ElanakovBrief

Ну и главная проблема была в том, что царь Николай просто оказался не в то время и не в том месте. Это был достаточно мягкий по характеру человек, который просто не мог переступить через себя во многих вопросах, быстро попадал под влияние близких и своего окружения. А чтобы выиграть такую войну, как Первая мировая, на российском престоле, наверное, должен был находиться Сталин. Или Петр. Или, на худой конец, Екатерина II. То есть человек, который в условиях экзистенциальной угрозы способен собрать все имеющиеся ресурсы, построить по ранжиру правящую верхушку и заставить вкалывать всю страну. Такие люди для России, я уже как-то об этом писал, являются аномальными и появляются очень редко. Но потом этих людей очень долго помнят. У монголов есть понятие «люди длинной воли», а у нас, наверное, больше подошло бы «люди длинной народной памяти». Вот вряд ли кто-то из вас сходу вспомнит, какие именно войны выигрывали Екатерина, Николай I или Александр II. А вот то, что Петр построил Петербург и выиграл войну у шведского короля Карла, думаю, помнят все. Петр может быть сколько угодно спорной фигурой, можно сколько угодно обсуждать цену его реформ, налогов и войн, но образ человека, который буквально переломал страну через колено и заставил ее за одно поколение стать другой державой, оказался намного сильнее всех остальных деталей его правления. То же самое с Екатериной. Большинство людей сегодня не смогут перечислить все русско-турецкие войны, которые пришлись на ее царствование, или объяснить, какие именно территории Россия получила в результате каждого конкретного конфликта. Но они прекрасно знают, что при Екатерине Россия стала огромной империей, получила выход к Черному морю и превратилась в одну из главных европейских держав. Сталин здесь, конечно, особенно показательный пример. Можно сколько угодно спорить о цене его решений, о репрессиях, коллективизации и вообще о методах его управления, но совершенно невозможно отрицать одну вещь: в ситуации смертельной угрозы он умел превращать государство в машину, которая работала на одну конкретную задачу. В 1941 году страна получила чудовищный удар, потеряла огромные территории, миллионы людей оказались под оккупацией, а промышленность пришлось в кратчайшие сроки перетаскивать на восток. И при всем этом государственная машина не рассыпалась, а наоборот — начала работать еще жестче. Именно этот тип политической воли я и имею в виду. И вот с Николаем II проблема как раз в обратном. Он оказался человеком, который правил в момент, когда от государства требовалось не просто нормально управлять, а совершить чудовищное по масштабу напряжение всех сил. Первая мировая была войной индустриальных держав, где уже недостаточно было храброй армии, хорошего генерала или личной отваги солдат. Нужно было перестраивать промышленность, транспорт, снабжение, финансы, кадровую систему, государственное управление и фактически всю экономику под войну. А здесь уже требовался человек совершенно другого типа. Не обязательно добрый или злой, умный или глупый. Требовался политический хищник, способный в момент угрозы сказать собственной элите: «Ребята, сейчас будет больно. Но либо мы это сделаем, либо нас не будет». И после этого заставить эту самую элиту работать в заданном направлении, не позволяя ей бесконечно торговаться между собой. Николай таким человеком, судя по всему, не был. И, наверное, в мирное время это не обязательно было бы катастрофой. Наоборот, его бы даже назвали по итогам «Добрым». Мягкий правитель вполне может десятилетиями сохранять стабильность, если вокруг работают институты, экономика растет, элиты договороспособны, а внешняя среда не требует постоянного напряжения всех ресурсов. Но Первая мировая была именно той ситуацией, когда государству понадобился человек другого масштаба политической воли. Поэтому трагедия Николая II, на мой взгляд, заключается даже не в том, что он был каким-то уникально плохим правителем. Он просто оказался человеком совершенно определенного типа в исторический момент, когда стране требовался человек совершенно другого типа. А людей вроде Петра или Сталина потом помнят столетиями именно потому, что они в критические периоды демонстрировали эту самую «длинную волю» — способность годами тащить государство в выбранном направлении, несмотря на сопротивление элит, общества и обстоятельств. Таких правителей можно любить, ненавидеть, оправдывать или осуждать, но забыть их практически невозможно. Потому что после них страна оказывается другой.

Ну и вот еще главную логику многие забывают. Немало людей считают, что если все-таки сажать царя на престол заново, то сначала обязательно нужно было взять Петроград. Но это далеко не так. Николай Романов — царь, этим все сказано. Его можно было спокойно освободить, короновать на Урале и разместить там временную ставку. И самое главное — это вообще не стало бы какой-то непреодолимой проблемой. Столицу просто захватили мятежные силы. Мы пока сидим на Урале, сейчас наберем силы и пойдем освобождать столицу. А царя от престола заставили под угрозами отречься предатели, никакой юридической силы его подпись не имеет, вообще это филькина грамота. С точки зрения монархиста такая конструкция вполне логична и, более того, довольно удобна. Тебе даже не нужно сначала брать Петроград, чтобы начать реставрацию. Тебе нужен сам царь. Но тут встает один очень неудобный вопрос для тех, кто считает белых поголовно монархистами. Почему никто из них массово не рвался на Урал? Почему не возник единый белый поход с совершенно понятной целью: освободить законного императора, поставить его во главе антибольшевистских сил и уже от его имени идти освобождать Россию? Такие возможности на определенном этапе у антибольшевистских сил были. Вместо единого движения за освобождение царя мы видим множество разных белых центров, правительств, армий и политических группировок, каждая из которых имела собственные интересы и собственное представление о будущем России. Потому что их объединяло прежде всего одно — неприятие большевиков. А Николай Романов не был той фигурой, вокруг которой все эти силы готовы были объединиться. Более того, если смотреть на ситуацию совершенно прагматично, освобождение царя создавало для белых не меньше проблем, чем для красных. Допустим, они действительно освобождают Николая. И что дальше? Кто теперь принимает решения — военное правительство или император? Кто назначает министров? Кто командует армией? Какую форму правления объявлять? Что делать с теми белыми политиками, которые выступают за республику? Что делать с крестьянами, которым обещают землю? И самое главное — кто вообще дал право одной группе белых генералов объявлять, что после победы Россия снова становится монархией? Поэтому отсутствие массового похода на Урал за царем — это очень показательный момент. Если ты действительно считаешь Николая законным государем и уверен, что его отречение незаконно, то освобождение царя должно быть одной из главных целей твоей войны. А если ты вместо этого строишь собственное правительство, формируешь собственную армию и решаешь, каким будет государство после победы, значит, перед нами уже не реставрационное движение, а борьба различных политических сил за контроль над Россией.

