Штирборт

На погост завернула дорога, Белый крест осенила сосна... Ну, приятель! Теперь ни тревога, Ни бомбежка тебе не страшна. Как бы звонко сирены ни пели, — Из-под этой косматой сосны Ты не встанешь: могильные щели Не боятся воздушной волны. Хороши блиндажи гробовые! И когда начинается бой, — Что таиться? — Судьбою живые Поменяться готовы с тобой. Д.Б.Кедрин. 13/X-1941 г. Действующая армия.

Грузно катился в кровавой мгле Сотой атаки вал. Злой и упрямый, по грудь в земле, Насмерть солдат стоял. Знал он, что нет дороги назад — Он защищал Сталинград. Сто пикировщиков выли над ним В небе, как огненный змей. Он не покинул окопа, храним Верностью русской своей. Меж обгорелых заводских громад Он защищал Сталинград. Танк на него надвигался рыча, Мукой и смертью грозил. Он, затаившись в канаве, сплеча Танки гранатой разил. Пулю за пулю, снаряд за снаряд, Он защищал Сталинград. Просто солдат, лейтенант, генерал, Рос он в грозе боевой. Там, где в огне металл умирал, Он проходил живой. Сто изнурительных дней подряд Он защищал Сталинград. Время придет — рассеется дым, Смолкнет военный гром. Шапки снимая при встрече с ним, Скажет народ о нем: — Это железный русский солдат — Он защищал Сталинград! Алексей Сурков. Действующая армия. 27 ноября 1942 года

Нет, не с угодливым раденьем Приходит к почести солдат. Он полчаса тому назад В бою траншейном с наслажденьем Кинжал под левую лопатку Врагу всадил по рукоятку. И, вытереть его забыв, — Он после боя, в перерыв, На ужин всех друзей созвал. В его руке кинжал послушный Консервы жесткие вскрывал И твердо резал хлеб насущный. И стало ясного ясней, Что после этой схватки адской, В тот час, Победы хлеб солдатский Казался жестче, но вкусней. А. И. Недогонов. Действующая армия. 1941 г.

Человек склонился над водой И увидел вдруг, что он седой. Человеку было двадцать лет. Над лесным ручьем он дал обет — Беспощадно, яростно казнить Тех людей, что рвутся на восток. Кто его посмеет обвинить, Если будет он в бою жесток? Алексей Сурков. Действующая армия. 30 декабря 1941 года.

Если ты встретился с бешеным псом — В пса стреляют. Если змея заползла в твой дом — Гадину убивают. С немцем кровавым как быть, с врагом? Люди русские знают! Штыком его, заразу, Да так, чтоб заорал! Чтоб вывалился сразу Тот хлеб, что сожрал. Всех. Белобрысых, и черных, и рыжих, Толстых и тонких — всех истребим. Смертью грозишь нам, поганец! Умри же! Пуля просвищет. И меньше одним! Узнай, что значит русский гнев. Мы не Париж, не Дания. И, вся от страха побелев, Ты будешь выть, Германия. Ты будешь в горе косы рвать, Метаться на ветру, И немки подлые рожать Не смогут немчуру. Пройдем великою грозой. Дыхнем дыханием зимы. И над немецкою слезой Смеяться будем мы. Будь им земля могилой. Край мой не покорить. Дай нам, о, Родина, силы! Бить! Бить! БИТЬ! Б. Лихарев. Действующая армия. 1941 год.

Я проходил, скрипя зубами, мимо Сожженных сел, казненных городов, По горестной, по русской, по родимой, Завещанной от дедов и отцов. Запоминал над деревнями пламя, И ветер, разносивший жаркий прах, И девушек, библейскими гвоздями Распятых на райкомовских дверях. И воронье кружилось без боязни, И коршун рвал добычу на глазах, И метил все бесчинства и все казни Паучий извивающийся знак. В своей печали древним песням равный, Я сёла, словно летопись, листал И в каждой бабе видел Ярославну, Во всех ручьях Непрядву узнавал. Крови своей, своим святыням верный, Слова старинные я повторял, скорбя: — Россия, мати! Свете мой безмерный, Которой местью мстить мне за тебя? Сергей Наровчатов. Действующая армия 1941 год.

