Мотив постреволюционного упадка известен и у нас. Ибо после романтики борьбы и лихих боёв с контрреволюцией неизбежно наступает период, связанный, с одной стороны, с разочарованием от результатов этой борьбы, а с другой - со снижением военно-психологического напряжения, тоже содействующего самой черной депрессии. В российском случае все это усугублялось еще и тем, что в ходе Гражданской войны большевистская агитация носила, скажем так, доступный массам характер, т.е. была очень примитивной. В духе обещаний Чапая из одноименного фильма: “Вот перебьём белых, тогда и заживем!”. Трудно представить, чтобы агитаторы поджигали сердца красноармейцев и “новых коммунистов” цитатами из Маркса и Энгельса или рассказами о диалектике: преимущественно крестьянский характер армии и партии этого не позволял делать, да и эффект от такой сложной агитации был бы крайне мал. Поэтому в ход шли понятные малообразованному населению аргументы про отмену денег и государства, ликвидацию границ и мировую революцию, свободный труд на свободной земле, всеобщее равенство и тому подобные проявления коммунизма, который можно будет построить победив условного Колчака. Тем более, что, судя по всему, на ранних этапах борьбы и сама большевистская верхушка во все это верила. Переход к НЭПу с откатом к капитализму, очевидное фиаско идеи быстрой мировой революции и преобразование большевистской партийно-государственной бюрократии в новый господствующий слой, - не менее коррумпированный и жадный до привиллегий, но гораздо более многочисленный, нежели бюрократия царских времен, - очень негативно повлияли на часть людей, которые 5 лет лили свою и чужую кровь ради коммунизма и строительства нового мира. На этом фоне возникло два феномена: красный бандитизм и эпидемия самоубийств среди коммунистов и кандидатов. И оба этих явления всячески ретушировались и скрывались как в 20-е (в меньшей степени, ибо слабость власти еще не давала возможности полного контроля над информацией, да и внутреннего плюрализма было немало), так и в последующие периоды, когда советский агитпроп начал выдавать отфильтрованный героический эпос, который ныне многие сторонники марксизма-ленинизма воспринимают за Правдуъ. Что касается “красного бандитизма”, то наиболее широко он расцвел в Сибири и на Алтае, где местное партийно-партизанское движение в годы гражданской войны отличалось, скажем так, особой вольностью и жестокостью. Суть его заключалась в том, что партийные кадры, красноармейцы и бывшие красные партизаны наблюдая за тем, как попрятавшиеся в годы войны сельские и городские капиталисты выходят из подполья, как бывшие белые офицеры и буржуазные специалисты получают прощение от новых властей, а сама эта власть, обложившая народ массой новых повинностей и налогов, заполняется “гадами”, создавали большие и малые банды, осуществляя акты самосуда и “экспроприаций”. В том числе и против присланных из центра “совработников” и партийцев (“центровиков”), считавшихся виновниками продолжающихся бедствий. Чуть менее широко “красный бандитизм” распространился на Украине и Северном Кавказе, где так же разочарованные новыми порядками бывшие партизаны и партийные кадры самостоятельно наводили “социальную справедливость” путем поджогов, террора и угроз, периодически задевая и ответственных государственных работников, дисциплинированно проводивших в жизнь новую ленинскую политику. В этой же связи бунта разочарованных можно упомянуть и стихийно выросшую