Интересный спор по поводу Гражданской войны вышел с коллегами: за что кровавые большевики расстреляли царя? Смотрите, на мой скромный взгляд, у людей достаточно узкое понимание этого вопроса. Царя расстреляли не потому, что большевики были кровавые или святые (в те времена вообще святых не было), его расстреляли потому, что всем было так удобно. Вся беда для Романовых была в том, что юридическое отречение от престола главы семейства вообще ничего не значило в глазах тех, кто на тот момент воевал между собой или набирал силы, чтобы активно вписаться в Гражданскую войну. И большевики, и белые генералы прекрасно понимали: пока царь жив, он представляет собой политическую угрозу. Тут надо понимать, что белые воевали далеко не за Николая Романова — они воевали за свои конкретные профиты и за собственное представление о будущем России. Почему все стремились занять Петроград? Чтобы посадить там свое собственное правительство. Логично, что если бы целью действительно была реставрация Романовых на престоле, то на Петроград надо было идти с карманным Романовым под рукой. Какой смысл сажать на престол царя, если у тебя царя под рукой нет? Он сидит на Урале. Кроме того, белые прекрасно осознавали, что, если уж сажать свое собственное правительство и развивать государство в своем видении, с царем и его семьей все равно что-то нужно будет делать. Его бы не получилось просто взять и отпустить за границу, потому что в любой момент его могли бы короновать родственники в Англии или Франции. Думается, любой дальновидный политик или лидер того времени прекрасно представлял себе картину: в разоренную войной Россию возвращается царь вместе с французами и начинает раздавать людям хлеб. А французы еще и поддакивают, что все беды на голову русских свалились исключительно потому, что они свергли богоугодного царя. Да с такой поддержкой они бы и Москву, и Петроград взяли без особого сопротивления. Все прекрасно понимали, что с царем все равно придется что-то делать. Потому что де-факто он все равно оставался царем — царем не становятся по праву бумажки. В глазах общества, армии, иностранных государств и политических сил он оставался человеком, который родился наследником престола и несколько десятилетий занимал трон. Отречение могло решить юридическую проблему, но никак не гарантировало исчезновения самого политического символа. И опять же надо понимать, что белые — это не поголовно монархисты, а большой антибольшевистский фронт, который объединяла прежде всего одна конкретная задача — разгромить Красную армию и уничтожить большевистскую власть. А вот каким должно быть государство после победы, у разных участников этого фронта представления были совершенно разные: от монархии до республики и самых разных промежуточных вариантов. Для белых царь тоже был головной болью. Потому что пока Романов жив, вокруг него можно строить совершенно разные политические проекты. Его можно сделать знаменем реставрации, использовать как символ антибольшевистской борьбы, привлечь под его имя иностранных союзников. И совершенно неважно, хотел ли сам Николай становиться таким знаменем. В Гражданской войне политическим символом человека назначают без его согласия. Поэтому для белых вопрос Романовых тоже был далеко не таким простым, как его сегодня иногда представляют. Победить большевиков — это одна задача. А потом еще нужно было решить, что делать с самой Россией, с ее формой правления и, в том числе, с династией Романовых.

И надо признать ещё одну важную для понимания вещь. Пытаясь развивать туризм, власти в том числе ищут способ сохранить село на Алтае. Потому что в современной России, как в уже во многом постиндустриальной стране, поддержка экономической жизни небольшого села зачастую требует довольно серьёзного участия государства. Само по себе наличие населённого пункта ещё не означает наличие в нём достаточного количества рабочих мест, чтобы он мог самостоятельно поддерживать всю необходимую социальную и коммунальную инфраструктуру. Государство вкладывает в сельские территории огромные деньги, причём далеко не всегда потому, что там существует какая-то невероятная экономическая отдача. Во многом это попытка не ломать через колено привычную жизнь людей и не допустить стремительного запустения территорий. Для западной части России эта проблема, местами, может выглядеть не настолько драматично. Но Сибирь и Дальний Восток — немного другая история. Здесь между несколькими населёнными пунктами могут быть десятки, а иногда и сотни километров практически незаселённого пространства. И если сёла начнут массово пустеть, мы получим буквально отдельные осколки цивилизации в виде городов, запертые посреди огромной, суровой и далеко не всегда гостеприимной территории. Поэтому власти и пытаются разворачивать крупные инфраструктурные объекты не только в городах, как того, казалось бы, требует классическая логика индустриального развития, но и вблизи сельских населённых пунктов. Поэтому крупный туристический объект рядом с селом в данном случае можно рассматривать как своеобразный экономический якорь. Да, он меняет окружающую территорию, требует строительства дорог, электросетей, гостиниц и другой инфраструктуры. Да, под него иногда приходится менять ландшафт и использовать землю, которая раньше была лесом. Но взамен появляется экономическая жизнь, которой раньше могло просто не быть. Да, Алтай сейчас сталкивается с перегрузкой инфраструктуры, ростом цен на землю и жильё, транспортными проблемами и огромным спросом на отдых. Всё это неприятно. Но для региона с населением порядка 220 тысяч человек, значительная часть которого живёт в небольших сельских населённых пунктах, есть проблема ещё серьёзнее. Это уже не болезнь роста, а болезнь умирания. Потому что населённый пункт умирает не тогда, когда в нём становится меньше людей. Он начинает умирать тогда, когда в нём исчезает экономическая жизнь. Когда нет работы, нет спроса, нет бизнеса, нет причин оставаться после окончания школы. И вот против этого одной только социальной поддержкой бороться бесконечно невозможно. В какой-то момент бюджету придётся постоянно компенсировать отсутствие экономики, а сможет ли бюджет компенсировать это бесконечными безвозмездными траншами? Это уже отдельный вопрос. В конечном счёте вопрос ведь не в том, сохранить ли Алтай неизменным. Изменения всё равно происходят. Вопрос в другом: сможем ли мы направить эти изменения так, чтобы вместе с туристической инфраструктурой сохранялась и сама территория — её сёла, люди и экономическая жизнь.

