VLADEY проведёт новые торги с работами музейного уровня. В каталоге 86 лотов — от работ нонконформистов до картин, написанных в этом году, — и подборка впечатляет и уровнем, и разнообразием. Не менее интересно и место проведения: раньше здесь располагался Музей современного искусства Art4.
Один из топ-лотов аукциона — «Падший ангел» Комара и Меламида. Я не поклонница соц-арта, и ироничная игра с советским языком меня обычно не трогает. Но парадокс в том, что эта работа соц-артом почти не является: в Бейонне художники отказались от иронии и всерьёз заговорили о труде и вере. Ангел, проступающий на ржавом металле, безусловно прекрасен, но всё же not my cup of tea.
А вот лоты, которые, на мой взгляд, достойны внимания:
Лот 7
Римма и Валерий Герловины
Херувим, 1996
Эстимейт €5 000–7 000
Лот 19
Александр Бродский
Из проекта «Окна и Фабрики», 2009
Эстимейт €8 000–12 000
Лот 25
Владимир Вейсберг
Портрет Ольги Кочик, 1980
Эстимейт €60 000–80 000
Лот 31
Илья Кабаков
Анна Евгеньевна Королёва: Чья эта муха?, 1987
Эстимейт €200 000–300 000
Лот 32
Илья Кабаков
Как встретить ангела, 1999
Эстимейт €60 000–80 000
Лот 58
Сергей Волков
Без названия (Пиджак), 1987
Эстимейт €15 000–20 000
Лот 63
Михаил Рогинский
Без названия, 1997
Эстимейт €20 000–25 000
Лот 73
Наталья Нестерова
Париж (триптих), 2005
Эстимейт €100 000–150 000
Лот 83
Виталий Пушницкий
Затмение 2, 2006
Эстимейт €12 000–15 000
📍 VLADEY
(Хлыновский тупик, 4)
«Осенние торги 2026»
Предаукционная выставка до 20 ноября
Торги 21 ноября в 15:00, в зале, онлайн и по телефону
«Самым знаменитым художником в мире» — так около 1892 года Лев Бакст ответил на вопрос анкеты Александра Бенуа «Чем Вы желали бы быть?». Не лучшим и не самым искусным, как потом подчёркивал Бенуа, а именно самым знаменитым, и друзья ещё долго дразнили его этим ответом. Амбиции его были огромны, и когда слава действительно пришла, он начал методично собирать её доказательства. Газетные вырезки о себе Бакст вклеивал в альбомы, которых со временем набралось десять томов. Первый из них он отправил Любови Гриценко, своей бывшей жене: стать знаменитым было мало, нужно было, чтобы это видели близкие. Эти альбомы наследники передали Третьяковке, и сегодня они хранятся в библиотеке галереи, ещё не до конца исследованные. Архив, который Бакст собирал для себя, оказался документом эпохи, позволяющим увидеть художника в её контексте и понять, из чего складывался феномен его мировой славы.
Выставка приурочена к 160-летию Бакста и 170-летию самой галереи, и то, что юбилей художника отмечают именно здесь, не случайно, ведь Бакста и Третьяковку связывает семейная нить. Любовь Павловна была дочерью Павла Михайловича Третьякова, так что альбомы, по сути, вернулись в семейный дом.
Экспозиция выстроена как расходящиеся круги, по которым расширялась география Бакста — и его интересов, и его работы: семья и Петербург, затем Греция, затем Париж и, наконец, Америка. Кураторы честно признают, что собрать всего Бакста невозможно: огромная часть наследия осталась в США, а живописных работ у него едва ли больше десятка. Но даже собранные вместе эскизы не передали бы главного — синтетической природы его таланта. Поэтому на выставке появились реконструкции, а архитекторы Planet 9 выстроили в залах настоящую сценографию, и зритель словно оказывается внутри спектаклей, которым Бакст отдавался целиком. Греческий зал оформлен гранёными колоннами, и лазурная орнаментальная дорожка ведёт прямо к «Terror Antiquus», как к древнегреческому алтарю.
Отдельно хочется сказать о картине «Коппелиус и Коппелия» из музея-квартиры Бродского — одна из тех немногих живописных работ Бакста, которую легко пропустить. Манера здесь совсем не академическая: даже за мольбертом Бакст остаётся человеком театра, и сюжет о мастере и его ожившей кукле выстраивает как театральную сцену. Позволю себе прочтение: это картина о творце, влюблённом в собственное создание, и написал её человек, который называл сына «своим лучшим произведением» и так методично собирал свидетельства своего успеха.
Для меня главный вопрос этой выставки — остаётся ли Бакст художником модерна, изысканным мастером линии, или выходит за его пределы. Мне кажется, ответ очевиден уже в эскизах к «Жар-птице» 1915 года, геометричных и плакатных, а последний зал с эскизами тканей для Артура Селига окончательно его закрепляет: это ар-деко, причём раньше, чем у этого стиля появилось имя. Бакст гордился этим проектом, его ткани продавались в крупнейших универмагах, и жизнь его оборвалась в 1924 году не на излёте, а на громкой ноте.
📍 Третьяковская галерея
(Инженерный корпус) «Лев Бакст», до 18 апреля 2027 года.
ANTIQUITAS Егора Воскресенского в a—с—t—р—a
Первый персональный проект Егора Воскресенского в галерее a—с—t—р—a открылся дискуссией на тему «Память как историческая руина», и разговор получился таким же многослойным, как сами работы: стертые лица античных героев на мятой, истерзанной бумаге, старые золоченые рамы, сквозь которые прорастают пучки проводов, советский тестер, за мутным стеклом которого проступает чье-то лицо.
Ирина Горлова начала с параллели, которая напрашивается первой, - с Новой академией Тимура Новикова. Неоакадемисты говорили об исчезновении красоты и сами же ее восстанавливали, а у Егора происходит обратный процесс: разложение, палимпсест, когда мы пытаемся уловить образ, но он постоянно от нас ускользает. Это попытка вернуть память, которую вернуть невозможно. Ирина отдельно подчеркнула, что Егор получил искусствоведческое образование (он окончил факультет теории и истории искусств Академии художеств в Петербурге), и это многое объясняет: к классическому канону он подходит как исследователь, а не как подражатель.