в 1920-21 гг. “рабочую оппозицию”, недовольную ростом привиллегий партийной бюрократии, ликвидацией демократии и отказом от рабочего самоуправления (“Красный директор - тот же эксплуататор”). Но, в отличие от “красных бандитов”, сторонники “рабочей оппозиции” не прибегали к вооруженному насилию. Сюда же косвенно можно отнести громкий пример выступления “револьверной оппозиции” в Петрограде, но тут дело касалось не русских вопросов, а было проявлением недовольства ветеранов гражданской войны в Финляндии, разочарованных поведением эмигрировавшего руководства финской же Коммунистической Партии (причем впоследствии ответственность за убийство финскими коммунистами финских же партруководителей была возложена на неких "белофиннов", о чем сообщает надгробие на Марсовом поле - это в тему о Правдеъ). В любом случае, к середине 20-х тлевший еще со времен гражданки запал активного низового возмущения преимущественно угас и закономерно вперед вышла новая форма проявления разочарования и усталости - пьянство и суицид. Волна самоубийств охватила как партийные ряды, так и командный состав РККА, причем в последнем случае дело дошло даже до Политуправления (ГлавПУР), которое в 1925 “заострило вопрос о самоубийствах в армии”. Имевшие право на ношение личного оружия коммунисты стрелялись на могилах погибших товарищей, стрелялись публично, стрелялись в своих крохотных коммуналках, а партийное руководство на все это отвечало обвинениями в отношении самих самоубийц, именуя их “дезертирами с фронтов классовой борьбы”. Причины конечно были не только идеологическими: старых коммунистов не меньше тревожила развившаяся на почве ПТСР неврастения, неспособность к интеграции в мирную жизнь и беспросветная нищета, в которой жили рядовые ветераны гражданской войны. Для иллюстрации картины прекрасно подходит пример знаменитого автора романа “Как закалялась сталь” Николая Островского, который (роман то есть) наряду с “Репортажем с петлёй на шее” Юлиуса Фучика стал для коммунистов всего мира аналогом “моральной Библии”. Но в 1922 году, на фоне неприятия НЭПа (Островский был участником “рабочей оппозиции” и впоследствии цензура просто удалила из КЗС главу об этом периоде его жизни, как впрочем и многие другие эпизоды и суждения, расцененные как “ультралевый уклон”), ухудшения здоровья от полученных в ходе революционной борьбы ран и тотальной экономической бесперспективности прототип Павки Корчагина “хлопнул себе пулю…к сожалению не в лоб, а в грудь”. В дальнейшем жизнь Островского стала еще более беспросветной: он окончательно стал молодым инвалидом, жена его бросила, жить приходилось в полуподвальном сыром помещении (в то время как квартиру наверху занял какой-то нэпман), а пенсии по инвалидности едва хватало на существование, благо что ему помогали фронтовые друзья (они же и пробивали через бесчисленные тернии бюрократии путевки на курорты для лечения). Впоследствии, благодаря своему существенно отцензурированному роману, дела Островского конечно же поправились, а сам он был превращен в живую икону, но сколько еще осталось по всему СССР таких же потерявших здоровье нищих ветеранов, которым разоренное государство не могло оказать никакой подмоги (в ответ на просьбу о помощи тому же Островскому от его подруги А.Жигириевой в августе 1928, председатель Общества старых большевиков Емельян Ярославский кратко отвечал, что "денег нет, но вы держитесь" “партия не в силах всех искалеченных товарищей лечить”).