К вопросу, зачем вырубают лес под Манжероком. Лес под Манжероком вырубают потому, что там строят новую объездную дорогу и разворачивают инфраструктуру вокруг туристического комплекса. Много, конечно, споров возникает вокруг всей этой истории, однако нужно признать одну довольно простую вещь: на данный момент одним из немногих серьёзных драйверов развития экономики Республики Алтай является именно туризм.Хотя, конечно, местные жители хотели бы видеть развитие сельского хозяйства. Сельское хозяйство кажется более естественной для Алтая отраслью, особенно если речь идёт о сельских территориях. Но мало кто вообще отдаёт себе отчёт в том, что современное сельское хозяйство — это уже давно не история про огромное количество людей, которые работают на земле. Это история про агрохолдинги, технику, автоматизацию, логистику и очень высокую производительность труда. То есть условное развитие сельского хозяйства вовсе не означает, что в каждом алтайском селе появятся сотни новых рабочих мест, или оно само по себе не станет совершенно убыточным. А теперь касаемо самой вырубки. Я бы не сказал, что речь идёт о каких-то невероятных и варварских объёмах уничтожения леса. Вы не поверите, но на месте большей части сибирских городов, сёл, дорог, линий электропередачи и прочих необходимых человеку сооружений когда-то тоже был лес. И да, этот лес пришлось вырубить, чтобы появились города, дороги и возможность нормально жить. От этого никуда не убежишь. Ни одна дорога в Сибири не появляется из ниоткуда, как и ни один населённый пункт. Что поделать, если в принципе начиная с Урала у нас по обе обочины дороги не стоит ничего кроме леса и гор? При этом совершенно нормально задавать вопросы о том, где именно вырубают лес, сколько его вырубают, что происходит с особо ценными участками и можно ли минимизировать ущерб. Это абсолютно нормальная дискуссия. Но сама по себе формула «вырубили лес — значит сделали что-то неправильное» немного странная. Любая инфраструктура занимает территорию, и вопрос заключается не в том, можно ли построить дорогу или гостиницу вообще без воздействия на окружающую среду, а в том, насколько это воздействие оправдано и можно ли его уменьшить. Теперь самое интересное — крупные туристические объекты. Смотрите, как удобнее сделать: чтобы крупный инфраструктурный объект появился недалеко от села и мог поддерживать жизнь этого села, предоставляя людям работу, создавая спрос на местные услуги и автоматически подтягивая вслед за собой дороги, связь, электричество, коммунальную инфраструктуру и прочие вещи? Или лучше, чтобы ближайшая действительно хорошая работа находилась в Горно-Алтайске? А если и там её нет — вообще где-нибудь на Сахалине или в другом крупном городе? Крупный объект — это не только гостиничные номера и туристы. Это ещё люди, которые там работают. Это подрядчики, поставщики продуктов, транспорт, ремонт, уборка, строительство, обслуживание, торговля. Это автосервис, это автомойка, это услуги кафе и питания, это возможность водить туристов по красивым местам, знакомить их с культурой, обычаями и традициями. Это еще и подтягивание достаточно серьезной инфраструктуры в район. Это ремонт дорог, это открытие каких-то новых общественных пространств. Если власти напинают крупного бизнесмена, он вполне может взять шефство над школой или детским садиком. Это улучшение качества мобильной связи. Вообще, на мой взгляд, главная проблема здесь лежит не в плоскости туризма, а в самой болезни роста. По ряду причин резко вырос спрос на отдых на Алтае, а инфраструктура просто оказалась не готова принимать такое количество отдыхающих. Алтай — это, мягко говоря, не самое простое место для развития инфраструктуры. Горный рельеф, мало ровных участков земли, сложная логистика, необходимость прокладывать дороги через достаточно непростую местность, проблемы с модернизацией энергетической системы — всё это делает строительство здесь объективно более дорогим и медленным, чем на равнинных территориях. Нельзя просто взять и за пару лет увеличить инфраструктуру в несколько раз. К этому добавляются недостаточные темпы строительства. В результате возникает очень большой спрос буквально на всё: на землю, жильё, гостиницы, базы отдыха, рестораны, дороги, электрические мощности. А когда предложение не успевает за спросом, совершенно закономерно растут цены. Поэтому отдых на Алтае постепенно становится достаточно затратным удовольствием (как и жизнь в регионе, будем откровенны), но даже это пока не приводит к исчезновению желающих сюда приехать. И вот это всё вместе и есть старая добрая болезнь роста. Система начинает резко разрастаться, а инфраструктура за ней не успевает. Представьте себе человека, который бежит впереди, а за ним пытается угнаться инфраструктура. Только здесь всё наоборот: туристический поток уже убежал вперёд, а ответственные за инфраструктуру люди бегут сзади, размахивая руками, периодически падая, вставая и пытаясь понять, где взять ещё дороги, электричество, воду, землю, гостиницы и прочие необходимые ресурсы. Причём эти ресурсы ещё нужно не просто найти — их нужно спроектировать, согласовать, профинансировать и физически построить. Поэтому мне вообще кажется неправильным сводить всю дискуссию вокруг Алтая к простой формуле «туризм уничтожает регион». Туризм здесь скорее проявил все слабые места одновременно. Если бы туристов стало в два-три раза меньше, часть проблем просто исчезла бы из поля зрения. Но это не значит, что они были бы решены. Наоборот, если регион продолжит пользоваться спросом, то придётся догонять этот самый спрос строительством. Дорогами, энергетикой, водоснабжением, очистными сооружениями, жильём, гостиницами, связью. И вот тогда уже станет понятно, насколько Алтай способен превратить нынешний туристический бум из проблемы в нормальный экономический рост. Потому что болезнь роста — штука неприятная, но всё-таки принципиально отличается от болезни умирания. В первом случае у тебя проблема в том, что система не успевает за собственным развитием. И задача как раз заключается в том, чтобы это развитие не остановить, а успеть под него перестроиться.

А земляков я тем не менее призываю не расстраиваться из-за такого плохого перевода. Нейросеть ведь обучается как? Ей скармливают целую кучу готового материала. Если говорить совсем утрированно то именно оттуда она потом и тащит свои знания. Просто у алтайского языка мало носителей. А значит и цифрового следа в интернете не так много как у русского языка, меньше текстов. Меньше различных вариантов употребления слов и выражений, ну потому что имеющиеся тексты преимущественно на литературном языке. Для нейросети это довольно серьёзная проблема. Но ничего страшного, ребята из «Яндекса» будут постепенно скармливать своему переводчику всё больше данных. Он будет получать больше живой алтайской речи и больше разных вариантов её употребления. И постепенно научится нормально переводить алтайский язык.

