Яндекс Кафка

Читаю всякие истории о неудачных побегах от государства. Там что ни случай, то живая метафора современности в том или ином виде. В Калининградской области три зумера — два парня и девушка — решили отказаться от цивилизации и играть тру блэк-метал поселиться в лесу. Увлекались эзотерикой, отрицали жизнь в государствах. В этом они были последовательны — учились бесшумно передвигаться, строить укрытия из подручных материалов и обходиться без привычных удобств. Для укрепления силы воли они били друг друга и сами наносили себе травмы. Ну то есть не позеры, все очень трушно. Но лес оказался в пограничной зоне, их задержали фейсы, теперь там какое-то разбирательство, видимо, административное чисто. Вообще, с приграничной зоной такое нередко бывает. Недавно один мастер спорта по альпинизму отправился в горы Карачаево-Черкесии и, видимо, совершенно случайно пересек границу с Абхазией. За это получил год колонии-поселения, сейчас объявил голодовку. Но меня больше другое впечатлило. История из Карелии: мужик в отместку за недоплаченную зарплату что-то спиздил с автомойки, где работал, получил за это год исправительных работ. Чел после этого пустился в конкретное анархо-отрицалово: вместо того чтобы работать по принуждению, он просто ушел в лес. Построил себе несколько укрытий — внимание — из рекламных баннеров и полностью пропал для родственников и друзей. По ночам ходил на свалки за едой и одеждой, пил воду из реки, готовил на костре. И так он жил восемь лет, пока в этом году его не поймали

Правда, Алекс Карп всегда левым и был, это бывший марксист, ученик Хабермаса, изучавший философию Франкфуртской школы. Он и сейчас себя левым считает, но утверждает что разошелся с современными леваками из-за того что они сами сильно изменились за двадцать лет, а потом — уже как еврей — из-за общественной реакции на 7 октября. До сих пор называет себя социал-демократом, но по современным меркам специфическим — выступает за социальное государство и перераспределение доходов в пользу рабочего класса, но за жесткую миграционную политику, систему госбезопасности и поддержание военно-технологического превосходства США. Это, конечно, не пацифист из калифорнийских кампусов. Они с Тилем как раз два полюса были изначально, компанию Палантир строили либертарианец и марксист. Так что у них, похоже, все будет хорошо и при респах, и при демократах — и с теми, и с другими найдут общий язык https://t.me/tolk_tolk/30027

Сейчас обсуждают увлеченного «духовным интеллектом» HR-директора одной крупной айти-компании. Меня же пугает само существование института эйчаров и тем более его мутации. Слава богу, пока с этим не сталкивался, у меня в жизни настоящее собеседование-то было всего одно и очень давно. А последние 18 лет я ни дня не был безработным и ни разу не находил новую работу через свободный поиск на рынке труда. Работа находила меня сама,я прекрасно понимаю, что в этом 40% везения и еще 40% — попросту широкие социальные связи, знакомства то есть. Но сейчас в офисном мире реальный коллапс. У меня знакомые, пишущие, искали работу в Москве по полгода и больше, пройдя все круги ада этих бессмысленных отборов — когда с тобой неделю мило беседуют, потом отказывают на финальном этапе, и вот это все. Аттракцион. А есть и те, кто год с лишним ищет. Сначала твое резюме может отфильтровать нейросеть, которую еще даже не отучили галлюционировать. Потом ты проходишь несколько собеседований, выполняешь тестовое задание, общаешься с HR, который пытается выяснить, кем ты видишь себя через пять лет (кем-кем, стану твоим начальником и уволю тебя нахуй). А потом сумасшедшая эйчарка делает на тебя расклад Таро, замеряет твои потоки и ресурс. Это не выдумка, я знаю, что такая практика есть. Вот нам всю жизнь объясняли, что устраиваться на работу через знакомых — кумовство, а цивилизованный рынок труда это мол прозрачный конкурс и объективная оценка профессиональных качеств. Теперь трудоустройство через традиционный социальный институт — по знакомству, это не только для соискателя, но и со стороны работодателя подход, кажется, наиболее адекватный.