Куратор Сергей Хачатуров ввел понятие «ненадежного рассказчика», знакомое по литературе: такой рассказчик уводит по ложному следу, сохраняя при этом всю убедительность логических цепочек. Так устроены и работы Егора: мы как будто узнаем этих героев и их ренессансные источники, но реальных прототипов у этих произведений нет. Егор не реконструирует прошлое, а показывает, как оно ускользает, и в этом его главное отличие от тех, кто пытается воскресить античность через новодел.
Трогательнее всего было слушать самого Егора. Он признался, что два года, пока создавались эти работы, волновался, а теперь смотрит на них как зритель, будто сидит в вакууме и слушает разговор со стороны, ведь сам он уже на два года впереди. Свою практику он описывает как вселенную, состоящую из многих миров. Еще в пять лет он понял, что у каждого великого художника есть свой язык, и с тех пор стремился изобрести собственный. Графический язык, который мы видим сейчас, сложился на стыке 2023 и 2024 годов.
В основе проекта лежит трактат, который Егор пишет сам, и строится он вокруг вопросов: что, если бы античность не прервалась? И что, если бы современный человек совершил путешествие в античность, получил там прививку и вернулся с «ошибкой кода»? Отсюда провода, которые прорастают сквозь античные и ренессансные образы, как борщевик, — то техногенное, чего никто не хочет замечать. Хотя провода, заметил Егор, сегодня и сами уже устарели, стали почти винтажем. Хачатуров увидел в этом влияние советской фантастической литературы, а искусствовед Елена Коваленко провела еще одну точную параллель — с бумажными архитекторами, которые тоже были своего рода фантастами и строили свои невозможные миры на листе бумаги.
Полностью трактат Егор опубликует, когда закончит еще две задуманные серии, выстроенные вокруг дворянской эстетики и теории эволюции. Пока все это существует только у него в голове, а значит, впереди нас ждут удивительные открытия. И я жду их с особым интересом: уже полтора года у меня дома живет работа Егора, купленная на ярмарке графики «Контур», и с тех пор она ни разу не покидала стену гостиной.
📍 Галерея a—с—t—р—a
«Егор Воскресенский. ANTIQUITAS», до 13 декабря 2026 года.
Прогулка по новому сезону «Куба» напомнила мне путешествие по разным уголкам света: из Москвы с ее концептуальной школой в Германию начала прошлого века, а оттуда в Америку. Четырнадцать выставок, художники нескольких поколений, и сезон, скажу честно, получился неровным. Но три проекта хочется отметить.
Михаил Рубанков, «Выставка искусства об искусстве», галерея Шмуклер
Михаил Рубанков продолжает стратегию московского концептуализма с его любовью к тексту и альбомной форме: «Альбом методологии исследований современного искусства» вызывает ассоциации с альбомами Кабакова. Только главным персонажем здесь становится язык, которым о современном искусстве принято говорить. Формально выставка посвящена зрителю, но иронизирует Рубанков, на мой взгляд, не над ним, а над самим арт-миром и его устройством. Зритель здесь скорее союзник художника, чем объект насмешки. Не случайно к его листам с подписями так и хочется добавить еще один — про лиминальность, самый заезженный термин кураторских текстов последних лет. Иронична даже подпись MR, напоминающая логотип MR Group, застройщика, охотно вовлекающего современное искусство в свои проекты.
Арон Зинштейн, «Цветной город», КультПроект
Очень «ленинградский» по духу проект зрелого мастера. Зинштейн пишет не с натуры, а по памяти и зарисовкам, поэтому цвет в его Петербурге такой «внутренний»: не увиденный, а прочувствованный. Сам художник называет свой стиль романтическим экспрессионизмом, но мне в нем видится немецкая линия «Моста», а в кислотных небах над Обводным каналом — Мунк. Оптимизм здесь с тревожным подтоном, и именно он делает эти пейзажи живыми.
Татьяна Радивилко, «Личная территория», галерея «Радость»
Петербургская Joy Gallery показывает, пожалуй, самую «американскую» живопись сезона. Одинокие фигуры на безлюдных просторах поначалу напоминают Хоппера, но у него это отчуждение и тоска большого города. Живопись Радивилко ближе к Хокни: от слепящей бирюзы и солнечного света кажется, будто ты в Лос-Анджелесе, и драмы здесь нет. Этим она точно попадает в сегодняшний мир, где одиночество все чаще становится не вынужденным обстоятельством, а сознательным выбором.
А в большом зале проходит «Итоги сезона №63», масштабная выставка театральных художников с десятками эскизов костюмов и макетов сценографии.
📍 Арт-платформа «КУБ», все выставки до 6 декабря 2026 года.
«Я пишу исключительно антихудожественные вещи», — сказал Семён Агроскин на камерном открытии выставки «Хлеб насущный» в галерее «Открытый клуб». И тут же пояснил, что картофель у него — это камни, а бутылки — городской ландшафт. Шутки как будто не совсем шутки: что-то смешно, а что-то, если присмотреться, уже не очень. Сыр съеден, хлеб заплесневел, от арбуза и пиццы остались одни корки, нож воткнут в батон, а кое-где и не один раз.
Юмор есть во всех его работах, и для меня это особенно ценно: видимо, наши чувства юмора совпадают. Сам художник говорит, что хотел сделать серию не пафосной, а интимной и весёлой, и мне кажется, именно в этом её сила, а не в символике хлеба как пищи духовной. Агроскин не просто мастеровитый живописец, а по-настоящему талантливый автор, который умеет показать обыденный предмет так, что тот естественно встраивается в историю искусств. В этом он близок Жану-Батисту Шардену и Джорджо Моранди, и сравнение с Моранди кажется мне особенно точным: бутылки как городской ландшафт — почти формула его натюрмортов, а Агроскин, выпускник МАРХИ, по образованию архитектор.
Здесь собраны только съестные сюжеты, и благодаря Агроскину в историю искусств попадают доширак, луковица, поставленная в стакан проращивать зелёные хвостики, открытая банка шпрот и пельмени на разделочной доске. Хотя вообще Агроскин — певец быта в самом широком смысле: у него есть потрясающие, почти вангоговские ботинки и целая серия, состоящая из одних лестниц. «Хлеб насущный» — лишь одна глава этой большой летописи повседневности.