Прислали друзья, которые пытались перевести пост в социальных сетях с алтайского на русский язык в «Яндекс Переводчике» и, собственно, получили то, что получили. При этом, когда они переводили текст из газеты «Алтайдын Чолмоны», всё получилось более-менее нормально. Во всяком случае, алтайский язык там не превратился в тарабарский. Смотрите, главная проблема, которую, видимо, не до конца поняли разработчики, заключается в том, что сам переводчик, судя по всему, обучен преимущественно на литературном алтайском языке. А между литературным алтайским и разговорным существует определённая разница. Сами алтайцы почти никогда не используют в речи литературную версию языка. Как, собственно, и любой другой нормальный народ. Алтайский язык традиционно делится на две основные группы диалектов — южную и северную. В каждую из этих групп входит ещё по три диалекта, то есть всего получается шесть. Общую программу изучения литературного алтайского языка в школах и университетах составили ещё при СССР. Но при этом у людей всё равно остались свои собственные слова, обороты и выражения — причём не только в устной, но и вполне себе в письменной речи. В этом и заключается проблема при обучении онлайн-переводчика новому языку. Потому что язык как форма общения предполагает под собой далеко не только литературную форму. В нём есть огромное количество жаргонизмов, местных слов, слов с двойным, а то и тройным значением, заимствований, сокращений, устоявшихся оборотов и просто выражений, которые никогда не попадут в школьный учебник, но которыми люди реально пользуются каждый день. Ну и мат в конце концов. Мат — это тоже часть человеческой культуры и живого языка. Причём довольно важная, потому что одни и те же слова в зависимости от контекста, интонации и ситуации могут быть и оскорблением, и шуткой, и способом выразить удивление, раздражение или восхищение. Если переводчик не понимает этого контекста, он может знать формально каждое слово в предложении и при этом вообще не понимать, что человек хотел сказать.

Иностранная держава может подлить бензина в уже горящий пожар. Она может дать оружие, деньги, информацию, организовать пропаганду, поддержать определённую политическую силу. Но если в стране государственные институты работают, население в целом согласно с существующим порядком, основные социальные конфликты имеют механизмы разрешения, армия сохраняет лояльность государству, а экономика не находится в состоянии системного кризиса, — одними деньгами иностранной разведки революцию не организуешь. Почему крестьянин был готов поддержать лозунг о переделе земли? Почему рабочий был готов поддержать требования большевиков? Почему солдат был готов голосовать за прекращение войны? Почему значительная часть общества перестала считать старую власть способной решить эти проблемы? Почему либеральные и умеренно-социалистические силы, получив власть после февраля, не смогли быстро стабилизировать страну? Почему армия перестала быть надёжной опорой государства? Ленин мог ехать хоть в немецком вагоне, хоть в швейцарском, хоть пешком через Финляндию. Сам вагон не создаёт революцию. Он может доставить в страну конкретного политика в конкретный момент. Но чтобы этот политик смог через несколько месяцев взять власть, должна существовать политическая и социальная среда, в которой его программа вообще может найти массовую поддержку. А Россия начала XX века такую среду создала сама — десятилетиями нерешённых противоречий, революцией 1905 года, незавершёнными политическими реформами, земельным вопросом, конфликтом труда и капитала, политическим насилием, слабостью механизмов представительства и, наконец, войной, которая многократно ускорила все эти процессы.

Если государство настолько устойчиво, как нам иногда пытаются представить Российскую империю накануне революции, то почему несколько дней массовых выступлений в Петрограде привели к отречению императора? Почему значительная часть высшего командования не стала воевать за сохранение монархии? Почему депутаты Думы смогли сформировать Временное правительство? Почему армия, которая ещё недавно считалась одним из главных столпов самодержавия, довольно быстро стала самостоятельным политическим фактором? После Февральской революции проблема никуда не исчезла. Монархии уже нет, а война продолжается. Земельный вопрос не решён. Рабочий вопрос не решён. Экономика рассыпается. Существует одновременно Временное правительство и Советы. Солдаты всё больше хотят домой. Крестьяне начинают самовольно решать земельный вопрос на местах. В городах растёт влияние радикальных партий. И вот здесь большевики оказались гораздо эффективнее своих конкурентов. Они смогли предложить максимально простую политическую формулу для общества, которое находилось в состоянии колоссальной неопределённости: мир, земля, власть Советам. Не нужно было читать «Капитал», чтобы понять, чего именно они обещают. Солдату — закончить войну. Крестьянину — землю. Рабочему — контроль над производством. При этом важно помнить, что большевики пришли к власти не на пустом месте. Они воспользовались уже существующей системой Советов, кризисом Временного правительства, усталостью общества от войны и разрушением старого государственного аппарата. Они не столько создали революционную ситуацию, сколько оказались наиболее организованной политической силой, способной воспользоваться этой ситуацией. Иностранный фактор здесь, конечно, тоже нельзя полностью вычёркивать. Германия была заинтересована в выводе России из войны и поддерживала различные проекты, которые могли способствовать дестабилизации противника. Проезд Ленина через Германию — исторический факт. Контакты, деньги, пропагандистская деятельность и попытки использовать российских революционеров в интересах Германии тоже были. Делать вид, что этого вообще не существовало, было бы столь же примитивно, как объяснять всю революцию только немецкими деньгами. Но тут есть принципиальная разница между внешним вмешательством и созданием революции.

Война стала не причиной всех проблем, а огромным ускорителем уже существовавшего кризиса. Она выдернула миллионы мужчин из деревни, разрушила привычную структуру сельской экономики, резко увеличила государственные расходы, создала транспортные проблемы, усилила инфляцию и дефицит, перегрузила промышленность военными заказами. Россия смогла мобилизовать огромную армию и долго продолжала воевать, но цена этой мобилизации была колоссальной. Война создала ситуацию, в которой государство должно было одновременно решать слишком много задач: снабжать фронт, обеспечивать города продовольствием, поддерживать промышленность, перевозить миллионы людей и тонн грузов по огромной территории, контролировать цены и при этом сохранять политическую устойчивость. Когда система начала давать сбои, проблемы, которые в мирное время можно было бы растянуть на десять или двадцать лет, начали накладываться друг на друга буквально за несколько месяцев. И здесь опять же возникает вопрос: при чём тут Ленин? Ленин оказался человеком, который прекрасно понимал политическую ценность этой ситуации. Но понимать кризис и создать его с нуля — совершенно разные вещи. Большевики не создали нехватку хлеба, не они ввели всеобщую мобилизацию, не они придумали земельный вопрос, не они породили конфликт между Думой и царским правительством и не они впервые начали политический террор. Всё это существовало до возвращения Ленина в Россию. Более того, большевики в феврале 1917 года вообще не были главной политической силой страны. Николай II отрёкся не потому, что Ленин приехал из Германии и приказал Петроградскому гарнизону начинать революцию. В феврале произошёл массовый кризис в столице, к которому присоединилась значительная часть гарнизона, после чего власть фактически лишилась возможности нормально управлять ситуацией. В решающий момент монарх не получил достаточной поддержки от тех сил, которые могли бы попытаться сохранить его власть.