Оказывается, у немцев есть так называемая «судьбоносная дата» — 9 ноября. В 1918 году свергнута монархия и провозглашена республика, в 1923 году разогнан Пивной путч, в 1938-м — «Хрустальная ночь», и наконец, 9 ноября 1989 года снесли Берлинскую стену. Это что, у России, если покопаться, есть целая судьбоносная неделя — первая неделя марта. 3 марта — избрание первого Романова на царство, то есть, по сути, завершение Смуты, отмена крепостного права, мирный договор с Османской империей по итогам Русско-турецкой войны. И Брестский мир, выход России из Первой мировой войны. 5 марта — решение о Катынском расстреле, начало Холодной войны, и, понятно, смерть Сталина.

Я не успел пожить при Брежневе, мне скоро 44. А сегодня 44 года с его смерти. Как-то встречал новый год в компании, смотря на проекторе поздравление Брежнева с наступающим 1978-м, если память не подводит. Зря наше время сравнивают с застоем: мягкие успокоительные интонации, ноль тревожной инфы, даже намеком. Никакого «год был непростым», просто какой-то кот-баюн в телевизоре. Очень легко войти в положение советского человека, который четко понимает — это навсегда. Кажется самое резкое политическое заявление Брежнева за все время руководства: «У меня еще будет время ответить. От Соединенных Штатов ничего не останется». И тут же добавил: «Но и нам тоже крепко достанется». Во главе репрессивной системы — интеллектуальный технократ Андропов, за 14 лет что-то около 1800 осужденных за антисоветскую деятельность, масштабы есть с чем сравнить. Жить стали неплохо, уже можно что-то и Западу показать — из своих рук, конечно. От человека наконец перестали требовать героизма. Афганистан? Ошибка, но ее можно понять. И именно в эти первые за пару поколений благополучные годы, первые наверное даже не за советский период, а считая с 1913 года, начал развиваться кризис доверия к официальной советской идеологии. Не массовый антикоммунизм, не будем преувеличивать. Но это золотой век политического анекдота — впервые за долгое время власть стала безопасной для своих граждан. По крайней мере на вид

Я все-таки, ради справедливости, еще раз должен высказаться в защиту субкультур. Знаете, какая самая стигматизированная и оболганная субкультура? Вовсе не скинхеды, Господи прости. Любера. Смотрел как-то давно небольшой документальный фильм, снятый в конце восьмидесятых, о поволжских неформалах и люберах. Надо найти как-нибудь. Неформалы — ну, говнари говнарями, ничего особенного. А любера на удивление не выглядели тупыми гопниками: ровная, грамотная речь, разумные, в общем, доводы. Вот кого должны реабилитировать современные левые — молодых защитников социалистического строя, коллективистов, радикальных антифашистов. Пора очистить светлое имя люберов

Либеральная традиция исходит из того, что человек имеет право вести себя как угодно, пока не нарушает права других. Но в реальной жизни граница между «просто раздражает» и «мешает нормально жить» далеко не всегда очевидна, более того ее с разных сторон размывает как «реакционный», так и «прогрессивный» дискурс, хотя у носителей последнего этот факт не укладывается в голове. В мире наступает культ безопасности. Люди либерального и левого склада такие же его поклонники, как и все остальные, а зачастую куда большие — вы думаете откуда все эти концепции «экологичного» общения, психологического такта, дошедшей до абсурда политкорректности, проработка мнимых травм и прочая поебень. Понятно, что это не мешает таким людям защищать чужое право вести себя вызывающе, пока последствия достаются кому-нибудь другому. Но в реальном мире и на протяжении всей человеческой истории, когда возникает выбор между безопасностью большинства и свободой неудобного меньшинства, «неудобные люди», как правило, идут на хуй без церемоний. Наверное, это плохо. Я этого не хочу, вы этого не хотите, вообще никто не хочет, но на деле все почему-то хотят жить максимально безопасно. И чем безопаснее становится повседневная жизнь, тем меньше люди готовы мириться с теми опасностями, которые еще остались. Уличные драки, опасные производства, смертельные аварии, бытовое насилие, болезни, от которых раньше просто умирали, — все это в разной степени становится предметом общественного и государственного вмешательства. Цивилизованный мир постепенно становится местом, в котором безопасность не просто ценится, а воспринимается как нечто само собой разумеющееся. То, что еще несколько поколений назад считалось неизбежным риском повседневной жизни, сегодня уже считается недопустимым безобразием. Поэтому никакой наш с вами благонамеренный либерализм головного мозга не изменит одно обстоятельство: в конкуренции обществ будут скорее всего побеждать те из них, которые дадут защиту простому Васе — в первую очередь от ежедневных бытовых угроз и неудобств. Во вторую и третью тоже, дальше уже идут проблемы которые ему могут доставить собственно злоупотребления самого государства. Вообще политическая дискуссия слишком часто сводит свободу к защите гражданина от власти, хотя для обычного человека свобода от повседневного насилия, запугивания и произвола других людей имеет не меньшую ценность. Так что не мешайте Васе жить его жизнь, потому что вы тоже немного Вася, а может быть даже больший Вася, чем сам Вася. Think about it