Нельзя не заметить и связь с советской школой натюрморта. Чеснок, который писал ещё Фальк, — особенно трудоёмкий, почти монохромный мотив. А селёдка, один из главных героев советского натюрморта, есть и здесь, только две её головы повёрнуты друг к другу то ли в оскале, то ли в улыбке.
Выставка совсем короткая, так что успевайте. Галерея тихая и стоит в стороне от популярных арт-маршрутов, но, кажется, для still life это идеальное место.
📍 Открытый клуб
«Семён Агроскин. Хлеб насущный», до 17 ноября 2026 года.
Заглавной работой выставки «Стежки, крючки и красная нить» в ММОМА стали красные нити Татьяны Ахметгалиевой.
Главное, что связывает эта нить, — женские голоса. Редко удаётся увидеть в одном месте столько художниц, для которых одежда стала способом говорить о себе и об обществе: Ирина Нахова, Ксения Нечитайло, Ирина Старженецкая, Наталия Турнова, Алина Глазун, Аня Желудь. У Наховой тело становится тканью, которую положено разгладить, у Нечитайло дедушкин казакин превращается в манифест. А «Вешалка с платьями» Ани Желудь после ухода художницы в 2025 году читается совсем иначе: платья есть, а той, кто их создала, уже нет.
О травме бедности и неустроенности советского быта говорят ещё две работы. Многие помнят, как из Москвы в регионы шли поезда, гружённые дефицитом, и рулоны туалетной бумаги везли нанизанными на нитку, как своеобразное ожерелье. Марина Любаскина в проекте «Оргазмус» шьёт из этой бумаги дамские туалеты, и за иронией здесь стоит женская находчивость и желание быть элегантной вопреки обстоятельствам. Владимир Архипов показывает заштопанные носки своей матери вместе с её прямой речью о бесконечной починке вещей. За бережным ремонтом стоит и страх надеть что-то новое: замены ему в будущем могло и не найтись.
Обойтись без Андрея Бартенева, главного фантасмагорического костюмера эпохи, такой проект, конечно, не мог. Его «Костюм Географа музейного сквозняка», придуманный для музейного смотрителя, раскрывается в диалоге с двумя документами эпохи: костюмом Сергея Чернова для «Поп-механики» Курехина и брюками, которые Ян Гинзбург реконструировал по меркам Эдуарда Лимонова. Вместе они складываются в триумвират: сцена, биография и чистая фантазия.
При этом кураторы, по-моему, не смогли вовремя остановиться. Портрет 1904 года работы Горюшкина-Сорокопудова и костюм 1910-х по мотивам дягилевской «Шехеразады» сами по себе прекрасны, но рассказывают совсем другую историю — о костюме как роскоши и зрелище. Этикетка к портрету честно признаёт, что платье там оттесняет личность модели. Примерно то же эти «исторические нагрузки» делают с выставкой: отвлекают от главного и сбивают стройный рассказ.
И всё же красная нить не рвётся, и ради неё, этих художниц и костюмного триумвирата на выставку стоит успеть.
📍 Образовательный центр ММОМА (Ермолаевский, 17)
«Стежки, крючки и красная нить», до 15 ноября 2026 года.
На открытии, подходя к ДК ЗИЛ, я увидела, как его стеклянная ротонда светится изнутри всеми цветами, и подумала, что лучшей вывески для выставки «Окно в память» не придумать. Окна братья Веснины задумывали как оптику, настроенную на светлое будущее, а теперь художники смотрят через них в собственное прошлое, чтобы понять, насколько оно со всей своей турбулентностью сформировало их сегодняшних.
Все семь участников работают с цифрой и нейросетями. Это медиум сложный, многим непонятный, и его нередко выносят за рамки искусства, хотя когда-то так же отказывали в этом статусе фотографии. На отечественных ярмарках такие работы почти не встретишь: готовых их покупать наберётся всего несколько человек, исключительно крупных коллекционеров. Именно они сегодня поддерживают и художников, и сам жанр.
Ключевое в концепции выставки — то, что носитель каждому художнику достался по жребию: слайд-проектор, кинескопный телевизор, смартфон или маппинг. Авторов намеренно поставили в непредсказуемые условия, и этим проект отличается от других выставок цифрового искусства.
«Ночной эфир» VATAMANRITA на пузатом телевизоре легко принять за ночную заставку какого-нибудь РЕН ТВ конца 1990-х, когда сетку вещания почти никто не контролировал. При этом работа создана в 2026 году и так точно мимикрирует под эстетику той эпохи, что передаёт само её ощущение: экран тогда вовсе не обязан был быть понятным.
Валерия Титова (ЭйАйЛера), которая на открытии рассказывала о своей работе «Как же сделать, чтобы всем было хорошо…» от первого лица, поднимает тему, мне далеко не безразличную: самоощущение постсоветской женщины, выросшей с одними установками и живущей в диаметрально противоположной реальности, между церковной тишиной и картами таро. Ей достался слайд-проектор, и случайный выбор оказался почти идеальной рифмой: образы женщин в обрядовых одеждах показывает аппарат той самой эпохи, из которой пришли эти установки.
Окна Весниных смотрели в будущее, а экраны этой выставки смотрят из прошлого на настоящее, и выясняется, что старый телевизор рассказывает о нас сегодняшних не меньше, чем смартфон.
📍 Культурный центр ЗИЛ
«Окно в память», до 15 ноября 2026 года.
Галерее Шмуклер (в прошлом «Артишок») исполнилось четыре года, и отпраздновать эту дату команда решила в духе сюрреализма.
Сюрпризов на вечере было много, и почти все они предлагали гостям не наблюдать, а участвовать. Например, вместе написать картину, которая, как торжественно пообещала команда, займет почетное место в галерее до следующего дня рождения. Конечно, никто не претендовал на шедевр: это была чистая игра, и именно поэтому получилось так весело. Признаюсь, тон задала я: нарисовала контур лица и котелка с отсылкой к «Сыну человеческому» Магритта, отчасти чтобы снять у остальных страх белого холста.
А еще можно было записать свой сон: на его основе один из художников галереи создаст новую работу, так что ждем выставку! По-моему, это очень точный оммаж сюрреалистам, для которых сны были главным источником образов.
