Штирборт

— Скажи, пожалуй, как до почестей добиться? — У своего отца спросил однажды сын. — Хороший способ есть, мне кажется, один, — Сказал ему старик, — а именно, трудиться; Полезным быть Царю, Отечеству служить И добрым человеком быть. — А нет ли способа иного? Мне этот кажется тяжел. — Так ползай, интригуй у барина большого. — О нет! сей подлости я б сделать не хотел. — Ну так попробуй же век дураком остаться; И сим случалося до счастья домогаться. Н.А. Манцев. 1796 год.

РУССКИЙ ШТЫК Лей полнее, лей смелее И по-русски — духом, вмиг! Пьем за то, что всех милее, Пьем за крепкий русский штык! Пьем — и весело, по-братски Прокричим обычный крик: «Здравствуй, наш товарищ хватский! Здравствуй, крепкий русский штык!». Прочь с косами! Прочь с буклями! К черту пудреный парик! Дай нам водки с сухарями, Дай нам крепкий русский штык! Что нам в пудре? Что в помаде? Русский бабиться не свык; Мы красивы, мы в наряде, Если с нами русский штык! Пушки бьются до последа, Штык кончает дело вмиг; Там удача, там победа, Где сверкает русский штык. И с Суворовым штыками Окрестили мы Рымник. Ставь хоть горы над горами — Проберется русский штык. Штык не знает ретирады И к пардонам не привык. Враг идет просить пощады, Лишь почует русский штык. И на Альпах всю дорогу Враг обставил лесом пик, — Мы сперва к святому Богу, А потом за русский штык. Мы пробили Апеннины, В безднах грянул русский крик: Чрез ущелья, чрез теснины Пролетел наш русский штык. Нет штыка на свете краше, С ним не станем мы в тупик; Всë возьмем, всë будет наше — Был бы с нами русский штык! П.П. Ершов. 1833 год.

Не достучаться до души — Большой и тяжкий грех... Все души в мире хороши, Твоя же лучше всех! И я к тебе стучусь: тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Так отзовись же, милый друг, На мой упорный стук! Арсений Альвинг. 11 ноября 1940 года.

Гулко эхо от ранних шагов. Треск мороза — как стук карабина. И сквозь белую марлю снегов Просочилась, Пробилась рябина. А вдали, где серебряный дым,— Красноклювые краны, как гуси. И столбов телеграфные гусли Всё тоскуют над полем седым. У дороги, у елок густых, Если в зыбкую чащу вглядеться, Вдруг кольнет задрожавшее сердце Обелиска синеющий штык. А простор — Величав и открыт, Словно не было крови и грусти. И над белой сверкающей Русью Красно солнышко В небе горит. Анатолий Жигулин. 1966 год.

Когда в канун великой годовщины Вывешивают весь иконостас, Воскликнут все советские мужчины: «Да здравствует товарищ Анастас!» Когда дымилась, падая, ракета И гром стоял меж пашен и полей, Сам Микоян тогда со всех портретов Глядел на нас с улыбкою своей. Глядел все так же весело и смело, Все так же молод, все еще не стар — Единственный избегнувший расстрела Двадцать седьмой бакинский комиссар! Он все всегда заранее узнает, И никогда не рубит он сплеча, На сон грядущий Анастас читает «Две тактики», работу Ильича. Когда сбегутся люди всей планеты Приветствовать всемирно марсиан, Я знаю точно: первым из ракеты, Махая шляпой, выйдет Микоян. Г.Б. Плисецкий. 1967 год.

Я был назначен бригадиром. А бригадир — и царь, и бог. Я не был мелочным придирой, Но кое-что понять не мог. Я опьянен был этой властью. Я молод был тогда и глуп… Скрипели сосны, словно снасти, Стучали кирки в мерзлый грунт. Ребята вкалывали рьяно, Грузили тачки через край. А я ходил над котлованом, Покрикивал: — Давай! Давай! И может, стал бы я мерзавцем, Когда б один из тех ребят Ко мне по трапу не поднялся, Голубоглаз и угловат. — Не дешеви! — сказал он внятно, В мои глаза смотря в упор, И под полой его бушлата Блеснул Отточеный Топор! Не от угрозы оробел я, — Там жизнь всегда на волоске. В конце концов, дошло б до дела — Забурник был в моей руке. Но стало страшно оттого мне, Что это был товарищ мой. Я и сегодня ясно помню Суровый взгляд его прямой. Друзья мои! В лихие сроки Вы были сильными людьми. Спасибо вам за те уроки, Уроки гнева И любви. Анатолий Жигулин. 1964 год.

