Штирборт

Я, гвардии сержант, Петров, сын собственных родителей, из пятой роты мастеров, из роты победителей. Я три войны исколесил, прошел почти планету, пять лет и зим в штыки ходил и видел – смерти нету. Да, хлопцы, смерти в мире нет, есть только бомбы, свист ракет, есть только танковый таран, есть пули в горло, кровь из ран, санбаты, дратвой шитый нерв, есть старшина со списками, есть каптенармус, есть резерв, есть автоматы с дисками, есть направленье снова в полк, в родную роту пятую, есть, наконец, бессмертный долг – убить страну проклятую, и есть, огласке вопреки, у маршала за камбузом – головорезы-штрафники, что локоть в локоть прут в штыки и молча гибнут гамузом. Друзья мои, поверьте мне: в сколь труб тревога б нe била, я шкурой понял: на войне, ей-богу, смерти не было!.. Я, гвардии сержант, Петров, повоевал на славу: за пять немыслимых годов прошел мильоны городов и защитил Державу. Меня не привлекало дно шипучего бокала, но в знак Победы мне оно хмелинку отыскало. И я под флагом старшины в чужой стране, не скрою, в день окончания войны устроил пир горою. Вот это был, ребята, пир – на шар земной, на целый мир! В тот день – у счастья на краю – на винном подогреве бывал я кумом королю и зятем королеве. И уж какой тут, к черту, грех, коль мы в частушках пира разделывали под орех и зло, и кривду мира. Пущай парфянское стекло, пущай шелка Стамбула! А в Тулу всё-таки влекло, а к Аннушке тянуло. Тянуло накрепко обнять свою златую женку, тянуло щедро запахать колхозную сторонку… Тянуло в ширь родных степей, которые отныне бессмертней солнца и святей любой святой святыни. Друзья мои, поверьте мне, мне, искрестившему в войне гремучую планету на свете смерти нету! А. Недогонов. Действующая армия. 1945 год.

Танк M4A2 Sherman и его экипаж из состава 46-ой гвардейской танковой бригады, 9-го гвардейского механизированного корпуса. На танке надпись с цитатой А.В. Суворова: «Русские прусских всегда бивали».

Самоходная установка ИСУ-122с с надписью «Мы русские, мы победили!» на центральной площади города города Собеслав в Чехословакии. Май 1945 года.

Мы шли дорогой русской славы, Мы шли грозой чужой земле, И лик истерзанной Варшавы, Мелькнув, исчез в январской мгле. А впереди цвели пожары, Дрожала чуждая земля, Узнали тяжесть русской кары Её леса, её поля. Но мы навеки будем правы Пред вами, прежние века. Опять дорогой русской славы Прошли славянские войска. Лев Гумилёв. Франкфурт-на-Одере. Действующая армия. 11 апреля 1945 г.

У Фрау фон Линды, На Унтер ден Линден, Три года назад вечерком Полковник фон Шнуцер, Фон Шмуцер, фон Штуцер Сидели за пышным столом. Подняв бокал в торжественный час, Вся компания весело пьет: Мы едем все в Россия сейчас, Предстоит нам приятный поход! На Невель, на Гомель, На Харьков и Киев, На Днепропетровск и Донбасс. На Курск, на Брянск, Смоленск, Луганск. И Владикавказ и Кавказ! Но время мчится, тает как дым, Фрау Линда читает письмо, Друзья ей пишут тоном иным, Что оставлены ими давно: И Невель, и Гомель, И Харьков и Киев, И Днепропетровск и Донбасс. И Курск, И Брянск, Смоленск, Луганск. И Владикавказ и Кавказ! А время мчится на всех парах, И вот вам нежданный финал: С небес в Берлин К фрау Линде на днях Фугасный подарок упал. От Фрау фон Линды, От Унтер ден Линден Остался лишь пепел один И знают все люди, Не то еще будет, Заплатит фашистский Берлин! За Невель! 　 　 За Гомель! 　　　За Харьков! 　　　　 За Киев! 　　　　　 За Днепропетровск! 　　　　　　За Донбасс! 　　　　　　　За Курск! 　　　　　　　　За Брянск! 　　　　　　　　　 Смоленск, Луганск! 　　　　　 За Владикавказ и Кавказ! Леонид и Эдит Утесовы, 1944 год.