Воспользуйтесь поводом и загляните поздравить галерею, а заодно посмотрите групповой проект «Потаенная комната» под кураторством Оли Махно. Следуя поэтике Пруста, она превратила пространство галереи в подобие «запыленной воспоминаниями» квартиры со старыми шкафами, полными семейных реликвий, разномастными стульями и посудой.
Сама выставка получилась многоголосой: шестнадцать художников, живопись, керамика, инсталляции и найденные объекты. Среди участников есть и те, кого я раньше не причисляла к кругу галереи, например, концептуальный художник Михаил Рубанков и Кристина Пуршина, участница текущего сезона открытых студий Винзавода. Кристина активно экспериментирует с материалами: на выставке можно увидеть ее работу из воска и скульптуру с высушенным чайным грибом. А «Два стула» Анастасии Литвиновой сочетают привычный всем предмет и его светотеневой отпечаток, балансируя между тенью и воспоминанием о реальности.
📍 Галерея Шмуклер
«Потаенная комната», до 29 ноября 2026 года.
Новую выставку «ГЭС-2» «Натюрморт. Портрет. Пейзаж. После жанра» я бы назвала монструозной в хорошем смысле слова: это огромный и очень амбициозный проект, который почти невозможно охватить за один визит. Мне он напомнил кураторский проект Венецианской биеннале в Арсенале. Некоторые видеоработы длятся по сорок минут, и, чтобы посмотреть все от начала до конца, понадобятся, наверное, сутки непрерывной работы мозга. Мой, к сожалению, на такой подвиг не способен. При этом сама концепция мне очень нравится: кураторы не выстраивают линейное повествование, а ищут связи между временем, когда жанры сложились, и сегодняшним днем.
Выставка открывается фантастическим «Пиром» Дмитрия Цветкова, созданным вместе со студентками Школы дизайна ВШЭ. Между полотнами Франса Эйкенса и Франса Снейдерса на огромном черном столе раскинулись текстильные лебеди, парчовые устрицы с жемчужинами, атласный окорок и гранаты, расшитые бисером. Кропотливость этой работы как будто не из нашего столетия, но при этом она очень современна, потому что «вегетарианская»: смерть, которая у старых мастеров была знаком изобилия, а сегодня вызывает скорее внутренний ужас, здесь исчезает, и даже кровь превращается в бусины и стеклярус — атрибуты декоративного искусства и моды от кутюр.
Мне понравился диалог между работами Бориса Орлова и корейского художника Сангдона Кима. В «ГЕРБарии» Орлова советские серпы, звезды и колосья прорастают среди трав, как в ботаническом альбоме, и знаки власти превращаются в безобидные орнаменты. А у Кима всем хорошо знакомый дешевый пластиковый стул коронован пышной композицией из цветов, винограда и лука, словно шаманский алтарь. Один низвергает с пьедестала, другой возводит на него.
Оценила и иронию витрины «Виральная мода»: сапоги MSCHF, клатч-лягушка JW Anderson, сумка Balenciaga в виде пачки чипсов — вещи, созданные, чтобы удивлять, заставлять переходить по ссылке и попадать в кадр, а вовсе не для того, чтобы выполнять свою прямую функцию.
В пейзажном разделе я была рада снова встретить работу Сергея Карева «761 этюд к Левитану», которую видела в Выксе: сотни гипсовых квадратиков складываются в левитановскую даль рядом с пуантилистом Синьяком — от точки к пикселю.
А финалом стал Малевич, изображающий себя со всем мессианским пафосом в автопортрете 1933 года, по соседству с «Пальцем» Андрея Монастырского, где палец зрителя указывает на него самого. Здоровый кураторский юмор о нашей эпохе самолюбования, где «не показано — значит, не доказано».
Очень ценно, что многие работы созданы при поддержке центра художественного производства «ГЭС-2» «Своды». И любопытно, как изменится институция после недавнего назначения Франческо Бонами художественным руководителем.
📍 ГЭС-2
«Натюрморт. Портрет. Пейзаж. После жанра», до 25 апреля 2027 года.
Фестиваль монументального искусства «Смена»
Паблик-арт наравне с архитектурой можно назвать по-настоящему формирующим искусством: он влияет на человека даже без его участия. Не нужно покупать билет в театр, музей или кино, достаточно просто поднять глаза и посмотреть. Поэтому мне кажется очень важной инициатива фестиваля «Смена», который уже второй год преображает промышленные города и поселки от Крайнего Севера до Дальнего Востока.
Весной я рассказывала об опен-колле фестиваля, и теперь можно посмотреть на результат. В этом сезоне новые работы появились в 15 городах и поселках, причем не только муралы, но и каменные скульптуры, отреставрированная советская мозаика и остановки, оформленные художниками. Тема сезона — «В процессе». Куратор Владимир Абих предлагает смотреть не на готовый результат, а на само движение: от эскиза к произведению, от сырья к изделию, от личного опыта к общей истории. Для городов, где вся жизнь подчинена производственным циклам и рабочим сменам, тема получилась очень точной.
Как художника я знаю Владимира давно, а у меня дома даже есть его работа — лентикуляр, на котором надпись «Навсегда» исчезает под неустанным валиком работников ЖКХ. А теперь на «Смене» он раскрылся еще и как талантливый куратор и организатор, способный собрать десятки авторов и провести их через весь творческий процесс. При этом удивительно, что он успел поработать на фестивале и как художник: в Новомосковске он восстановил закрашенную советскую мозаику и дополнил ее новыми элементами.
«Стражи Ковдора», Вася Кармазин
Починочный цех на краю карьера превратился в подобие витража, где Полярные День и Ночь держат то, чем земля и люди одаривают город, — электричество и ископаемые.
📍 Ковдор, Мурманская область
«Создатель», Даниил Семикрас
Светящийся силуэт молодого человека, устремленного вперед, отсылает к мифу о Гиперборее, с которой любят связывать Ковдор.
📍 Ковдор, Мурманская область
«Между сменами», Марат Морик
Коллаж по мотивам фотоархива Назаровской ГРЭС, где рабочие у станков соседствуют с баскетболистами, а труд и отдых складываются в одну жизнь.
📍 Назарово, Красноярский край
«Что дает наш Уголек», Антон Сакво
Теплый ответ на советский лозунг «Дать стране угля»: путь угля от разреза до лампы и батареи, у которой греется кот.