Сóрок сорóк
Сплетни и слухи
-
edited -
repost У меня есть несколько подруг, которые были тяжело ранены во время войны. Недавно я их навещала. У них теперь в городе Камышло есть офис, где они живут и работают. Теперь они занимаются чем-то вроде «информационной деятельности», медиа-проектами и так далее. То есть официально их работа сейчас вообще, по идее, не должна быть связана ни с чем военным. Но внутри своего «дома» они ходят в военной форме. Когда выходят из него, форму снимают. Сошло бы за пижаму, но оружие они по-прежнему носят с собой из комнаты в комнату. Большинство из них не имеют конечностей. Кто-то просто стал «железной леди» и носит под кожей осколки войны. У одной девушки они даже у глаза. Достать их врачи не могут — она практически гарантированно лишится зрения. Ронахи — одна из тех, о ком я могу говорить публично, — вступила в женские отряды в 2014 году. В 2022 году в результате удара турецкого беспилотника ей оторвало правую ногу и пару пальцев на руке. Одна испанская журналистка сфотографировала её и подписала фотографию: «Ронахи Хабат (25), жалеет только о том, что не может больше воевать». Я не знаю, насколько это правда. Мне кажется, что есть две реальности любой войны — доблестная, когда с комом в горле славишь героев, и тупая, тяжёлая, оседающая темнотой в морщинах на лицах, в переломанных костях и запахе загнившего мяса. Когда мы говорили с Рохани, она сказала мне: «А что ещё мне остаётся делать, если не быть с женскими отрядами? Посмотри на меня. Какой ещё работой я теперь могу заниматься?» В тот же день меня подвозил другой товарищ, мужчина. Он также воюет с 2014 года. Когда я его спросила, что делать с женскими отрядами, он сказал: «Может, будет лучше, если они будут заниматься гражданской работой. Их время прошло. Теперь всё иначе. Теперь не нужны подвиги». Мне, конечно, захотелось его ударить в этот момент, а он продолжил: «Больше не будет войны, как раньше, и не нужно будет стоять до конца. А женщины — ты сама знаешь — не сдают позиции, не сдаются в плен, в отличие от мужчин». Официально судьба женских отрядов в Сирии не определена. Но я уверена, что всё уже решено. Все эти курдские воительницы, которых так любил весь мир, оказались забыты через сколько? Шесть месяцев? Восемь?
-
edited Заметка к "женской теме" В Исламской Республике Иран Организацию Муджахидов Иранского Народа официально именуют “мунафикун”, “лицемеры”. Это самый первый оскорбительный эпитет, который был повешен на ОМИН задолго до того, как они стали “предателями народа”, встав на сторону Саддама Хусейна в ирано-иракской войне. И связано это тоже с женским вопросом. После народной антишахской революции одним из первых решений вернувшегося из ссылки аятоллы Хомейни стало введение 26 февраля 1979 года обязательного ношения хиджаба женщинами. Ответом на это стали крупные демонстрации 8-12 марта, после которых тогда еще не сильно крепкие “мактуби” (религиозные фундаменталисты) отступили и распоряжение было отменено. Но лишь временно, ибо в ходе “культурной революции” 1980 года пожелание великого имама насчет сокрытия женщин было оформлено уже в виде закона, действующего и по сей день. Понятно, что против “хиджабизации” выступали прежде всего сами молодые городские женщины, выросшие в условиях шахского секуляризма, либералы и тогда еще многочисленные марксисты разных толков. Но обескуражило фундаменталистов то, что на мартовских демонстрациях присутствовало множество женщин и девушек, принадлежавших к ОМИН, религиозно-социалистической организации, которая в ту эпоху являлась крупнейшей оппозиционной клерикалам силой. И так как муджахиды были людьми верующими, их женщины, выступавшие против навязывания исламского дресс-кода, тоже носили платки. Нередки были картины, когда покрытые девушки из ОМИН защищали “непокрытых” от нападений религиозных ополченцев, закрывали их от ударов, и даже сами пытались давать отпор слишком усердным “исламизаторам”, оказываясь за это в застенках. А в качестве апофеоза организация выпустила коммюнике, в котором заявила, что “...любая попытка навязать женщинам нашей страны хиджаб является иррациональной и неприемлемой…Наша революция воплощает свободу для всех - независимо от пола, расы, класса или вероисповедания…” Именно после демонстраций 8-12 марта 1979 года в отношении ОМИН фундаменталисты и консерваторы начали применять термин “лицемеры”. Потому что, как это можно носить хиджаб и защищать одновременно тех женщин, кто его не желает надевать? Такие люди не настоящие мусульмане; они лишь притворяются верующими, но на самом деле оппортунисты и ревизионисты лицемеры и лжецы. В дальнейшем обвинения в “лицемерии” лишь укреплялись, т.к. ОМИН довольно последовательно противостояла всем реакционным законами и интерпретациям, которые “мактуби” преподносили в качестве мер по “защите Ислама”. Причем, выступая против усиления репрессивной политики клерикалов и развернувшейся “культурной революции” по сплошной исламизации страны, “Муджахиды” не уставали подчеркивать религиозный характер своей борьбы против всякой тирании, в том числе и окутанной в одежку “фальшивого Ислама”. Что логически привело ОМИН к прямому столкновению с режимом аятоллы Хомейни в форме городской гражданской войны 1981-83 гг. Ну а дальше “Муджахиды”, - задолго до того как со своим радикальным феминизмом выступил лидер Рабочей Партии Курдистана Абдулла Оджалан, - превратили “женское лидерство” в один из столпов своей “идеологической революции” середины 80-х. По этому поводу консерваторами распространено много спекуляций и наветов различной степени одиозности, но в сухом остатке ОМИН превратилась в оппозиционную группу, где женщины занимают большинство руководящих позиций.