Нерушимо стоим на страже. Многих нет среди нас друзей. Что сказать? Ничего не скажешь. БЕЙ! Бей их в сердце за всех, кто не дожил, Бей гранатой, коли штыком, Нож им в горло вгони! И всë же... Нож ещё поверни потом. Вырви сердце из груди зверя, Жги, такую муку готовь, Чтоб расплатой была за потери, За священную нашу кровь. Мсти за всех, кто, отважный и меткий, Не дошел, не доплыл... За смерть Не успевших притти из разведки, Дострелять, добежать, долететь. Бей их с воздуха, жги до пепла, В тыл прорвешься — в затылок бей, Чтобы выли они и слепли, Мсти за всех недоживших друзей. Если вырвут язык — ты последним Хрипом, выдохом плюнь в глаза. Знай, — по тропам идут соседним Боевые полки партизан. Мстить, минированные завалы Воздвигать на вражьем пути, Если этого будет мало — Мост взорвут, чтоб ему не пройти. Чтоб он корчился, сдох от жажды, Враг, упившийся кровью детей. Мсти за родину! Бейся! Дважды, Трижды выживи, встань и бей! Все сочтем, ничего не забудем, Ни страдания, ни смертей, Бей их насмерть, встречай их грудью, БЕЙ! Елена Вечтомова. Действующая армия. 1941 год.

Если дорог тебе твой дом, Где ты русским выкормлен был, Под бревенчатым потолком, Где ты, в люльке качаясь, плыл; Если дороги в доме том Тебе стены, печь и углы, Дедом, прадедом и отцом В нем исхоженные полы; Если мил тебе бедный сад С майским цветом, с жужжаньем пчел И под липой сто лет назад В землю вкопанный дедом стол; Если ты не хочешь, чтоб пол В твоем доме немец топтал, Чтоб он сел за дедовский стол И деревья в саду сломал… Если мать тебе дорога — Тебя выкормившая грудь, Где давно уже нет молока, Только можно щекой прильнуть; Если вынести нету сил, Чтоб немец, к ней постоем став, По щекам морщинистым бил, Косы на руку намотав; Чтобы те же руки ее, Что несли тебя в колыбель, Мыли гаду его белье И стелили ему постель… Если ты отца не забыл, Что качал тебя на руках, Что хорошим солдатом был И пропал в карпатских снегах, Что погиб за Волгу, за Дон, За отчизны твоей судьбу; Если ты не хочешь, чтоб он Перевертывался в гробу, Чтоб солдатский портрет в крестах Снял фашист и на пол сорвал И у матери на глазах На лицо ему наступал… Если жаль тебе, чтоб старик, Старый школьный учитель твой, Перед школой в петле поник Гордой старческой головой, Чтоб за все, что он воспитал И в друзьях твоих и в тебе, Немец руки ему сломал И повесил бы на столбе. Если ты не хочешь отдать Ту, с которой вдвоем ходил, Ту, что долго поцеловать Ты не смел,— так ее любил,— Чтоб фашисты ее живьем Взяли силой, зажав в углу, И распяли ее втроем, Обнаженную, на полу; Чтоб досталось трем этим псам В стонах, в ненависти, в крови Все, что свято берег ты сам Всею силой мужской любви… Если ты не хочешь отдать Немцу с черным его ружьем Дом, где жил ты, жену и мать, Все, что родиной мы зовем,— Знай: никто ее не спасет, Если ты ее не спасешь; Знай: никто его не убьет, Если ты его не убьешь. И пока его не убил, Ты молчи о своей любви, Край, где рос ты, и дом, где жил, Своей родиной не зови. Если немца убил твой брат, Пусть немца убил сосед,— Это брат и сосед твой мстят, А тебе оправданья нет. За чужой спиной не сидят, Из чужой винтовки не мстят. Если немца убил твой брат,— Это он, а не ты солдат. Так убей же немца, чтоб он, А не ты на земле лежал, Не в твоем дому чтобы стон, А в его по мертвым стоял. Так хотел он, его вина,— Пусть горит его дом, а не твой, И пускай не твоя жена, А его пусть будет вдовой. Пусть исплачется не твоя, А его родившая мать, Не твоя, а его семья Понапрасну пусть будет ждать. Так убей же хоть одного! Так убей же его скорей! Сколько раз увидишь его, Столько раз его и убей! К.М. Симонов. «Красная звезда». 18 июля 1942 года.

Будут сладкими ливни, будет запах полей, И полет с гордым свистом беспечных стрижей; И лягушки в пруду будут славить ночлег, И деревья в цветы окунутся, как в снег; Свой малиновка красный наденет убор, Запоет, опустившись на низкий забор; И никто, ни один, знать не будет о том, Что случилась война, и что было потом. Не заметят деревья и птицы вокруг, Если станет золой человечество вдруг, И весна, встав под утро на горло зимы, Вряд ли сможет понять, что исчезли все мы. Сара Тисдейл. 1920 год.