Ну и самый такой, достаточно глупый тезис звучит примерно так: «Ленин приехал в германском вагоне и на германские деньги сделал в России революцию». Слушайте, это просто максимальное упрощение истории и тех процессов, которые в то время происходили на огромной территории. Почему-то сторонники этой теории совершенно игнорируют тот факт, что Россия вошла в Первую мировую войну, не решив целый ряд очень важных и критических для населения вопросов. Не был окончательно решён вопрос с правами рабочих, не был решён земельный вопрос для крестьян. И вот именно эти противоречия, усугублённые войной, помогли сформироваться огромным революционным массам. Ленин здесь был далеко не единственным революционером. В России существовала целая плеяда различных политических сил, партий и движений, которые предлагали обществу свои варианты будущего. Причём если посмотреть чуть глубже, то революция 1917 года вообще не была каким-то внезапным событием. Россия получила очень серьёзный политический кризис ещё в 1905 году. Первая русская революция заставила власть пойти на создание Государственной думы, легализацию определённых форм политической деятельности, изменение рабочего законодательства и целый ряд других уступок. Но при этом самодержавная система так и не превратилась в полноценную конституционную монархию западноевропейского типа. Возникла довольно странная конструкция: общество уже требовало политического представительства, а государственная система продолжала во многом жить по старым правилам. После 1905 года власть не проиграла революцию, но и не решила все проблемы, которые эту революцию породили. Столыпинская аграрная реформа была масштабной попыткой изменить деревню, дать крестьянам возможность выйти из общины, укрепить частное землевладение и сформировать слой более самостоятельных хозяев. Но реформа требовала времени, а его у Российской империи оказалось слишком мало. К 1914 году реформа не была завершена, а значительная часть крестьянства продолжала жить в условиях земельного дефицита и сохраняла претензии к помещичьему землевладению. Россия начала XX века была преимущественно крестьянской страной. Рабочие были политически заметнее, потому что они концентрировались в крупных городах и на больших предприятиях, но численно крестьянство было гораздо важнее. Поэтому когда в 1917 году началась революция, вопрос земли оказался одним из центральных. Большевики не придумали эту проблему. Они просто очень удачно встроили её в свою политическую программу. С рабочими ситуация была похожая. Российская промышленность перед войной развивалась очень быстро, но вместе с этим быстро рос и рабочий класс. Огромное количество людей перемещалось из деревни в города, попадало в совершенно новую для себя индустриальную среду, жило в тяжёлых условиях и сталкивалось с конфликтом между собственными интересами и интересами владельцев предприятий. Рабочее законодательство постепенно развивалось, но политическая система не успевала за изменениями общества. До большевиков в России уже существовала многолетняя традиция политического насилия. Народовольцы, эсеры, социалисты-революционеры, различные радикальные организации использовали террор как инструмент политической борьбы. Убийство Александра II в 1881 году вообще стало одним из самых известных примеров того, до какой степени радикализировалась часть революционного движения. К началу XX века политическое насилие уже не было каким-то исключительным явлением. Государство привыкло отвечать репрессиями, революционеры — подпольем и террором. Формировалась политическая культура, в которой компромисс между сторонами становился всё сложнее. Причём это касается не только революционеров. Само государство постепенно теряло способность объяснять обществу, почему существующая политическая конструкция должна сохраняться именно в таком виде. После 1905 года у миллионов людей появилось ощущение, что перемены возможны. Но при этом не возникло устойчивого механизма, через который эти перемены можно было бы проводить постепенно. Дума существовала, партии существовали, пресса существовала, общественные организации существовали, но окончательного ответа на вопрос о том, где заканчивается власть монарха и начинается ответственность парламента и правительства, так и не было найдено. Кроме того, обострился кризис доверия к самой власти. Это очень хорошо видно по истории последних лет империи. Скандалы вокруг двора, история с Распутиным, постоянные разговоры о влиянии различных придворных группировок, конфликты между Думой и правительством — всё это постепенно разрушало авторитет власти, а для революции достаточно того, чтобы в критический момент люди перестали считать существующую систему способной управлять страной. И вот тут начинается Первая мировая война.

К слову, общая национальная школа на территории СССР, а в дальнейшем и Российской Федерации, плюс единая система высшего образования и возможность свободно перемещаться по стране дали очень серьёзный буст малым народам. Человек мог родиться в довольно отдалённом национальном регионе, получить там начальное и среднее образование, потом уехать учиться в крупный город, получить специальность, найти работу и уже совершенно спокойно перемещаться между регионами. То есть человеку вообще не обязательно было проходить все этапы модернизации исключительно внутри своей республики. Он мог буквально перескочить через несколько исторических ступеней. Его родители могли жить в традиционном сельском обществе, сам он получить советское школьное образование, потом высшее образование в крупном городе, устроиться инженером, врачом, учителем или чиновником и оказаться уже совершенно в другой социальной реальности. И вот здесь советская система образования и мобильности сыграла для многих малых народов очень серьёзную роль. По сути, государство создавало общую инфраструктуру модернизации, которой можно было пользоваться независимо от того, насколько быстро развивалась промышленность непосредственно в твоей республике. Не обязательно было ждать, пока в твоём районе построят условный металлургический комбинат, университет и научный институт. Можно было получить образование, уехать в другой город, освоить новую профессию и вернуться уже совершенно другим человеком. Поэтому часть народов, которые ещё совсем недавно жили преимущественно традиционной жизнью, за одно-два поколения оказалась в совершенно современном обществе — а затем и в том, что сегодня принято называть постмодерном. И вот поэтому советскую национальную политику невозможно рассматривать только как историю про «создание республик» или, наоборот, только как историю про подавление национальностей. Там одновременно происходили совершенно разные процессы. Государство стандартизировало национальные культуры, создавало политические нации, но одновременно давало людям образование, медицину, городскую среду и возможность перемещаться по огромной стране. В результате модернизация шла не только через промышленность на конкретной территории, но и через включение человека в общую советскую систему образования, труда и культуры.

