Помните те бесконечные очереди в бутики Chanel сразу после ковида? Когда люди буквально стояли вереницей вдоль Rodeo Drive ради заветной возможности переплатить за Classic Flap, который за три года подорожал на девяносто пять процентов? Так вот: они сократились, и часть людей теперь просто стоит в другом месте — на распродажах архивов Comme des Garçons, на аукционах John Galliano для Dior, в токийских винтажных магазинах и на The RealReal. Я с некоторой тревогой обнаружила среди них себя — азартно бьющейся в три часа ночи на онлайн-аукционах за вещи, которые еще пару лет назад я бы пренебрежительно назвала «из шкафа мертвой бабки». Если бы кто-нибудь рассказал мне об этом пять лет назад, я бы не поверила и, вероятно, закатила глаза. Винтаж тогда казался мне территорией очень специфических людей. Теперь у меня в гардеробе коллекционный костюм Prada, маленькая Fendi Baguette и, главная гордость, браслет Cartier с шармами девяностых. Тираж был крошечный, шармы очаровательно несерьезные и стоят сегодня шестьдесят тысяч долларов. Свой я собирала по частям на аукционах месяцы. У меня его буквально срывают с запястья и соблазняют баснословными суммами. Но продавать его я не буду, потому что в нем есть то, что стало дефицитом: настроение и история. Вся винтажная лихорадка, захватившая модных людей, об этом. Проблема современного люкса одна: богатых людей вдруг оказалось слишком много. За последние двадцать лет количество миллионеров в мире выросло примерно в четыре раза. Но когда слишком многие могут позволить себе роскошь, она начинает терять главное — редкость. Неприятно купить вещь, которая должна была сигнализировать об исключительности, а вместо этого обнаружить, что она стала униформой очень обеспеченного среднего класса. Сегодня женщина с винтажной Dior Saddle времен Гальяно вызывает больше интереса, чем женщина с новой сумкой из текущей коллекции. Не потому, что она богаче. А потому, что всем интересно, где она вообще это нашла. Деньги в этой комнате есть у всех. Сумки тоже. А вот знание того, что именно нужно искать, почему одна вещь стоит в десять раз дороже внешне похожей и в каком сезоне Гальяно сделал лучший Dior, есть уже не у всех. Долгое время главным социальным фильтром были деньги — и вот наконец им становится вкус. Birkin по-прежнему можно купить, а понимание, почему один коллекционер охотится за ранней Prada, другой готов лететь через полмира за конкретным Yohji Yamamoto определенного сезона, уже нельзя. Пока бренды рассказывали про наследие и исключительность своих изделий, они одновременно поднимали цены до невозможных уровней. Покупателям объясняли, что они приобретают будущую классику. Но зачем покупать переиздание, когда можно купить оригинал? Винтаж больше не выглядит как компромисс для тех, кому не хватило денег на бутик. Но дело не только во вкусе. Многие покупатели начали смотреть назад не только потому, что архивные вещи интереснее. Они еще и лучше. Иронично вышло, что самые бесстыжие женщины с PurseForum были правы. Канонический пост с этого форума 2024 года звучит почти как эпитафия эпохи: «Качество настолько ушло, что для меня теперь только pre-loved, pre-2017 или ничего». В Токио есть многоэтажные винтажные магазины, где целые этажи посвящены Cartier, Hermès или Chanel. Есть магазины, специализирующиеся только на Comme des Garçons, архивном Yohji Yamamoto, ранней Prada или вещах времен Фиби Файло для Céline. Все это выглядит не как секонд-хенд, а скорее как музей. Самое удивительное здесь не количество Chanel, Cartier или Hermès, а то, что многие из этих вещей выглядят лучше новых. Пока Европа производила люкс, японцы его коллекционировали, аккуратно складывали в коробки, сохраняли чеки, пыльники и упаковку. Но сами японцы вещи приносят, а не покупают. У них есть концепция mottainai — нечто вроде «грех расходовать впустую»: продать слегка ношеную Hermès в ресейл-сеть здесь считается добродетелью. Носить с чужого плеча — против культурного кода. Поэтому весь невероятный запас достается иностранцам: гайдзины с чемоданами наперевес гребут все.