост смертности, а теперь под ударом оказались знаменитые сады Клода Моне в Нормандии. Из-за экстремальной жары в садах Живерни полностью погибли настурции, которые обычно цветут в это время года. Садовники пытаются спасти растения, но часть листвы всё равно сгорела, а цветы перестали цвести. "Мы не музейный сад, а пространство, которое развивается вместе со временем", — говорят садовники. Единственная хорошая новость: знаменитые водяные лилии Моне любят жару и чувствуют себя прекрасно. В этом году исполняется 100 лет со дня смерти художника. Сад столкнулся с серьёзным испытанием, но кувшинки пока держатся. Музейный патруль в MAX