📍 Саган-Нур, Республика Бурятия
«Внутреннее богатство», Анатолий Akue
Самая масштабная работа сезона — 3000 м² на Кызылской ТЭЦ с символами Тывы: пиалой с молочным чаем, жестом передачи мудрости и конем кочевников.
📍 Кызыл, Республика Тыва
Организатор фестиваля — Фонд Мельниченко. Все работы сезона можно посмотреть на сайте «Смены».
Издательство «Носорог» прислало мне три небольшие книжки из серии «Малый Носорог», и знакомство с каждой начинается с подглядывания — в круглые прорези на обложках, сквозь которые проступают иллюстрации. Именно они — главная особенность серии: художники создают графические циклы, которые не пересказывают текст, а отвечают ему иносказательно, превращая книгу в диалог писателя и художника.
Больше всего меня захватило «Синее окно Феокрита» Геннадия Гора — фантастическая во всех смыслах повесть 1967 года о школьниках XXII века, которые изучают историю, открывая дверь в нужное столетие. В ней живёт тот незамутнённый, оптимистичный взгляд на будущее, который ещё был возможен в середине прошлого века. Штриховка Екатерины Хасиной, похожая то на вихрь, то на ночное небо в переплёте окна, передаёт не сюжет, а само ощущение текучего, ломающегося времени.
«Разыскания одной собаки» Франца Кафки в переводе Анны Глазовой, как и всё у Кафки, погружают в абсолютно неопознанный мир, и кажется, что никто в мировой истории не мыслил подобно ему. Повествование ведётся от лица пса, но здесь нет и тени детской интонации, свойственной «Чёрному красавчику»: читателю предстоит отвечать на философские, зачастую неудобные вопросы и разгадывать ребусы. Фотографии Кирилла Савельева с бездомными собаками продолжают эту историю о существах, оставшихся с миром один на один.
«Песни принца, владеющего ключами» Анны Таршис, известной как Ры Никонова, — тетралогия 1960-х, где за смещениями и подменами угадываются события жизни автора. У меня они оставили впечатление не романов, а стихов в прозаической форме: предложения перетекают одно в другое, словно музыка. Книгу сопровождают рисунки её мужа и соавтора Сергея Сигова.
Все три книги — прекрасные примеры модернистской и авангардной литературы, выходящей за рамки привычной классической формы. А иллюстрации в них напоминают, что книжная графика — отдельный и очень важный вид искусства, который, как мне кажется, не исчезнет никогда, даже в век искусственного интеллекта.
В Музее декоративного искусства идёт большая выставка Михаила Врубеля.
Что точно стоит знать до того, как идти: это не повторение проекта, который несколько лет назад был в Третьяковской галерее.
Куратор выставки - Сергей Хачатуров, и лично для меня это уже весомый повод отнестись к проекту с интересом. В центре внимания не весь творческий путь художника, а его поиски в пластических искусствах.
Врубель был художником увлекающимся, и если многие его современники обращались к керамике эпизодически, то для него она на долгие годы стала одним из главных медиумов. По его собственным словам, «страсть обнять форму» даже начала мешать живописи.
«Так всем этим занят, что к живописи начал относиться легкомысленно», — звучит в фильме «Il vero nel bello», который показывают в залах выставки. В нём письма Врубеля читает художник Юрий Вершинин.
Многое из показанного на выставке известно, но повторить не лишне. Формула «скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты» точно описывает Михаила Врубеля и его соратников Константина Коровина и Валентина Серова. Именно они познакомили художника с Саввой Мамонтовым и ввели его в Абрамцевский кружок.
Новым для меня стало имя Петра Ваулина - химика-технолога, который стал опорой Врубеля в экспериментах по «переизобретению» майолики. Одним из ориентиров в этих поисках стал естествоиспытатель, керамист и, не побоюсь этого слова, алхимик XVI века Бернар Палисси. Он помещал живых существ в глину, получал точные слепки их тел, а затем покрывал эти слепки цветными глазурями. На выставке можно увидеть одно такое блюдо из собрания Нижегородского музея-заповедника.
Особенно мне понравилось, что Сергей Хачатуров не замыкается на произведениях самого Врубеля и его эпохе, а продлевает шкалу во времена до и после. Чтобы лучше понять связь мастера с Филоновым, Редько, Розановой, а также с современными авторами, среди которых Ульяна Подкорытова, Артём Филатов и Ирина Корина, советую задержаться у последних графических этюдов Врубеля, сделанных уже в больнице. В этих рисунках мир будто разложен на грани и кристаллы, и именно это «препарирование» формы потом подхватят мастера раннего авангарда, а сегодня продолжают современные художники.
📍Всероссийский музей декоративного искусства
«Врубель. Рождение нового искусства», до 17 февраля 2027 года
Новая выставка в Музее ЗИЛАРТ продолжает раскрывать разнообразие коллекции основателей музея.
Музей открылся выставкой африканского искусства, которую лично я воспринимаю как тотальную инсталляцию, во многом благодаря архитектуре Евгения Асса. А теперь рядом с ней можно погрузиться в культуру Японии.
Больше двух столетий Япония была, пожалуй, самым закрытым государством мира. Её открытие произвело эффект разорвавшейся бомбы и заставило европейское искусство переосмыслить собственную эстетику. Вспомните хотя бы Ван Гога и его «Портрет папаши Танги» из собрания Музея Родена.
Первое, что делает эту экспозицию особенной - site-specific сад «Дыхание сердца», который занимает большую часть зала. Его создал мастер-ниваси Ясуо Накатакэ в традиции карэсансуй. Понятие МА (паузы, промежутка между предметами и действиями) здесь объяснено очень наглядно: сад нельзя заполнять камнями и растениями целиком. Именно пустоты позволяют увидеть его красоту.
Второе — архитектура, которая буквально заставляет отключиться от внешнего мира. Даже поскрипывающие половицы галереи словно просят ступать медленно и осторожно, прислушиваться и подолгу задерживаться у работ.
Добавлю, что впервые пишу заметку не по горячим следам, а прямо внутри экспозиции, в пространстве чайного павильона.
Больше всего мне понравились работы Сёдзи Такэути. Он пишет минеральными пигментами на традиционной японской бумаге васи, такой прочной, что она сохраняет свои свойства столетиями. Техника её изготовления внесена в список нематериального культурного наследия человечества. Художник воссоздаёт водную гладь, важную часть японского пейзажа, и рукотворного, и природного.