Вот к вопросу о том, какие народы создал СССР, частенько вижу в интернете эти споры. Никаких народов в этническом смысле СССР, конечно, не создавал. Ну как можно искусственно создать целый народ? Придумать ему язык, культуру, письменность и всё остальное? Да никак нельзя. Это продукт этногенеза, который идёт весьма длительное время. Другое дело, что большевики сумели в ходе политики коренизации создать в целом ряде республик именно политическую нацию. Проблема молодого советского государства была в том, что в наследство от Российской империи оно получило огромное количество территорий с совершенно разным уровнем общественного развития. Где-то уже существовали национальные элиты, литература и собственные политические движения, а где-то значительная часть населения жила преимущественно традиционной жизнью и была организована вокруг рода, племени, общины или местной власти. И возникает совершенно простой вопрос: как ты собираешься индустриализировать и модернизировать такую огромную страну, если значительная часть её населения вообще не включена в современную систему образования, управления и экономики? Правильно — никак. Поэтому коренизация была не попыткой «подарить народам национальные костюмы и языки». Это был вполне конкретный государственный проект. Нужно было создать местные кадры, школы, письменные языки, литературу, прессу, национальные учреждения и, самое главное, сформировать у людей ощущение принадлежности к более крупной общности. Человек должен был перестать быть исключительно представителем своего аула, рода или племени и начать воспринимать себя казахом, узбеком, украинцем, белорусом и так далее. Советская власть одновременно боролась с национализмом как с самостоятельной политической силой и сама занималась национальным строительством. Потому что одно дело — создать национальную культуру и политическую нацию внутри советского государства, и совсем другое — позволить этой национальной идентичности превратиться в движение за выход из СССР. Пока эти процессы работали на укрепление государства, их поддерживали. Когда они начинали работать против государства, начинались уже совсем другие разговоры. Этносы существовали до СССР. Но современную политическую форму их национальной идентичности советская власть действительно во многом помогла создать и закрепить. Она дала этим идентичностям территорию, школы, язык, элиты, административные границы, литературу, символику и целую систему институтов. А дальше история сделала то, чего большевики, возможно, как раз не ожидали: когда советское государство исчезло, созданная им национальная инфраструктура никуда не исчезла. И на её основе уже довольно быстро возникли независимые государства.

Забавно. Услышал в корейском фильме фразу "Чтоб ты замёрз в Сибири". Думал, это игра переводчика, но нет. У корейцев есть ругательство 시베리아 벌판에서 얼어 죽을 놈. В буквальном переводе "Ублюдок, который замёрзнет насмерть на сибирской равнине". Встречается и другая форма 시베리아 벌판에서 얼어 죽어라 ("Сдохни от холода на сибирской равнине"). Однако, как выяснилось, Сибирь как таковая тут ни при чём, вот тут как раз игра слов. Слово 시베리아 ("Сиберия") созвучно одному из самых распространённых корейских матерных слов 씨발 ("ссибаль"), примерного аналога русского обозначения женщины непристойного поведения. Слово 씨발 часто заменяют на 시베리아, примерно как в России часто используют невинное "блин". Со временем в речи слово 시베리아 закрепилось как самостоятельное лёгкое ругательство, и используется очень часто как прилагательное. Вторая часть, 얼어 죽을 ("чтоб ты замёрз насмерть") в Корее работает самостоятельно и без привязки к Сибири. В Корее тепло, и холода корейцы очень не любят. Само выражение впервые появилось в одном из корейских ситкомов, где его произносила престарелая героиня, и оно так понравилось молодёжи, что с ним сделали рэп-ролик. Ну и понеслось... #языки #корея @DTfromhell

Скинули тут ролик земляки. В чём суть. Девочка из Бурятии ехала в автобусе в Москве и разговаривала по телефону на родном языке. Какой-то мутной женщине сии разговоры не пришлись по душе, и она на эту девочку набросилась. Ну и, понятное дело, с обычным набором обвинений в стиле «езжайте к себе домой» и так далее. Понятное дело, что все пишут: какой ужас творится, голову поднимает национализм. Но полноте, господа, не надо так сильно гнать коней. Я вот сейчас скажу очень неприятную для многих вещь: чаще всего эти девианты не являются ни националистами, ни шовинистами, ни ксенофобами и уж явно не расистами. Они главным образом являются девиантами с соответствующим поведением. И да, чаще всего такие ролики появляются из больших городов, по одной простой причине — там подобных девиаций больше всего. Но чтобы нормально разобраться в этом вопросе, нам следует немного глубже вникнуть в обсуждаемую тему. Город — это в целом не самая естественная и здоровая среда обитания для рода людского. В современном городе очень много внешних раздражителей, информационного шума, незнакомых лиц, стрессов, и более того, само по себе общество серьёзно атомизировано. И на фоне этого у некоторых людей начинают проявляться явные девиации поведения. Что такое девиантное поведение? Простыми словами, это когда человек поступает не так, как принято в его окружении, — не соблюдает моральные, этические, правовые или иные правила. Такое поведение часто вызывает осуждение окружающих и может наносить вред самому человеку или окружающим. У кого-то это выливается в употребление наркотиков или серьёзные формы алкоголизма. Кто-то сваливается в домашнюю тиранию и начинает лупить жену и детей. Кто-то — в нетрадиционные сексуальные отношения* или различные извращения. А кто-то начинает проявлять агрессию к окружающим людям с целью показать своё мнимое превосходство. У таких вот людей как раз и начинает обостряться история с местными и неместными, внешним видом, языком и так далее. И вот тут главный вопрос: почему эти люди затрагивают такие вещи, как национальность, язык, вероисповедание, внешний вид? Да потому что через эти вещи проще всего унизить другого человека. То есть они и не преследуют целью дискредитировать какую-то национальность, они преследуют главным образом цель самоутвердиться за счёт другого человека. Такой вот персонаж может запросто обозвать девушку «узкоглазой», а ровно через пятнадцать минут в своём дворе обозвать своего русского дедушку, кормящего голубей, «старым пидарасом». Или устроить скандал на парковке. Тут важно что? Таких людей нельзя автоматически назвать националистами или ксенофобами, потому что, к удивлению, они могут прекрасно уживаться с людьми другой национальности, вместе работать и иногда даже дружить. Их нельзя назвать и маргиналами, потому что часто среди таких товарищей вполне себе работающие, имеющие доход люди. Мы живём в таком мире, где респектабельный мужчина в костюме может смертным боем бить беззащитную жену и ребёнка, а школьная учительница — обзывать людей в автобусе чурками. Мы видим конкретного человека, который использует национальность, язык или внешность другого человека для того, чтобы его унизить, и сразу начинаем искать за этим какую-то большую идеологию. Хотя перед нами вполне может находиться обычный бытовой агрессор, которому просто нужен повод самоутвердиться за чужой счёт. Сегодня ему не понравился бурятский язык, завтра ему не понравится русский дедушка, который слишком медленно идёт по тротуару, а послезавтра он будет орать на соседа из-за парковочного места. Просто национальность, язык и внешность — очень удобные инструменты для того, чтобы ударить человека по самому чувствительному месту. Поэтому я совершенно не понимаю, зачем каждый подобный ролик сразу превращать в доказательство того, что в России якобы растёт национализм или ненависть к коренным народам. Один конкретный мудак, который решил докопаться до девушки из-за языка, ещё не является доказательством какого-то массового общественного процесса. Да, это ненормальная история. Да, если человек оскорбляет другого только за то, что тот говорит на родном языке, за это должна наступать ответственность. Но между конкретным мудаком в московском автобусе и системной политикой или массовым националистическим движением лежит огромная пропасть. Перед нами может быть не националист, не шовинист и не какой-то идейный расист, а просто человек с серьёзными проблемами в поведении, который нашёл удобный повод для агрессии. И такие люди будут использовать всё, что попадётся под руку: национальность, язык, вероисповедание, возраст, внешний вид, одежду, место жительства, профессию — вообще что угодно. Потому что проблема в данном случае находится не в том признаке, который он выбрал для оскорбления, а в самом желании унизить другого человека. Иногда мудак — это просто мудак. Его поведение можно осудить, за противоправные действия — привлечь к ответственности, но совершенно не нужно приписывать одному городскому психу идеологию, которой у него, возможно, вообще никогда не было. *ЛГБТ — признано экстремистским движением в России