Юбилей Топали. Шарили. Рылись. Хватали. Ставили к стенке. Водили. Пытали. Словом, английским сказать языком: Дом моя крепость, и... крепость мой дом. Площадь очистили. Цоколь. Ступеньки. Памятник общий Емельке и Стеньке. Именно в память того, что ко дну Стенька персидскую сплавил княжну. Осень проходит. Одна. И другая. Третья... Шестая... Седьмая... Восьмая... Вот и десятая глазом видна! «Грустную думу наводит она». Песня ль доносится... Жалоба ль, вздох ли... Лес обнажился... Грачи передохли... Ветер гуляет в просторах полей... В общем, приятная вещь юбилей. Дон Аминадо. 1928 год.

Есть к Ленину один вопрос: — Зачем? Зачем вы лили кровь и всë уничтожали? Кто был никем — тот стал давно ничем. И все мы погорельцы в том пожаре. И как бы не желанен был прогресс, Жестокости его я не приемлю. Неужто мы сожгли бесценный лес Лишь для того, чтобы удобрить землю? А.Д. Дементьев. (Член КПСС с 1950 года). 1996 год.

Россия? Ты ещё жива? В цвету‌ черёмуховом ты ли? Зимой, наверно, на дрова Мою черёмуху срубили… Мужчины будут по-мужски Решать мудрёную задачу. А я в цепях немой тоски Молюсь и жалуюсь, и плачу. Россия? Ты ещё жива? Ты новой ждёшь войны и крови? На помощь звать? Но где слова? И есть ли нынче сила в слове? Неправда! Ты не умерла, Хоть и подрублена под корень, С душой Двуглавого Орла, Который грозам непокорен! Ты — вся в огне и вся в цвету, И ты ни в чём не виновата. Лелеешь новую мечту — И громового ждёшь раската. Детьми замученная мать! И мы обречены судьбою Тебя любить и понимать, И плакать горько над тобою. Какое счастье русским быть! Какая тяжесть быть им ныне. В России горько стало жить, А без России мы… в пустыне. М.Колосова. 4 июля 1932 года.

И сорок лет спустя мы спорим, Кто виноват и почему. Так, в страшный час над Черным морем Россия рухнула во тьму. Гостинодворцы, царедворцы Во всю спасались рысь и прыть; Безмолвствовали чудотворцы, Не в силах чуда совершить. И начался героев — нищих Голгофский путь и торжество, Непримиримость все простивших, Не позабывших ничего. Иванов. 1957 год.

Уходили мы из Крыма Среди дыма и огня. Я с кормы, всё время мимо, В своего стрелял коня. А он плыл, изнемогая, За высокою кормой, Всё не веря, всё не зная, Что прощается со мной. Сколько раз одной могилы Ожидали мы в бою… Конь всё плыл, теряя силы, Веря в преданность мою. Мой денщик стрелял не мимо. Покраснела чуть вода… Уходящий берег Крыма Я запомнил навсегда. Николай Туроверов. 1940 год.

Все опростали. И все опростили. Взяли из жизни и нежность, и звон. Бросили наземь. Топтали и били. Пили. Растлили. И выгнали вон... Долго плясала деревня хмельная. Жгла и ходила смотреть на огонь. И надрывалась от края до края Хриплая, злая, шальная гармонь. Город был тоже по-новому весел. Стекла дырявил и мрамор дробил. Ночью в предместьях своих куролесил, Братьев готовил для братских могил. Жили, как свиньи. Дрожали, как мыши. Грызлись, как злые, голодные псы. Строили башню, все выше и выше, Непревзойденной и строгой красы. Были рабами. И будут рабами. Сами воздвигнут. И сами сожгут. Господи Боже, свершишь ли над ними Страшный, последний, обещанный Суд? Дон Аминадо. 1920 год.