В лохмотьях истина блуждает, Переходя из века в век, И, как заразы, избегает Еë, чуждаясь, человек. Еë движенья не приветны, Суровы грубые черты. И неприглядны и бесцветны Лохмотья хмурой нищеты. Она бредет, а с нею рядом, Мишурным блеском залита, Гордяся поступью и взглядом, — Идет лукавая мечта. Мечта живет кипучим бредом, Светла, как радужный туман, И человек за нею следом Спешит в ласкающий обман. Но гордый, он не замечает, Что перед ним, как гений злой, В лохмотьях истина блуждает, И дикой ревностью пылает, И мстит до двери гробовой! К.М. Фофанов. 2 января 1880 года.

Кто не знает Вдовы из Виндзора, Коронованной старой Вдовы? Флот у ней на волне, миллионы в казне, Грош из них получаете вы (Сброд мой милый! Наемные львы!). На крупах коней Вдовьи клейма, Вдовий герб на аптечке любой. Строгий Вдовий указ, словно вихрь, гонит нас На парад, на ученья и в бой (Сброд мой милый! На бойню, не в бой!). Киплинг.

Я в мире все, покорствуя, приемлю. Чтоб самый мир осмыслить и постичь. Иван Ильич желает сесть на землю. Я говорю: садись, Иван Ильич! По всем его движениям и позам Я понимаю, это - крик души. Он говорит: хочу дышать навозом! Я говорю: действительно, дыши! Он говорит: я заведу корову. Я говорю: конечно, заводи! И, веря ободряющему слову, Он чувствует стеснение в груди. Так высказаться мученику надо. Так нужен этот дружеский жилет. Он говорит: представь себе! Канада! Мохнатый плащ! Ботфорты! Пистолет! Я жизнь дам иному поколенью, Я населю величественный край!.. С участием к сердечному волненью Я говорю: конечно, населяй! А через час, беспомощней сардинки, Которая не может ничего, Он вновь стучит на пишущей машинке И курит так, что страшно за него! Дон Аминадо. 1921 год.

Русский человек всю жизнь не может обойтись без полиции. (Из думской речи Курлова) Полиция в двадцатый век У нас — первей всего. На свет родится человек — Она прежде него. Вступает в школу он иль в брак, Затеет торжество — Но с нею связан каждый шаг, Она — первей всего. Захочет книгу он прочесть — Она прежде него. В темницу он не хочет сесть — Она ведет его. Но, ох, всего не перечесть, Не перечесть всего! И вот к концу подходит век, И смерти торжество Не может справить человек Без спутника сего. Пусть он умрет — она всегда Переживет его, Она бессмертна, господа, Бессмертнее всего! О.Н.Чюмина. 1909 год.

Деламида: Вы так мне флатируете, что уж не возможно, по чести. Дюлиж: Вы мне еще не верите, что я вас адорирую. Деламида: Я этого, сударь, не меритирую. Дюлиж: Я думаю, что вы довольно ремаркировать могли, что я в вашей презанс всегда в конфузии. Деламида: Что вы дистре, так это может быть от чего-нибудь другого. Дюлиж: Я все, кроме вас, мепризирую. Деламида: Я этой пансе не имею, чтобы я и впрямь в ваших глазах эмабль была. Дюлиж: Трезэмабль, сударыня, вы как деесса в моих глазах? А.П. Сумароков. Из пьесы «Ссора мужа с женой». 1750 год.

Любил я еще веблей (С отскакивающей скобoю), Нагана нежней и злей, Он очень пригож для боя. Полгода носил его, Нам плохо пришлось обоим. Порядочно из него Расстреливалось обойм. Он пламя стволом лакал, Ему незнакома оробь… Его я швырнул в Байкал, В его голубую прорубь. А маузер — это вздор! Лишь в годы, когда тупеют, Огромный его топор Выпяливают портупеей…. Арсений Несмелов. 1928 год.

Наша беседа происходила с В. И. на квартире тов. Сталина. Во время нашей беседы тов. Сталин ходил по комнате и курил все время трубку. Владимир Ильич, посмотрев на тов. Сталина, сказал: вот азиатище — только сосет! Тов. Сталин выколотил трубку... (Воспоминания Угланова, 1921)