-

-
edited Про интеграцию женщин в вооруженную борьбу пакистанских белуджей я уже писал неоднократно, полагая, что они идут след-в-след по “курдской тропинке” (все-таки, курды и белуджи дальние родственники друг другу) в деле раскручивания “женской революции” в столь патриархальной стране, каковой является Исламская Республика Пакистан. И вот на днях Освободительный Фронт Белуджистана сделала еще один шаг на этом пути, официально учредив женское подразделение “сармачаров” (“повстанцев” на белуджском языке). Новое подразделение, - Karima Armed Assault Division, - получило название в честь Каримы Балоч, первой женщины-председательницы левой фракции Белуджской Студенческой Организации (BSO-Azad), которая за свою деятельность была изгнана из Пакистана, а в декабре 2020 таинственно утонула в озере в канадском Торонто. По поводу новой боевой единицы представитель BLF команданте Гурам Балоч сказал следующее: “Философия революционного движения заключается в том, что борьба за национальную свободу является одновременно процессом внутренней трансформации и революционной модернизации общества. Создание подразделения вооруженного сопротивления KAAD и участие женщин в вооруженной борьбе за свободу являются ключевыми элементами, которые бросают вызов укоренившимся структурам отсталых традиций, полуфеодальной эксплуатации и патриархата, которые оккупанты на протяжении десятилетий навязывали белуджскому обществу, ограничивая женщин в основном домашним пространством или пассивными, подчиненными социальными ролями. Участие в революционном фронте позволили женщинам занять активные, сильные, устойчивые позиции, а также стать лидерами”. Боевым крещением этого подразделения стала атака 22 сентября на военный конвой в городе Турбат, в результате чего погибло 6 военнослужащих пакистанской армии. А сегодня, стало быть, женский отряд атаковал военный патруль в городе Мэнгчер и тоже там кого-то убили. Не будет рая, если ты убит женщиной, как говорят в таких широтах.
-
Какой-то неизвестный мне татарин освоил генератор создания песен с помощью ИИ и давай вываливать в сеть это механическое творчество. Похвально, похвально, хотя бы так пусть реализуется указ господина Президента РФ о развитии культуры народов России, раз живые люди к этому энтузиазма не испытывают. А чего это я вообще завел об этом речь? А того, что на канале этого музыкального нейро-татарина я неожиданно обнаружил песню “Кызыл байрак" (Красное знамя). Понятия не имею, на чьих стихах базируется эта композиция, но она в два, а то и в три раза задорнее всего того, чего своими человеческими мозгами вытворяют иные отечественные исполнители левых взглядов, чьи имена называть я не буду. Понятно, что, - поминая нашего славного марксистского философа Ильенкова, который еще в 70-е размышлял о перспективах кибернетики применительно к творчеству, - можно заявлять что ИИ лишь заимствует смыслы, ритмы, обороты, созданные живой человеческой цивилизацией. Но, как я посмотрю, качество этого заимствования с годами растет необычайно и иным творцам скоро ничего и не останется, кроме как, - опять же, по методу Ильенкова, - высвободить свой “мыслящий дух” из умирающей тепловой смертью вселенной с помощью простого сапожного ножа.