Знаете, я не вижу трагедии в облаве на неформалов на Китай-городе. Я с таких тусовок — тоже без всякой политики — попадал в ментовку неоднократно, а то были 2000–2001 годы и далеко не интеллигентные московские менты десятых-двадцатых, а провинциальные, набранные еще в девяностые, буквально по принципу отрицательного отбора. И ничего страшного со мной от этого не случилось. Да, иногда нас били, но никакого ПТСР у меня от этого не возникло, представляете? И это меркло по сравнению с последствиями заруб с гопотой, после которых мы часто в отделе и оказывались. Помню, ходил по центру города за пивом, весь в крови и в разодранной футболке после драки — с валянием друг друга на газоне. Естественно, меня приняли. И вообще вопросов, почему милиция реагировала, у меня нет. Мне скорее странно, что чаще она никак не реагировала: а вели мы себя так, что пиздец — жители окрестных домов не могли спать, обливали нас с балконов, хорошо, если водой, и боялись выходить из подъезда. При этом и субкультурный сброд этот я прекрасно понимаю и не столько сочувствую их надуманным проблемам, сколько знаю себя на их месте, понимаю, что вел себя так же — и это нормально. Потому что в этом возрасте ты будешь творить ровно то, что тебе позволяют, а желательно больше. Вообще, кампании против неформалов объясняли поколенческими конфликтами, но сейчас это выглядит как бред. Значительная часть взрослых, в том числе родителей подростков с того самого Китай-города, выросла в мире, где молодежные субкультуры уже были совершенно обыденным явлением. Может быть, эта ситуация столь массово сложилась впервые в нашей истории. Полицейский, который задерживает, условно говоря, панка, вполне может сам слушать панк-рок или что там они слушают, равно как и чиновник из районной управы, который дает команду «навести порядок». Милиционеры, которые задерживали нас, росли на блатной культуре. То, что происходит сейчас, — да, это продолжение пакта «безопасность в обмен на свободу», который на российских улицах оформился в начале десятых и зашел весьма далеко. Мне нравится ходить среди этой буйной молодежи в центре Москвы, я иногда так делаю до сих пор, мне круто. Но помню, в 2012 году в общественных местах запретили пить алкоголь, а менты начали активно рейдить дворы и прочие места неформального досуга. Буквально за год-полтора город благодаря одному этому реально стал безопаснее. И можно говорить про выхолащивание «живой городской культуры» — а это реально происходит. Только, ребят, давайте не будем изображать, что перманентный барагоз на улицах делал их доступнее для обычного человека. Ничего подобного. Свобода — это не только возможность тусоваться где угодно, но и спокойно пройти вечером через любой двор, не опасаясь получить по лицу. Я бы хотел какую-то середину, без вытеснения с улицы «неудобных людей». Понятно, что провести эту границу гораздо сложнее, чем просто прислать автозаки. Ну проведите сами, если можете — хотя бы теоретически

К разговору о деформациях журналистики. В крупном эмигрантском издании вышла статья о русских релокантах и эмигрантах в Аргентине. На самом деле она о том, как при Хавьере Милее стало хуже, как русские на него жалуются — в том числе, конечно, из-за изменения миграционных правил, и собираются уезжать куда-то дальше. Там, например, есть претензии, что россиянам дают в Аргентине гражданство без особой торжественной церемонии, не шучу. Забавно, что я регулярно вижу причитания знакомого аргентинца о том, какая мол русская диаспора фашистская, все как один поддерживают Милея, — что тоже вряд ли отражает действительность объективно, но в материале не отражено. Конспирология, а это сегодня далеко не самый худший метод анализа, подсказывает, что текст на самом деле адресован структурам связанным с американской Демпартией — "мы по-прежнему свои". Известно, что Милей близкий союзник Трампа, а в США сейчас дело пахнет возвращением к власти демократов, при которых американские фонды поддерживали финансово русскоязычные эмигрантские издания. В том числе, согласно некоторым свидетельствам, конкретно то, о котором идет речь. Но, как правило, все банальнее, редакции и авторы могут бессознательно подстраиваться под предпочтения своих доноров. Вообще, самое удобное положение для журналиста — когда политические убеждения, ожидания спонсоров и желания аудитории совпадают настолько хорошо, что никому ничего не нужно заказывать. Вопрос насколько это приближает нас к пониманию происходящего, а не просто укрепляет кого-то в его прежних убеждениях