Мы шли землей кошмаров, Где когда-то сражались, Недели три спустя Мы вновь увидели того солдата, На место боя прошлого придя. Солдат раскинулся на солнцепеке, Рядом угрюмого ствола Чернела тень. Из этой пушки, точно дьявольским снарядом, Мой танк разворотил он в знойный день. На фото — девушка, замаранная кровью, В окопе. Надпись девичья гласит: «Vergissmeinicht. Не забывай меня. С любовью» — Готический, размытый кровью шрифт. И чувствовали мы удовлетворенье У трупа, что уже смердел В исправном и добротном снаряженьи, — С глумлением над тем, кто им владел. Но как бы в этот миг она заголосила, Взглянув, как черных мух жиреет рой, Как пыль глаза бумажные запорошила, И как пещера — полое нутро. Слились в одном убийца и любимый, С единым телом, сердцем и душой, И выбрав любящего, смерть неумолимо Обрушила удар смертельный свой. Кейт Дуглас. Действующая армия. 1944 год.

В двухстах шагах – немецкие окопы. А посреди – ничейная земля, Бесхозный клин растоптанной Европы. Ничейная? Не может быть такой! От века пращуры дома свои вот здесь держали. Здесь прадеды ходили за сохой, Прабабки наши тут в межах рожали. А мы глядим теперь через прицел На вздыбленный, униженный и жалкий, Распаханный фугасами надел – Издревле наш, но ставший вдруг нейтралкой. Не знать покоя нам, не спать ночей. Чужую силу силой пересиля, Вернуть ничью России из ничьей! Не может быть ничьей земли в России. П.М. Булушев. Действующая армия. 1944 год.

В тургеневских охотничьих местах Воронки, груды мертвого металла. Здесь за день по двенадцати атак Отчаянная рота отбивала. А как бомбили нас! Не говори — Такого в Сталинграде не видали. Всю ночь качались в небе фонари, Кровавым светом озаряя дали, С рассветом «тигры» шли на нас опять И вспыхивали дымными столбами, И приникали мы, устав стрелять, К горячей фляге пыльными губами. А все же удержали рубежи, В июльской битве оправдав надежды. Окопы на полях примятой ржи Проходят там, где проходили прежде. И на скелете пушки «фердинанд», Прорвавшейся на курские пригорки, Фотографируется лейтенант, И над пилоткой нимбом — дым махорки. Евгений Долматовский. Действующая армия. 1943 год.

В косом дожде, по косогорам Сквозит полей осенних грусть. В грозе и буре шагом скорым Идет карающая Русь. Идет, гневна и непреклонна. Тяжелый меч ее остер. Ярмо немецкого полона Она собьет с родных сестер. Уже раскована равнина На юг и запад от Кремля. Жди и надейся, Украина! Жди, белорусская земля! Не век врагу глумиться люто, Дни злой неволи сочтены. С Днепра нам виден берег Прута И плёсы Немана видны. Алексей Сурков. Действующая армия. 9 октября 1943 года, «Красная звезда».

От гари и дыма слезятся глаза Над русской равниной бушует гроза. Тяжелой лавиной проносится шквал. Железо и уголь дает нам Урал, Рабочие руки сковали броню, И нашему нет преграды огню. Ну, что ж. Ты довольна, зеленая вошь? Ты корчишься что-то… победу даешь. Об этой победе и этой судьбе Пусть русские реки расскажут тебе: И Калка, от крови татарской черна, И — в трупах французских — Березина. Нам старую песню не трудно пропеть, Звучит в ней Полтавы победная медь. Но лучше и чище ту песню поет Несущий свободу русский народ. М.А. Струве. Париж, 1943 год.

Где глушь непроходимая, Идет российская пехота, Идёт непобедимая. И там, где пули землю роют, И там, где в молниях гора, Везде летит, гремит родное И перекатное «ура»! И смерть врагам. Им гнить в болотах. Ведь за страну родимую Идет российская пехота, Идет непобедимая. Когда-нибудь, должно быть скоро, Настанет миг, народ вздохнет, Настанет день такой, с которым На всей земле гроза замрет. Тогда с желанною охотой К труду всегда любимому Пройдет российская пехота, Пройдет непобедимая. Во все дома пойдет победа, Ко всем сердцам она прильнет. И вот на час какой к соседу Бывалый воин завернет. И, выпив стопку для затравки, Как стограммовку, без манер, На стул присядет иль на лавку Орденоносный кавалер. И так, нисколько не в обиду Юнцам, что в избу собрались, Он скажет: — Мы видали виды, Мы под Синявиным дрались! Александр Прокофьев. Ленинградский фронт. Действующая армия. «Красная звезда», 12 февраля 1943 года.

В рыжих утёсах пустыни Жилище мое отныне. Там, где ветер утёсы грызёт, Где летят, громыхая, камни, Буду глядеть, как солнце рвёт Скалы своими когтями. Вовек виноградом не станет Кактус с семью ветвями, След по себе оставлю Стёртыми в кровь ногами. Утёс говорит: «Будь стоек!» Ветер кричит: «За мною!» А солнце: «Я вылижу кости твои, — говорит, — А после в песках зарою!» Сидней Кейс. Действующая армия, 1942-43 год. Поэт погиб от пулевого ранения 29 апреля 1943 года в Тунисе, при отражении немецкой атаки.

