Дмитрий Львович Быков

В связи со статьей Жоржа Нива и новым витком дискуссий о Пушкине: в романе "Черная речка", опубликованном в мае сего года, и это уже есть, что слегка щекочет авторское самолюбие (и, думаю, радует издателя Георгия Урушадзе). Спойлер: Пушкин там не убит на дуэли, а в ходе спецоперации "Черная речка" отправлен во Францию. Вот его разговор с Герценом в 1863 году, в ходе обсуждения редакционной политики "Колокола", куда он пописывает: Всякий, кто не хотел кровавить рук Польшей, должен был уехать, — но таких не нашлось. Вообще ездить стали меньше: это была пауза, словно набирали воздуха перед большим террором, когда сквозь щелястую российскую границу хлынули целые потоки. Теперь же Европу возненавидели, а в Европе широко обсуждался вопрос о коллективной ответственности. Все ли русские виноваты? Пушкин сказал: слово «русские» здесь лишнее. Кто жив, тот виноват. Вообще, сказал он, мне как-то все больше кажется, Герцен, что ты прекрасно пишешь статьи, но чужд искусству. Попробуй, вдруг получится. От статей-то уж точно не выйдет толку. Со временем, может быть, ты постигнешь и высший род искусства — ничего не писать. Лучший поэт — тот, кто не родился. Лучшее деяние — недеяние. Кончу я тем, сказал Пушкин мечтательно, что уеду в Индию. Помню, еду я однажды по Кавказу, звезд надо мной миллионы — душевных наших мук не стоит мир... Ты славный малый, Герцен, но, ей же Богу, ты делаешь мертвое дело. Реформы, брошенные на полпути, стали нагнаиваться, а для отвлечения польское восстание сгодилось как нельзя уместней. Герцена прокляли. Он имел глупость — пусть благоглупость, но оттого не легче, — воззвать к русским: поляки прощают вас! Поляки! Прощают! — Ну не бред ли собачий, не дикое ли прельщение это прощение, пшепрашем?! Он говорит: поляки за вас сделали три четверти работы, сделайте последнее усилие и установите свободу, все для этого созрело! Да какой же русский примет подаяние из чуждых рук? Пушкин вдарился теперь в скепсис, подобный тому, который продиктовал некогда «Свободы сеятель пустынный»; настроение, конечно, прошло, он вообще был отходчив — но стихи остались и многих смутили.