Будто на противоположной стороне художественного спектра находятся работы Масааки Миясако. Если Такэути погружает зрителя в воду, то Миясако смотрит на тот же мир с высоты птичьего полёта. К традициям национальной школы он примешивает европейский рисунок, линейную перспективу и работу на пленэре. Возникает ощущение, что смотришь на культуру Японии не изнутри, а снаружи.
📍 Музей ЗИЛАРТ
«МА (間): пространство между», до 20 марта 2027 года.
Финальный текст про Лондон, надеюсь, вас удивит.
Хочется рассказать про не самый популярный музей, который обычно упускают из виду, во всяком случае, если поездка короткая. Но я питаю искреннюю страсть к домам-музеям, особенно художников, творцов, коллекционеров — в общем, всех, кто связан с визуальными искусствами.
В Лондоне я дошла до дома-музея британского архитектора-неоклассициста сэра Джона Соуна.
Само пространство спроектировано удивительнейшим образом, но сразу этого не поймёшь. Первое помещение, куда куда попадаешь из коридора, — вполне классическая библиотека-столовая с кожаными креслами, шкафами от пола до потолка, камином и картинами в пышных рамах. Но стоит пройти дальше, как вы оказываетесь в пространстве со световым колодцем, на дне которого стоит не что-то рядовое, а настоящий саркофаг фараона Сети I (правил около 1290–1279 гг. до н. э.).
Он окружён целой россыпью артефактов разных эпох: так и хочется сказать — breathtaking!
Помимо архитектуры и интерьера, интерес вызвала и временная выставка «Руины будущего» Майкла Лэнди. Отправной точкой стала акварель Джозефа Гэнди из собрания музея: в 1798 году он изобразил построенный Соуном Банк Англии в виде руин. Лэнди продолжает эту традицию и превращает в руины узнаваемые здания. Самое резонирующее с сегодняшним днём — особняк в Малибу, шедевр Тадао Андо, некогда принадлежавшего Канье Уэсту.
Художник на этом не останавливается и «руинирует» самого себя: на автопортрете в 62 года он подчёркивает следы прожитых лет.
Из собственного опыта добавлю, что в воскресенье, когда многие галереи не работают, пришлось отстоять в очереди около 30 минут. Это безусловно того стоило, но не забудьте зонтик.
У входа все сумки и рюкзаки просят упаковать в пластиковые пакеты, что вызывает недоумение в городе, где всё направлено на переработку мусора. Если вас это успокоит, на выходе пакеты просят вернуть и используют их ещё несколько раз. Забавно, как эта деталь неожиданно рифмуется с мусороцентричной выставкой Лэнди.
📍 Sir John Soane's Museum, Лондон
«Michael Landy. Future Ruins», до 17 января 2027 года.
Спустя время хочу рассказать ещё кое о чём из увиденного в Лондоне. Не только же по ярмаркам моталась, в музеи тоже заглядывала.
Очень хотелось посмотреть новый проект в Турбинном зале Tate Modern. Сейчас там представлена масштабная инсталляция ливанского художника и композитора Тарека Атуи. Под самым потолком подвешены огромные барабаны с подсвеченными мембранами и медные раструбы духовых. Стоять, сидеть и даже лежать можно где угодно: каждый становится слушателем своеобразного концерта, где звуки гонгов и барабанов соседствуют с индустриальными шумами, например, рёвом взлетающих самолётов. Признаюсь, последние вызвали у меня плохо контролируемую тревогу, и вполне понятно почему.
Традиция показывать в Турбинном зале масштабные проекты современных художников родилась вместе с самим Tate Modern, открытым в 2000 году.
1️⃣ Ana Mendieta
Её работы я видела и раньше, но на полноценную ретроспективу попала впервые.
Американская художница кубинского происхождения будто всю свою недолгую жизнь искала путь возвращения к природе. Возможно, вы слышали о ней в связи с её гибелью: она при невыясненных обстоятельствах выпала из окна своей квартиры.
Выставка построена не по хронологии. Она начинается с работ последних пяти лет жизни художницы, а залы устроены как места, где Мендьета чувствовала связь с природой: пещеры, рощи, берега рек.
Самыми трогательными мне показались небольшие рисунки на сухих листьях: фигурки похожи на неолитических «венер», а центральная жилка листа проходит через них, словно позвоночник.
Мендьета одной из первых стала документировать свои перформансы на плёнку, и благодаря наследникам художницы эти фильмы можно посмотреть в прекрасном качестве.
2️⃣ Light and Magic
Этот проект посвящён пикториализму, первому международному направлению художественной фотографии. Сам медиум появился с сугубо практической целью: фиксировать реальность и передавать сходство. Но уже в 1880-х нашлись авторы, которые захотели приблизить фотографию к искусству и стали заимствовать приёмы живописи.
Многие из них вручную дорабатывали отпечатки, делая каждый уникальным, и экспериментировали не только со съёмкой, но и с печатью. Другие, напротив, принципиально не вмешивались в процесс и искали выразительность в самих тонах отпечатка.
Кураторы рассказывают эту историю в глобальном масштабе. Например, в Японии пикториализм называли «гэйдзюцу сясин», то есть «художественная фотография», а в 1920-х там сложился собственный «фотографический импрессионизм».
Любопытная деталь: в одном из последних залов среди участников фотосалонов назван Александр Родченко.
Удивительно, что и сегодня, спустя полтора столетия, находятся люди, которые сомневаются, что фотография — это искусство. Хотя на подобных выставках отчётливо ощущается: так было с самого начала.
📍 Tate Modern, Лондон
«Hyundai Commission: Tarek Atoui. Hold», до 11 апреля 2027 года.
«Ana Mendieta», до 17 января 2027 года.
«Light and Magic: The Birth of Art Photography», до 21 февраля 2027 года.
«Век Майи Плисецкой»
Это выставка не столько художественная, сколько биографическая, и писать о таких проектах непросто. Но когда восхищение героиней безгранично, задача становится легче. Рассказ выстроен как сама жизнь: от семьи и детства через училище к расцвету, который длился до самого конца.
Майя принадлежит к династии Мессерер. Из этой семьи вышли премьер и педагог Асаф Мессерер и балерина Суламифь Мессерер. Когда в 1938 году расстреляли отца Майи, а мать с младенцем отправили в лагерь, именно Суламифь забрала двенадцатилетнюю племянницу к себе.