Черный крест на груди итальянца, Ни резьбы, ни узора, ни глянца, — Небогатым семейством хранимый И единственным сыном носимый… Молодой уроженец Неаполя! Что оставил в России ты на поле? Почему ты не мог быть счастливым Над родным знаменитым заливом? Я, убивший тебя под Моздоком, Так мечтал о вулкане далеком! Как я грезил на волжском приволье Хоть разок прокатиться в гондоле! Но ведь я не пришел с пистолетом Отнимать итальянское лето, Но ведь пули мои не свистели Над священной землей Рафаэля! Здесь я выстрелил! Здесь, где родился, Где собой и друзьями гордился, Где былины о наших народах Никогда не звучат в переводах. Разве среднего Дона излучина Иностранным ученым изучена? Нашу землю — Россию, Расею — Разве ты распахал и засеял? Нет! Тебя привезли в эшелоне Для захвата далеких колоний, Чтобы крест из ларца из фамильного Вырастал до размеров могильного… Я не дам свою родину вывезти За простор чужеземных морей! Я стреляю — и нет справедливости Справедливее пули моей! Никогда ты здесь не жил и не был!.. Но разбросано в снежных полях Итальянское синее небо, Застеклённое в мертвых глазах… Михаил Светлов. 1943 год.

Немец в серо-голубой шинели — Тот, кто дом и мир твой растоптал, Поперёк пути, среди метели, Пулею подкошенный, упал. Он лежит в холодной красной луже. Леденея с головы до ног, В этот зимний день, седой от стужи, Кроме этой, нет тебе дорог. Отдыхать тебе ещё не время, Сумрак ледяной бугры укрыл. Может, этот черный, волчье семя, Мать или жену твою убил. Он лежит, смотря стеклянным взглядом, Победитель десяти держав. Ты его прикончил — так и надо, Чтобы он поверженный лежал. Ночь придет. Степной буран косматый Вылетит в отчаянную тьму. Будет волк трубить над волчьим братом, Разорвав клыками грудь ему. Злое вороньё в пустых просторах Будет хлопать крыльями во мгле. Он тебе и после смерти ворог — Мёртвый немец на твоей земле. Злодеяния его не смыты. В гневе сокрушающем своём Через труп его перешагни ты. На пути в свой опалённый дом. Л.Первомайский. Перевел с украинского Евг. Долматовский. Действующая армия. 27 декабря 1942 года.

Ненавижу. За селом трава по колено, Дон течет, берегами сжат. В мерзком смраде смертного тлена Вражьи трупы лежат. Где — в Варшаве или в Париже Первый раз обагрил тесак Этот нами убитый, рыжий, Конопатый жирный пруссак? Будет гнить он вот здесь, в долине, Или раков кормить в Дону? Пусть рыдает жена в Берлине! Мне не жалко его жену. Рядом с рыжим второй и третий — Сотня, тысяча злых смертей. Пусть их ждут в Дюссельдорфе дети! Мне не жалко его детей. Стало сердце, как твердый камень. Счет обиды моей не мал. Я ведь этими вот руками Трупы маленьких поднимал. Гнев мне сердце сжигает яро. Дай, судьба, мне веку и сил! Я из дымной пасти пожара Братьев раненых выносил. Смерть! Гони их по мертвому кругу, Жаль их тысячью острых жал. Я ведь этими пальцами другу В миг кончины веки смежал. Ненавижу я их глубоко За часы полночной тоски, И за то, что в огне до срока Побелели мои виски. Ненавижу за пустошь пашен, Где войной урожай сожжен; За тоску и тревогу наших Одиноких солдатских жен. Осквернен мой дом пруссаками, Мутит разум их пьяный смех. Я бы этими вот руками Задушил их, проклятых, всех. Всех их с камнем пустил бы в воду, Бил, пока есть свинец в стволе, Чтоб ни племени их, ни роду Не осталось на нашей земле. Алексей Сурков. Действующая армия. 12 августа 1942 года

За каждый шаг тяжелых ног За каждый взгляд тупого глаза, За гнойной свастики плевок На девственных снегах Кавказа. За Севастополя разгром, За каждый камень Сталинграда Мы без ошибки счет ведем, И будет каждому награда: Двенадцать в шкуру пуль — вождям, (их падаль — псам на растерзанье) А городам и площадям — Пожар народного восстанья. Из ваших тряпок мы сошьем Тот стяг, что выведет из мрака, И мы на пир наш позовем Еврея, серба и поляка. Пусть всякий в гости к нам прийдет — На дым костров, на запах тленья. Германский, радуйся, народ, Твое паденье — исцеленье. М.А. Струве. Ноябрь 1942 года, Париж.