В дискуссии о 1917 годе один из ключевых вопросов — правда ли, что Октябрьская революция заложила основы социального обеспечения во всем развитом мире. Типа, мы хоть и жили средненько, но зато другим давали положительный пример: капиталистические страны были вынуждены платить пенсии и пособия, поднимать зарплаты, чтобы выдержать конкуренцию с СССР за образ сияющего града на холме. Я и сам долго жил с этой мыслью. Из нее вытекал апокалиптический прогноз, на котором по всему миру выезжал левый движ девяностых и нулевых годов, — теперь, после краха Союза, неолиберализм идет в наступление и уничтожит социальные права до основания. Соперничество капитализма и социализма ускоряло социальные реформы. Теперь конкуренции нет, так зачем сохранять их результат? Казалось история готовит нам какую-то глобальную Маргарет Тэтчер (сильная женщина, которая травмировала всех левых мира на 50 лет вперед). Что мы видим спустя 35 лет после падения социализма? Никаких признаков обвала социальных расходов в развитых странах. Напротив, с 1991 года их средняя доля в ВВП заметно увеличилась и остается примерно на одном уровне с периодическими колебаниями — сейчас около 21%. Во время кризиса 2008–2010 годов, когда мировая жаба, перед лицом своего морального банкротства, должна была резать эти издержки, они, напротив, резко выросли. Причина, кстати, понятна — это тупо пособия по безработице и собственно антикризисная поддержка. Государство продолжало выполнять свои социальные функции, хотя по логике дикого капитализма должно от них отказываться. Защищенность труда снизилась в силу уменьшения роли профсоюзов. Но, внезапно, из-за этого не рухнула доля оплаты труда в мировом ВВП, а реальные зарплаты продолжили расти. Кстати, основное уменьшение этой доли в Европе пришлось на период с 1970-х до середины 1990-х, то есть оно, наоборот, приостановилось с крахом соцлагеря. Ну и вообще-то в Германии социальное государство начало появляться еще при Бисмарке, за тридцать лет до 1917-го. Как мы видим, развал советской системы на него тоже не повлиял. Социалочка не была изобретением коммунистов, хотя страх перед ними очевидно был одним из стимулов ее развития. Нужно ли было людям по всей планете бороться за свои социальные и трудовые права? Само собой, а как же. Нужна ли была победа большевиков? Разве что для того, чтобы доказать всему миру, что экономика без рынка работает сильно хуже, чем экономика с рынком. Стоило ли это последовавшей радикализации и слева, и справа, которая во многом обусловила кровавость двадцатого века? Сомневаюсь.

В этом смысле роль СМИ в достраивании политической реальности больше, чем кажется, несмотря на то, что претензии российской журналистики на статус четвертой власти или чего-то подобного могут вызывать только жалостливую иронию. Дело не только в индустрии запретов. Взять агрессивный антимигрантский тренд в медийке, который на самом деле пытаются приглушить уже полтора года. Я понимаю, что для человека со стороны, привыкшего считать мейнстримную журналистику естественным продолжением командно-административной системы, это звучит странно. Но в жизни все работает несколько сложнее, чем кажется на первый взгляд. Особенно острое внимание к теме миграции, смакование каждой криминальной и коррупционной истории в этой сфере — все это пошло в какой-то момент сплошным потоком вовсе не потому, что кто-то сказал «надо», а потому, что стало можно — и весной 2024 года это считалось без всяких методичек. Любые новости и истории про преступность мигрантов или незаконное получение квартир «новыми гражданами» — топ по читательскому вниманию, особенно среди аудитории 50–60 лет и старше, особенно московской аудитории. После «Крокуса» трудно ее не понять. И этот интерес вовсе не пропагандой был накачан, хотя в какой-то момент симбиоз желтых медиа и определенного рода публичных персон сложился органично. Для кого-то будет открытием, но, судя по всему, так было всегда: в России, да и, наверное, почти везде, антимигрантские настроения больше коррелируют с оппозиционными взглядами, чем с провластными. А главное, это золотая жила трафика, от которой некоторых за уши не оторвешь — особенно тех, у кого нет своих козырей на рынке внимания, вроде доступа к надежным сливам/инсайдам. И очень быстро это превращается в фабрику обывательской паники, которая работает чисто на самоподдержание