Дальше - училище и первые годы в Большом. Особняком Плисецкая всегда выделяла пусть недолгую, но очень важную для себя встречу с великим педагогом Агриппиной Вагановой. Среди сотен фотографий легко пропустить маленький снимок конца 1940-х: «Жизель», Галина Уланова в заглавной партии и совсем юная Плисецкая в роли Мирты, повелительницы виллис. Две великие балерины разных поколений на одной сцене.
Потом было «Лебединое озеро»: более восьмисот спектаклей за тридцать лет. В 1956-м, когда Плисецкую не выпустили на гастроли в Лондон, на ее «опальное Лебединое» пришла вся Москва.
Для меня ключ к ее гению в том, что Плисецкая сама сделала свою карьеру, причем такой долгой, как ни у одной балерины. Она не ждала ролей, а добывала их: подбирала репертуар, искала хореографов и добивалась их приезда в Москву письмами в Кремль и спорами с Фурцевой. Так в Большом появились Альберто Алонсо, Ролан Пети и Морис Бежар. При всей страстности натуры Майя умела быть дипломатом, и именно это помогло ей выстроить прочные отношения с талантливыми людьми по всему миру.
Отдельная линия — Борис Мессерер. Двоюродный брат Майи стал ее постоянным соавтором. Конечно, он написал ее портрет, а как иначе? Но главное, они вместе работали над несколькими постановками. Самая известная — «Кармен-сюита» на музыку Родиона Щедрина, для которой Мессерер придумал лаконичную декорацию со зловещим силуэтом быка.
И, конечно, красота. В Плисецкой была подлинная аристократичность, которая шла не от «крови», а читалась в каждом взмахе руки и повороте головы. Ее снимали Аведон, Ирвин Пенн и Сесил Битон, а Пьер Карден одевал ее на сцене и в жизни. Отдельно меня тронул фрагмент эссе Трумена Капоте для Vogue. Капоте был тот еще язва и безжалостно проходился даже по своим светским «лебедушкам», но тут не смог сдержать восхищения. Главным впечатлением он называет не хрупкость, а силу - и физическую, и силу характера. Капоте даже назвал эссе «Двухголовый теленок»: так он обозначал редчайшее чудо природы.
📍 Еврейский музей и центр толерантности
«Век Майи Плисецкой», до 14 февраля 2027 года.
Вторая выставка в Музее Востока — полная противоположность первой. Здесь представлено современное искусство Африки, причем только работы, созданные с 2020 года. Для музея, которому редко удается работать с актуальным искусством, это одновременно радость и настоящий вызов.
Африканское искусство — один из главных трендов последних лет: его становится все больше на всех международных ярмарках и биеннале. Я воспринимаю это как своего рода реванш за столетия, когда художников континента не принимали всерьез и считали анонимными мастерами «примитивного» искусства. Тяжелую травму колониализма современные авторы прорабатывают до сих пор.
Поэтому особенно ценно, что кураторы сознательно отказались от «экспертного» отбора свыше. Работы выбирали сами участники, а вместо кураторских экспликаций — их прямая речь.
На выставке — двенадцать художников и дизайнеров из девяти стран и самые разные медиумы: фотография, живопись, скульптура, текстиль, высокая мода. Это отражает разнообразие художественных практик самого континента.
Среди участников есть и признанные мастера — например, малиец Абдулай Конате и камерунец Бартелеми Тогу, оба участвовали в Венецианской биеннале. Синее текстильное панно Конате, собранное из сотен полосок ткани, стало одним из самых впечатляющих экспонатов выставки.
📍 Государственный музей Востока
«Искусство Африки сегодня», до 1 ноября 2026 года.
В Музее Востока на Никитском открылась выставка, которую я бы назвала фундаментальной. На ней собраны работы нескольких поколений семьи Волковых. До этого я знала только основоположника династии, Александра Николаевича Волкова, и впервые увидела, как его открытия живут в произведениях следующих поколений.
Волков-старший — настоящий гений, сумевший передать сам дух Средней Азии. Его работы были представлены на выставке «Путь на Восток» в Третьяковской галерее в прошлом году, возможно, кто-то из вас тоже ее помнит. И совершенно не удивительно, что именно Волков оказался среди первых авторов, с которых началась коллекция легендарного музея Савицкого в Нукусе.
Любопытно наблюдать, как младшие поколения развивают колористику, постепенно отказываясь от фигуратива. Пожалуй, самый наглядный пример в экспозиции — кубистический «Красный натюрморт» деда в окружении двух красных монохромов внука, Андрея Волкова. Помимо деда и внука, на выставке широко представлены и сыновья, Валерий и Александр, причем не только живопись, но и неожиданно много скульптуры.
В диалоге с Волковыми представлено творчество художника Алексея Рыбникова, о котором я раньше ничего не знала: его внучка стала женой Александра Волкова-младшего. После расстрела брата в 1937 году Рыбников долгие годы писал «в стол», руководя реставрационными мастерскими Третьяковки. Его палитра совсем другая — сдержанная, разбеленная: бухарские улочки, северные пейзажи Тикси и Диксона. При этом кураторы проводят точные параллели в сюжетах, над которыми работали художники: караваны Волкова висят рядом с северными сериями Рыбникова, а евангельские темы звучат у обоих.
Важно, что выставка явно подготовлена в тесном сотрудничестве с семьей: генеалогическое древо, работы из семейного собрания, личные истории, фотографии и письма. Это дает ей глубину и тот контекст, которого не найти ни в одном искусствоведческом справочнике.
📍 Государственный музей Востока
«Три века странствий. Наследие семьи Волковых», до 8 ноября 2026 года.
Побывала на открытии выставки «КультНаук’ XVIII» в Царицыне, где гостей сразу попросили оставить XXI век за дверью и погрузиться в эпоху Просвещения — время, когда люди верили в безграничные возможности разума и начали опираться не на догмы, а на собственный опыт.
На выставке собрано более тысячи предметов из 19 частных коллекций, и многие из них показывают публике впервые. Мне очень близка мысль кураторов о том, что частное собрание всегда рассказывает две истории: о самих вещах и о человеке, который увидел между ними связь. Говоря о том, почему эта тема важна сегодня, организаторы заметили, что мы снова стоим на пороге фундаментальных перемен, только теперь цифровых, и перед новым рывком вперёд полезно остановиться и обратиться к аналоговому миру.
