Дмитрий Львович Быков

А что же, неправда? Человеку, верящему только в зримую реальность, предоставляются все основания для совершенной безнадежности. Бездна между русским царем и русским мужиком, положим, велика и, так сказать, неперескочима; но бездна между Россией и прочим миром такова, что на ее фоне все русские трещины не более как щели! Неужели ты не понимаешь, Герцен, говорил ему Пушкин, непозволительно распалясь и чувствуя уже головную боль от напора крови, — неужели ты не понимаешь, что и Наполеон обещал свободу (положим, врал, а может, и не врал) — но свобода из чужих рук России хуже адского пламени. Пойми, Герцен, Россию всегда можно будет объединить войной или призраком войны; скажи им сейчас, что африканское племя моих предков угрожает Москве, — они, знать не зная, где Африка, начнут записываться туда добровольцами, а заодно придушат всех своих вольнодумцев за недостаток патриотизма. Это так устроено, и этого ты не перезвонишь никаким колоколом: Россия с остальным миром несовместима, и в пределе своего развития она еще поставит мир перед выбором: или мы, или вы. А как победить Россию нельзя ввиду огромности земли и неистощимости народного терпения, то и нельзя предсказать, кого в конце концов выберет Господь, который так-таки на стороне больших батальонов. Спроси меня, хотя бы и после двадцати шести лет жизни в Европе: готов ли я пожертвовать Россией при таком выборе? Готов ли я согласиться, чтобы ее, со всеми ее пытками и подземельями, не было? Да ведь я нигде, кроме нее, невозможен; колос растет из весьма грязной почвы, но эта почва — вся его пища, и нигде больше ему не взойти! Конечно, ты скажешь: и к чертовой матери такой колос; но и сам-то ты разве из другой грязи вознес свою красивую буйную голову? Кому и нужна Россия, кроме нас — которые, как выяснилось, не нужны ей совершенно. Пойми, что в конце концов мир встанет перед выбором — она или все остальные; и даже если мир выберет себя, мы по праву рождения выберем ее. Не является ли тебе в страшных снах зрелище русских войск, входящих в Лондон и тащащих тебя к ответу? Пари держу, что ты еще и поприветствуешь их на чистом русском: вас, кто меня уничтожит... Это, кажется, что-то из Огарева, или такая же плоская чушь. Разве что в Америку успеешь убежать, да и то не поручусь, что там не начнется то же самое. Ведь мы с Америкой, — начал он, стремительно увлекаясь мыслью, — как те близнецы, что в утробе слиплись и связаны общей кровеносной системой; у нас в кунсткамере есть такие. Один был пьяница, другой трезвенник, но, когда пил один, пьянели оба. Так вот, у нас же все в одно время! Они развились в результате колонизации — и нас так же колонизировали немцы; восстание Пугачева у нас — восстание и революция у них; у нас только что отменили рабство, у них сейчас война из-за этого... Так что, когда ты сбежишь сюда от войны, у них, пожалуй, будет все то же самое — куда бы ни сбежал, на всех стихиях найдешь одно и то же. У меня и об этом уже было. — Ах, Пушкин, — сказал Герцен. , — думал ли я, что ты, певец вольности, будешь уговаривать меня, что все безнадежно? Что любая вольность побеждается патриотизмом? — Ах, нет, — отвечал Пушкин, — вовсе не безнадежно. Я просто веду к тому, что мы все равно ничего не можем изменить — так не предаться ли нам вольному искусству? Паситесь, мирные народы, а мы будем воспевать цветочки, птичек...… Намекни на это твоему Огареву, возможно, он перестанет тратить жизнь на Россию и еще напишет что-нибудь. Он все-таки не без способностей. — А Россия? — с тоской спросил Герцен. — А Россия, — весело отвечал Пушкин, — будет по-прежнему плодить таких, как мы с тобой, и сплавлять их по Черной речке, покамест не истощится. Тогда-то она и пойдет войной на весь мир, потому что сохранять ее будет уже не для чего. Но Достоевского, — добавил он, — Достоевскогот оставь там. Зачем он здесь нужен? Здесь и так полно сочинителей полицейских романов с истерикой, только здесь роман отдельно, а фельетон отдельно. Достоевский сильно обиделся и написал гневный фельетон «Зимние заметки о летних впечатлениях» — о том, что ему не очень-то и хотелось.