Белая гвардия, путь твой высок: Чёрному дулу — грудь и висок. Божье да белое твоё дело: Белое тело твоё — в песок. Не лебедей это в небе стая: Белогвардейская рать святая Белым видением тает, тает… Старого мира — последний сон: Молодость — Доблесть — Вандея — Дон. Кто уцелел — умрёт, кто мёртв — воспрянет. И вот потомки, вспомнив старину: — Где были вы? — Вопрос как громом грянет, Ответ как громом грянет: — На Дону! — Что делали? — Да принимали муки, Потом устали и легли на сон. И в словаре задумчивые внуки За словом: долг напишут слово: Дон. Волны и молодость — вне закона! Тронулся Дон. — Погибаем. — Тонем. Ветру веков доверяем снесть Внукам — лихую весть: Да! Проломилась донская глыба! Белая гвардия — да! — погибла. Но покидая детей и жён, Но уходя на Дон, Белою стаей летя на плаху, Мы за одно умирали: хаты! Перекрестясь на последний храм, Белогвардейская рать — векам. Марина Цветаева. 1918 г.

России Давно-давно на подвиг славный Богатыри не мчатся вскачь, И горше плача Ярославны Твой заглушённый тихий плач... Не злым врагом, не в поле ратном Твой щит старинный дерзко смят, — В краю родном ножом булатным Сыны любимые разят! Как зверь, метнувшийся из чащи, Бегут они, и дик их зов, И отдают рукой дрожащей — Дары отважных Ермаков... Да что дары: твой крест нательный Они заложат под галдёж! И плачешь ты в тоске смертельной, И клича мининского ждёшь... — Ужель не будет светлой яви, Ужель последний час настал?.. — Избави, Господи, избави! Спаси, Угодник, как спасал! Ширяевец А.В. Ноябрь 1917 года.

Скакать на красном параде С кокардой на голове В расплавленном Петрограде, В революционной Москве. В бреду и в хмельном азарте Отдаться лихой игре, Стоять за Родзянку в марте, За большевиков в октябре. Толпиться по коридорам Таврического дворца, Не видя буржуйным спорам Ни выхода, ни конца. Оборотиться к собранью, Рукою поправить ус, Хлестнуть площадною бранью, На ухо заломив картуз. И, показавшись толковым, — Ввиду особых заслуг Быть посланным с Муравьёвым Для пропаганды на юг. Идти запущенным садом. Щупать замок штыком. Высаживать дверь прикладом. Толпою врываться в дом. У бочек выломав днища, В подвал выпускать вино, Потом подпалить горище Да выбить плечом окно. В Раздельной, под Красным Рогом Громить поместья и прочь В степях по грязным дорогам Скакать в осеннюю ночь. Забравши весь хлеб, о «свободах» Размазывать мужикам. Искать лошадей в комодах Да пушек по коробкам. Слоняться буйной оравой. Стать всем своим невтерпёж. И умереть под канавой Расстрелянным за грабёж. Волошин. 16 июня 1919 года.

Умирает Отчизна моя: Нет спасенья, ужасен недуг, Злую радость в душе затая, Смотрят недруги злобно вокруг. Расплелась золотая коса, Распаялся алмазный венец; От страданий угасла краса; С плеч свалился державный багрец. Измождённое тело в крови; И в безпамятстве бредя войной, Умирает она без любви, Без приюта, без ласки родной. Скоро, скоро умолкнет она, И погаснет улыбка очей. Для последнего, вечного сна, Без желаний, без слёз, без речей. Умирает Отчизна моя: Нет спасенья, смертелен недуг. Злую радость в душе затая, Смотрят недруги злобно вокруг. С.Бехтеев. Декабрь 1917 года.

Когда в тоске самоубийства Народ гостей немецких ждал, И дух суровый византийства От Русской Церкви отлетал, Когда приневская столица, Забыв величие своё, Как опьяневшая блудница, Не знала, кто берёт ее, — Мне голос был. Он звал утешно, Он говорил: «Иди сюда, Оставь свой край, глухой и грешный, Оставь Россию навсегда. Я кровь от рук твоих отмою, Из сердца выну черный стыд, Я новым именем покрою Боль поражений и обид». Но равнодушно и спокойно Руками я замкнула слух, Чтоб этой речью недостойной Не осквернился скорбный дух. Анна Ахматова. Осень 1917 года.