По поводу запрета пиццы и тому подобного. У меня запретительный тренд, которому уже больше 12 лет, никакого удивления и вообще эмоциональной реакции давно не вызывает. Только усталость с оттенком фатализма. Но есть момент, наверное, неочевидный для многих: последние лет пять то, что мы читаем в новостях под заголовком «В России хотят запретить», — вот эти идеи вроде запрета ссать стоя или посмертно объявить Михаила Круга иноагентом — в 80-90% случаев они первоначально вовсе не в головах скрепной общественности рождаются, как следовало ожидать. Это сейчас называется «журналистский креатив». Есть издания, которые на таком специализируются, ведь новость про любой новый запрет имеет огромный потенциал цитирования. Я, наверное, десятки раз видел со стороны рождение такого инфоповода. На планерке сидят люди и придумывают, кому бы позвонить и о чем спросить. Что-то в духе: а вот сейчас все говорят про джинсы скинни, не надо ли их запретить, это против нашего культурного кода. Дальше обзванивают десяток общественников и депутатов. Девять из них либо не берут трубку, либо не понимают, чего от них хотят, либо отвечают что-нибудь скучное. Зато десятый радостно соглашается. Поверьте, никакая цензура так массово не изуродовала профессию, как ебаная конкуренция в битве за трафик. Кликбейт — это вчерашний день, сейчас политические таблоиды нередко сначала придумывают заголовок, потом ищут под него факты или буквально фабрикуют их тенденциозным подбором либо провокацией по описанной схеме. На следующий день та же редакция вполне может выпустить большой аналитический материал о тревожной тенденции к запретительству в российском обществе

По поводу проигрыша трампистов. Плевать персонально на Трампа, он, может, и заслужил, но сама история очень показательна. Она уже не в первый раз ставит вопрос, а не стал ли парламентаризм на самом деле глубоко реакционным институтом. Раньше казалось, что у демократии две функции — во-первых, гибкий выход из кризисов, во-вторых, стабилизация общества. Вроде как парламентаризм предотвращает радикальные изменения, которые могут навредить всем, сглаживает углы. Есть ощущение, что первую свою функцию демократия утратила, а вторая гипертрофировалась — теперь главная задача демократии — ничего по-настоящему не менять. Мы видим это много лет во Франции и, вероятно, увидим дальше. Мы видим дисфункциональный парламент в результате последних выборов в Израиле. Причем это именно для старых демократий более характерно, чем, например, для восточноевропейских. На примере США: мы почему-то думаем, что Трамп разочаровал американцев в первую очередь поведением ICE или тем, что он путает Ханой и Сайгон. Или даже война с Ираном — ну сколько их было за последние 25 лет? В сравнении с Ираком и Афганистаном человеческие издержки минимальные, что очевидную непопулярность этой войны не отменяет. Исследования показывают, что главная претензия к МАГА — экономическая, за Трампа голосовали потому, что он обещал побороть инфляцию и повысить благосостояние американцев. Почти 90% избирателей назвали стоимость жизни важным фактором при голосовании. Полтора-два года — довольно небольшой срок для оценки экономической политики, особенно если речь идет о структурной перестройке. Трамп пытается проводить именно такую политику, а не просто стимулировать потребление. Реструктуризация может одновременно создавать предпосылки для будущего роста некоторых отраслей и ухудшать нынешнее положение потребителей. Но избиратель хочет из нихуя конфетку. В результате голосования вместо появления более «полезного» и функционального государства появляется дисфункциональное, где исполнительная и законодательная власть друг с другом борются, и это становится главным его содержанием. Я не знаю, правильна ли экономическая политика Трампа, никто не знает и в такой системе вряд ли узнает, потому что никто не будет ждать, когда плоды созреют. И, к слову, это ровно такая же проблема левой экономической политики, как и правой. Может быть, даже в большей степени, потому что левая экономика, по крайней мере как мы привыкли думать, подразумевает более радикальные реформы. В двадцатом веке демократические системы были инструментами глубоких преобразований. Новый курс Рузвельта, послевоенное государство благосостояния, реформы Тэтчер — все это проходило в рамках электоральной демократии. Но как-то так вышло, что современное устройство партийной конкуренции и разделения властей делает долгосрочные реформы особенно уязвимыми к краткосрочным электоральным колебаниям. И я все чаще задаюсь вопросом: а не исчерпали ли себя — нет, не принцип политической конкуренции, сменяемости власти и общественного контроля вообще, а модель парламентаризма и коротких избирательных циклов, когда все зависит от первых поверхностных результатов между выборами, а не от правильности политики как таковой