Экспозиция деликатно вписана в анфиладу дворца и при этом выглядит по-настоящему современно, а разделы выстроены вокруг совсем не банальных тем. В разделе «Всё по полочкам» вспоминают, как в 1768 году Екатерина II первой в России решилась на прививку от оспы, и рассказывают трогательную деталь: мальчик, у которого взяли материал для неё, получил дворянство и фамилию Оспенный. А раздел «Мода на комфорт» объясняет, насколько сильной была «фарфоровая болезнь» XVIII века: фарфором мало было обладать, ему хотелось уподобиться, поэтому модники пудрились до фарфоровой белизны, рисовали лица поверх, как художники, и даже ткани для костюмов выбирали в холодной фарфоровой гамме.
Лично мне особенно интересна коллекция Кирилла Данелии в разделе о путешествиях, и прежде всего японские ксилографии Тоёхары Тиканобу: японская гравюра — совершенно особое явление в мировом искусстве с собственным, ни на что не похожим визуальным языком. Рядом можно увидеть карту Эдо 1855 года, Будду из Гандхары, нэцкэ и узнать, как фарфор, уложенный на дно корабельного трюма, защищал от влаги чай и шёлк. Сам Данелия на открытии поблагодарил музей, который «работает как часы», что звучит вдвойне уместно, учитывая, сколько часов представлено на выставке.
Не менее любопытна «Живая механика», посвящённая автоматонам — роботам, появившимся задолго до самого слова «робот»: от знаменитой утки Вокансона, умевшей даже имитировать пищеварение, до парижской «Плачущей девочки» Леопольда Ламбера.
В целом считаю большой удачей, что побывала на открытии, а у вас впереди почти год, чтобы увидеть выставку, хотя я бы не откладывала.
📍 Музей-заповедник «Царицыно», Большой дворец
«КультНаук’ XVIII. Эпоха Просвещения в частных собраниях России», до 17 октября 2027 года.
Осенние открытия на Винзаводе во многом вдохновлены водной стихией: бассейн, река памяти, вода как метафора времени. Расскажу о нескольких проектах.
Евгения Буравлева, «Большой всплеск»
Женя Буравлева — одна из самых любимых моих художниц. Она ученица Павла Никонова, и в ее картинах чувствуется академическая школа, но взгляд абсолютно современный. Плиточные стены FUTURO наконец обрели целостность: синюю пленку на нижних уступах Женя придумала вместе с куратором Ильей Крончевым-Ивановым, и галерея превратилась в фантазийный бассейн. Получилась тотальная инсталляция, где пространство и живопись говорят об одном.
Название отсылает к хрестоматийному «Большому всплеску» Дэвида Хокни, пожалуй, самой известной картине с бассейном. Женя пишет по своим фотографиям, гладко, без следа руки, и зелень у нее «слишком зеленая», будто после цветокоррекции. Но яркая, почти открыточная колористика обманчива: курортные места она показывает вне сезона, когда вместо толп отдыхающих — воздух и едва уловимое ощущение запустения. Вместо безмятежности Хокни здесь «твинпиксовский» саспенс, за который я так люблю Женины работы: кажется, что-то вот-вот произойдет или уже произошло, просто мы еще не осознали. Одна такая картина с бассейном висит у меня в спальне.
📍 FUTURO, до 4 декабря 2026
Александр Мортаев, «Дом у реки»
Эти работы легко принять за фотографии: рябь на темной воде, расколотая плитка на пустыре, водные растения в сепии, как на выцветшем снимке. На самом деле это рисунок цветными карандашами, штрих за штрихом, слой за слоем. Отправная точка — дом детства художника в Горной Шории, а река здесь — образ памяти, которая течет и меняется. Рядом с работами из частных коллекций висят совсем свежие: одни сделаны по «заимствованным» фотографиям, другие - по снимкам из семейного архива. Галерея работает с Мортаевым всего год, но коллекционеры его уже заметили: серия о космическом мусоре распродана полностью.
📍 pop/off/art, до 26 ноября 2026
Елена Самородова-Сонина, «Дикие камни»
Серия продолжает проект «Парадоксальный парадиз» о метафизическом образе петровского мира, который в прошлом году показывали в галерее a—s—t—r—a. Точкой отсчета стал офорт «Петр-дуб и дикие камни», где Петр I собирает камни и придает им форму. Из него выросли восемь офортов с «петровскими» камнями: шокшинский порфир, карельский мрамор, железный метеорит.
Истинный цвет минерала геологи узнают по следу на неглазурованном фарфоре, и этот цвет часто не совпадает с тем, как камень выглядит. На этом парадоксе построены работы. Сами камни остаются нераскрашенными, а фон за ними поделен на полосы, как флаг. Эти полосы Елена вручную выкрашивает минеральными пигментами: гётитом, глауконитом, байкальским лазуритом. Чтобы камень дал цвет, его нужно растереть в порошок. Так получаются не просто портреты камней, а настоящие геральдические знаки. ПиранезиLAB специализируется на тиражной графике, но здесь о тираже можно говорить лишь условно: каждый из 12 экземпляров раскрашен вручную, а значит, уникален.
📍 ПиранезиLAB, до 6 декабря 2026
Кристина Пуршина, «Форма культуры»
Это небольшой проект в рамках Открытых студий. Куратор нынешнего сезона Алексей Корси задал участникам темп: каждый делает промежуточный проект, показывает его зрителю и получает взгляд со стороны. Кристина сводит академическую живопись и детский рисунок, и два языка срастаются так, что уже не понять, где кончается один и начинается другой. Главный материал здесь — чайный гриб: Кристина сама выращивает его и высушивает. Когда она задумалась о нем, выяснилось, что гриб давно и успешно используется в предметном дизайне. Художницу же привлекло другое: его цвет близок к грунту, который наносят на холст в самом начале работы, а еще он добавляет живописи органический слой и объем.
📍 Открытые студии
А еще на Винзаводе продлили две выставки, о которых я уже писала: Чжан Цзинь Вэй в a—s—t—r—a и «Релапс» Михаила Доляновского в OVCHARENKO.
+5