Но тут возникает ещё одна проблема, о которой почему-то говорят значительно реже. Если производительность труда действительно будет расти, нам в какой-то момент станет просто некуда девать высвобождающуюся рабочую силу. Раньше эта проблема во многом решалась экстенсивно: становилось тесно в старом экономическом пространстве — люди уходили осваивать новые территории. Так европейцы отправлялись в Америку, русские — за Урал, в Сибирь и дальше на восток. Осваивались новые земли, строились города, появлялись новые рынки и производства. Огромное количество человеческой энергии можно было просто направить на расширение самого экономического пространства. Сейчас с этим гораздо сложнее. На Земле практически не осталось таких территорий, которые можно было бы просто взять и начать осваивать в прежнем смысле. Глобальной необходимости отправлять миллионы людей куда-нибудь «на край света», чтобы там возникла новая экономическая система, больше нет. Более того, даже многие территории, которые формально ещё имеют огромный ресурсный потенциал, экономически не требуют переселения туда миллионов человек. Современная техника позволяет добывать ресурсы и строить инфраструктуру гораздо меньшим количеством людей. И вот здесь перед человечеством появляется ещё одна потенциальная «граница» — космос. Луна, Марс, орбитальные станции, добыча ресурсов за пределами Земли — всё это пока звучит как научная фантастика, но одновременно именно здесь мы впервые за очень долгое время получаем действительно принципиально новое экономическое пространство. Правда, перспективы его пока настолько туманны, что делать из этого готовый план спасения мировой экономики было бы смешно. Отправить несколько человек на Марс — это одно, а создать там полноценную экономику, способную поглотить хотя бы несколько миллионов работников, — совершенно другое. В какой-то момент человечеству действительно может понадобиться новая «граница», куда можно направить избыток энергии, капитала, технологий и человеческого труда. Потому, что сама экономика может выйти на такой уровень производительности, когда её дальнейшее развитие потребует уже не просто производить больше вещей, а постоянно расширять пространство, в котором человек способен создавать новую экономическую деятельность. Возможно, следующим таким пространством действительно станет космос. А возможно, мы пока вообще не понимаем, какая технологическая революция сможет открыть следующую «Америку» для человечества.

Вот задают вопрос подписчики: а что же делать со всей этой ситуацией с учителями, квартирами и всем остальным, что сейчас нависло над развитыми странами? Думаю, ответ тут в целом довольно очевиден: необходимо перезагружать экономику и переходить к новым типам производства. Просто потому, что примерно так человечество уже не раз проходило через определённые этапы своего развития. В какой-то момент старая экономическая модель перестаёт нормально справляться с тем уровнем сложности общества, который сама же и породила. Стоимость жилья растёт, содержание инфраструктуры дорожает, дефицит рабочей силы становится всё заметнее, а прежними методами закрывать эти проблемы становится всё сложнее. И тут совершенно не обязательно должна случиться какая-нибудь очередная мировая война. Гораздо интереснее другое — рост производительности труда. Когда человек с помощью новых технологий начинает производить в несколько раз больше того, что он производил раньше, у общества появляется возможность содержать более сложную систему образования, медицины, инфраструктуры и социальной защиты без соответствующего увеличения количества работников. И вот здесь мы подходим к главному вопросу нашего времени. В предыдущие эпохи такими переломами становились механизация, электрификация, массовое производство, автоматизация и компьютеризация. Каждая такая технологическая волна высвобождала часть человеческого труда и одновременно создавала совершенно новые отрасли и профессии. Сейчас главным кандидатом на следующий такой рывок действительно выглядит искусственный интеллект. Но вот с ним пока как раз всё самое интересное и самое непонятное: мы ещё совершенно не знаем, насколько сильно он реально увеличит производительность труда, какие профессии изменит, какие уничтожит, а какие создаст взамен. Человечеству нужно придумать новую экономическую модель, в которой технологический рост действительно будет превращаться в снижение стоимости товаров и услуг, повышение доступности жилья, образования и инфраструктуры, а не просто в увеличение прибыли владельцев технологий. И вот это, на мой взгляд, гораздо более важный вопрос ближайших десятилетий, чем бесконечные споры о том, почему молодёжь не хочет работать учителем за старую зарплату или почему квартира в крупном городе стоит как самолёт.