В продолжение музыкального поста. Понял, что из перечисленного ранее мне до сих пор ближе музыка глубоко левацкая, а именно всякий граничащий с блэком и постметаллом краст. Как-то больше в этом жизни и убедительности. Ну как левацкая, в основном это хипповый анархо-примитивизм с уклоном в зоошизу, а то и что-то ближе к Теду Качинскому. Как представляется, такую музыку играют в основном высокодуховные гики, слабо приспособленные к жизни. Одна из групп, которые я много слушал в конце нулевых — начале десятых, — Fall of Efrafa, поют они, простите, про военно-религиозную диктатуру в мире разумных кроликов. Типичный их альбом состоит из трех песен, каждая продолжительностью по 20 минут. Я бы, кстати, не сказал, чтобы это что-то шибко вумное и сложное для восприятия, просто атмосферная и эмоциональная музыка в грязном, тяжелом звучании, я такое люблю. Нормальный пацан никогда не будет такую хуйню играть, но слушать-то совсем другое дело — я так вижу. В определенных кругах это было популярно как раз в те времена. Помню, когда в 2012 году я бил свою последнюю тату, мы с татуировщиком, на 5–6 часов оказавшись в студии вдвоем, беспрерывно слушали всякий чернокраст, случайно совпав по музыкальным интересам. Хотя были скорее из разных тусовок. Методом тыка в чат джипити выяснил, что такое до сих пор активно играют. У британской группы Hemiptera нашел жирный альбом «Until Every Flag Is Burned» (какое характерное название) или Morrow, проект чувака из той же Fall of Efrafa. И вроде как непонятно, зачем человеку за сорок слушать такое в 2026 году. Хотя, если разобраться, в 29-30 тоже было непонятно

«Ты за пидоров и чурок!» — кричал мне в лицо один правый рэпер, когда его, хорошо накидавшегося, уводили друзья. Примерно шесть утра, опыт национального согласия не удался: минутой раньше у нас чуть не случилась драка прямо у барной стойки «16 тонн». Тема упомянутых социальных категорий между нами до этого никак не звучала, несмотря на несколько часов общения — сперва довольно легкого, потом все более напряженного. Всегда кажется, что не хватает какой-то точки в истории, которая тянется как раз примерно с 2005 года, когда 4 ноября стал государственным праздником. Мы ошибочно воспринимали свои уличные войны как центральный политический конфликт эпохи, и, как показывает пример выше, остались такими же зацикленными на себе, — а впрочем, похуй. Годами я был одним из тех, кто боролся с «Русскими маршами», мы хотели, чтобы улица не досталась правым. Теперь же обе стороны могут довольно аргументированно утверждать, что победили их оппоненты. По-моему, это уже само по себе очень смешно. Полиция каждый день гоняет мигрантов, правила для последних ужесточаются, правая общественная организация стала почти официальным институтом, а некоторые антимигрантские лозунги, которые двадцать лет назад можно было услышать на том же «Русском марше», теперь мало кого удивляют даже в исполнении относительно умеренных публичных лиц. Но если спросить иного олдскульного правого, напротив, победили антифашисты: ДПНИ запретили, другие независимые крайне правые организации вытеснили из политики — Россия наконец без «Русских маршей». Россия вообще без маршей. Миллионы мигрантов продолжают в ней работать, никакого русского моноэтнического государства не возникло — это та же многонациональная федерация. Националистам, желающим заниматься общественной деятельностью, предлагается делать это в строго определенных рамках. На официальном уровне принята нулевая толерантность к нацизму, а все советское стало вполне мейнстримным культом. Общее между этими "бывшими" очевидно: каждая сторона считает, что победила другая. С наступающим, коллеги

Буквально Филипп Дик, которого мы заслужили. В Забайкалье «Росатом» построил зоопарк с ненастоящими животными, там реально вольеры где весьма всратого вида роботы (на фото) изображают степных антилоп и какие-то краснокнижные виды. В апрельском анонсе проекта объяснялось, что вольеры нужны, чтобы защитить анимированные куклы от домашних животных. Видимо те в Забайкалье ахуевшие . «В принципе, эти роботы имеют небольшой интеллект, распознают движение и следят за перемещением человека. Первый образец может наклонять голову, поднимать, причем 60–70° у них разлет, и практически чуть не вокруг оси крутить головой. Это, в общем, сложная, длительная работа на самом деле». Там первый коммент под этим сюжетом на «Чита.ру»: «Что я думаю? Я думаю, что в нашем краю странненького всё больше и больше».

Маэстро быстро вошел в новую роль

В народе осталось два направления откровенно антискрепного поведения — смотреть Евровидение и отмечать день работников СИЗО и тюрем Хеллоуин. Интернет заполнен фотками и видео с костюмированными толпами, причем не только с Китай-города, в провинции тоже полно такого, и вовсе не на закрытых вечеринках, а прямо на улицах. В десятые годы Хеллоуин был обычным молодежным развлечением. Сейчас публичная борьба с чуждыми праздниками заставляет воспринимать его совершенно иначе. Причем популярнее он вроде бы не становится, скорее наоборот, отмечают его все реже — по крайней мере согласно опросам. Зато делают это более демонстративно. Но, я думаю, это вовсе не то, что джинсы и рок-музыка в СССР или тем более, не знаю, отказ носить хиджабы в Иране. Это просто потребность в нормальности. Причем даже не довоенной, а доковидной, потому что весь этот период с 2020-го года для людей в бытовом смысле слился в один. И надо не забывать, что большинство нынешних подростков, гуляющих с раскрашенными лицами, более ранних времен в активном сознательном возрасте и не застали, не успели там пожить. Они эту нормальность пытаются создать заново

Я думаю, «Новой» больше никогда не будет. Можно представить себе какую-нибудь оттепель под руководством, чем черт не шутит, президента Медведева: вызывает к себе старого главреда — вы нобелевский лауреат, вот деньги, работайте. А он, не дай Бог, согласится. Делать когда-нибудь под этой вывеской прожектор Перестройки (когда она будет еще, да и будет ли), новый «Огонек»? Можно, но лучше «Огоньком» его и назвать, так честнее. Понимаете, «Новая» как явление — ровесник путинской эпохи, она невозможна вне ее и в ней тоже уже невозможна, это финиш. И те великие журналисты, и те студенты разной степени таланта и бесталанности работающие за идею и за имидж, и инфоцыгане вроде Кирилла Мартынова, все это дети того исторического окна. Их родило время больших возможностей и довольно частных — в теперешнем масштабе — трагедий.

Музыкальное. Примерно раз в пять лет пытаюсь ревизовать свои вкусы, в последние годы это чаще приводит к обновлению любимчиков по старым направлениям. В этот раз получилось так же. С конца нулевых люблю то, что проще всего объединить выражением пост-блэк — достаточно большой диапазон разной музыки от Agalloch до всякого интересного блекенед краста. Да я всегда котировал и довольно классический блэк вроде Wolves in the Throne Room. Хотел найти что сейчас актуальное по теме и кайфанул насколько сцена развилась лет за десять-пятнадцать, в том числе в Восточной Европе. Открыл Der Weg einer Freiheit, Fen, новое от Downfall of Gaia, какой-то прикольный блэкгейз десятых годов. Главное в поджанре окончательно закончился пубертатный марафон — кто страшнее заорёт и хуже запишет гитары. Алсо приятен отказ от пафосной героики. Тру блэк-метал девяностых и позже был музыкой конфликта с окружающим миром, новый панк-рок такой. А в той музыке о которой я говорю, почти нет желания эпатировать слушателя. Это скорее переживание человека, который существует внутри мира, не слишком соответствующего его представлениям. Жизнь внутри катастрофы, в которой ты научился видеть своеобразную красоту. Саундтрек для экранизаций Кафки