В России нехватка педагогов тоже есть, это надо отдельно отметить. Просто в силу ряда причин она пока не ощущается настолько остро, насколько ощущается в некоторых западных странах. Где-то эту дыру закрывают за счёт увеличения нагрузки на уже работающих учителей, где-то один педагог ведёт сразу несколько предметов, где-то классы становятся больше, а где-то просто приходится закрывать вакансии теми специалистами, которые есть. Поэтому говорить о том, что у нас с образованием всё прекрасно и никакого кадрового кризиса нет, я бы тоже не стал. Само Минпросвещения регулярно говорит о необходимости решать кадровый вопрос и даже проводит отдельные кампании по подбору педагогов, на данный момент мы обладаем цифрами около 30%. И здесь есть ещё одна очень неприятная вещь — возрастная структура учительского корпуса. Конечно, ситуация не выглядит так, будто в российских школах работают исключительно пенсионеры: по данным Минпросвещения, в 2026 году учителя до 39 лет составляют 32,5% от общего числа педагогов. Но это одновременно означает, что две трети учительского корпуса старше 39 лет, а значительная часть опытных специалистов постепенно приближается к пенсионному возрасту или уже находится в нём. При этом молодые кадры сами по себе не решают проблему. Мало просто набрать людей в педагогические вузы — нужно, чтобы они потом пришли работать именно в школу и там остались. Если система не сможет нормально передавать опыт от старшего поколения педагогов молодому, мы через несколько лет получим уже не просто нехватку учителей, а нехватку опытных учителей. Поэтому российскую ситуацию тоже нельзя рассматривать через призму «ну у нас же пока школы работают — значит, всё нормально». Школа может формально работать и при этом постепенно проедать собственный кадровый резерв. Вопрос ведь не только в том, есть ли человек, который утром заходит в кабинет и проводит урок. Вопрос в том, кто через десять лет будет учить детей, кто будет руководить школами, кто будет наставлять молодых специалистов, и кто вообще останется в профессии после первых нескольких лет работы. И вот это уже проблема, которую совершенно точно не стоит откладывать до того момента, когда нехватка педагогов станет настолько заметной, что её невозможно будет закрыть никакими переработками.

Был ли Алтай прародиной тюрков или это уже более позднее утверждение? Встретил такой спор в интернете, где все ломают копья вокруг этого вопроса. Тут надо понимать две очень важные вещи — о чём мы конкретно говорим? Если речь идёт о формировании тюркской языковой семьи, то этот процесс начался задолго до появления самоназвания «тюрки» и продолжался ещё долго после него. Никакой единой точки, где однажды возникли все будущие тюркоязычные народы, здесь искать не стоит. Это был длительный процесс, происходивший на огромном пространстве Центральной и Внутренней Азии. Если же мы говорим конкретно о Тюркском каганате, то ситуация уже гораздо понятнее. Его возникновение связано с Алтаем и прилегающими территориями. Именно здесь находилось ядро той политической силы, которая в середине VI века подняла восстание против Жужаньского каганата. Во главе этого движения стояла династия Ашина, а важную роль в формировании нового объединения играли племена теле. В 552 году Бумын-каган разгромил жужаней, после чего возник первый Тюркский каганат. И вот, что тут надо понимать. Тюрки VI века — это не совсем то же самое, что современная нация. Это было политическое и военно-племенное объединение, которое довольно быстро включило в себя огромное количество различных групп. Одни говорили на близких языках, другие могли иметь совершенно иное происхождение, но постепенно входили в состав каганата и становились частью формирующегося тюркского мира. Для степной империи это вообще совершенно нормальная история: победившая политическая элита объединяет вокруг себя массу различных племён и народов. Язык же политической и военной элиты постепенно начинает становиться языком межплеменного общения. Не потому, что кто-то одномоментно приказал всем забыть родную речь, а просто потому, что возникает практическая необходимость договариваться. Нужно торговать, вести переговоры, служить в армии, общаться с чиновниками, заключать браки, разбираться с налогами и данью. Если одна политическая группа на протяжении нескольких поколений находится наверху огромной системы, её язык получает дополнительный престиж и постепенно начинает распространяться далеко за пределы первоначального круга носителей. Поэтому я бы сказал так: Алтай вполне обоснованно можно называть одним из важнейших центров формирования раннего тюркского мира и непосредственно родиной Тюркского каганата, но называть его единственной и бесспорной «прародиной всех тюрков» было бы слишком категорично. Если мы говорим о конкретном государстве VI века — связь с Алтаем совершенно очевидна. Если же говорим о происхождении всех тюркоязычных народов и прототюркского языка, перед нами гораздо более продолжительный и географически масштабный процесс.

Тем временем, пока российские зумеры плачут по поводу учебной программы, а их родители возмущаются, что их деточек-предеточек не учат лично на каждом уроке, во Франции начались протесты, потому что… школьников банально некому учить. С конца сентября 2026 года французские лицеисты начали массово блокировать школы, требуя решить проблему нехватки учителей, перегруженных классов и расписаний, а также плохого состояния школьной инфраструктуры. Движение изначально возникло из-за незакрытых учительских ставок в одном из лицеев Кретейля и затем распространилось на другие регионы. То есть Франция реально дожила до довольно забавной ситуации: дети требуют, чтобы государство наконец предоставило им учителей. Это, на мой взгляд, гораздо важнее бесконечных разговоров о том, насколько современная школа должна быть индивидуализированной. Потому что можно сколько угодно спорить о методиках, цифровизации, психологическом комфорте и индивидуальной образовательной траектории, но сначала нужен человек, который вообще будет стоять перед классом и преподавать. Причём проблема далеко не только французская. В Англии Министерство образования прямо отслеживает масштаб ухода педагогов из государственной школы, а статистика за 2025/26 учебный год показывает, что число вошедших в систему учителей всё ещё превышало число ушедших, но одновременно из-за изменения нагрузки произошло чистое сокращение эквивалента на 2 950 штатных ставок. В официальных данных также фиксируется серьёзная проблема удержания кадров. В Германии в 2023/24 учебном году 10,5% учителей общеобразовательных школ не имели признанной педагогической квалификации — это около 77,6 тысячи человек. В профессиональных школах показатель достигал 16,6%. Причина вполне прозаическая: нехватка учителей заставляет систему всё активнее привлекать людей из других профессий и тех, кто не проходил стандартную педагогическую подготовку. Мы сейчас живём в эпоху, когда от школы требуют всё больше: индивидуального подхода, психологического сопровождения, работы с мотивацией, цифровых навыков, социализации, инклюзии, огромного количества отчётности и ещё желательно, чтобы учитель отвечал на каждое «почему» отдельно взятого ребёнка. А людей, которые должны всё это делать, становится недостаточно.