-
Ну и раз уж упомянул Андрея Ланькова, то вот его ролик про “азиатский коммунизм”, в основе которого лежал прежде всего национализм (идея державного величия) и стремление униженных европейским колониализмом азиатов к быстрой модернизации. Ланьков акцентирует внимание прежде всего на Китае и Корее, захватывая косвенно Вьетнам, но в общем и целом абсолютно весь восточноазиатский коммунизм вырос из национализма. Главным толчком к этому бурному росту стало конечно разбудившее общество антияпонское сопротивление эпохи ВМВ, на почве которого из относительно небольших компартий Индокитая, Бирмы, Малайи, Индонезии и Филиппин выросли мощные национал-коммунистические движения, которые во второй половине 40-х годов создавали реальную опасность полного “покраснения” Юго-Восточной Азии. Всем известно, что коммунистические партизанские фронты победили в Китае, Вьетнаме и Северной Корее. Но в тот же самый момент буквально в шаге от победы стояла боровшаяся с британцами коммунистическая Малайская национально-освободительная армия, филиппинские коммунистические “хуки” грозили проамериканским властям в Маниле, бирманские коммунистические партизаны контролировали треть страны, а компартия освобожденной от голландской опеки Индонезии неумолимо росла благодаря предложенному Сукарно принципу Nasakom (национализм, религия, коммунизм), став в итоге третьей по численности компартией мира (после советской и китайской). И даже некогда воспеваемый отечественными либералами диктатор Ли Куан Ю, сумевший на примере крохотного Сингапура продемонстрировать всему миру потенциал “азиатского экономического чуда” через создание жёсткой корпоративной модели экономического управления, сочетающейся с не менее жесткой моделью управления политического…сам был в начале своего пути социалистом-националистом (правда не марксистского, а фабианского толка), опиравшимся в своей борьбе за власть на очень влиятельное коммунистическое крыло Партии Народного Действия. Которое видело в нем прежде всего эффективного технократа-националиста, способного в короткие сроки превратить отделившийся от Малайской Федерации Сингапур в жемчужину Юго-Восточной Азии. Так оно и вышло, но правда без путавшихся под ногами коммунистов, которых Ли Куан Ю в начале 60-х разгромил и лишил влияния в местных профсоюзах. Ну а потом, как мы знаем, технократические наработки этого сингапурского эффективного менеджера по строительству специфического “восточно-азиатского капитализма” будут изучать и в Южной Корее в эпоху “чучхесон” господина Пак Чон Хи, и в Китае эпохи “реформ и открытости” и во Вьетнаме в рамках “политики обновления”. Такое вот есть еще пересечение между коммунизмом, национализмом и “восточно-азиатским капитализмом”.
-
А вообще, если резюмировать общую логику развития марксизма-ленинизма, то в наибольшей степени мы можем увидеть его диалектическое раздвоение на примере некогда могучего южнокорейского левого движения, которое еще в 90-е годы поражало лично моё детское воображение небывалым уровнем насилия и массовой организации (тогда мелькавшие по теленовостям словосочетания “протест сеульских студентов” или “забастовка сеульских рабочих” однозначно ассоциировались с массовыми беспорядками с применением “коктейлей молотова”, самодельными огнеметами и самострелами, избиениями начальников и тому подобным адом). Очень давно я вкратце описывал эти две идеологические линии, разделившие южнокорейскую левую на сторонников “национального освобождения” (NL - national liberation) от американского империализма и поборников развития “народной демократии” (PD - people’s democracy) в духе раннего марксизма. Закономерным итогом этого разделения в контексте общего крушения мировой социалистической системы стало превращение NL-тенденции в банальный левый национализм с уклоном в “кэмпизм” с его рассуждениями о делении мира на плохие и хорошие государства, в то время как сторонники “народной демократии” постепенно скатились в леволиберальный лагерь, который видит гораздо бóльшую опасность для южнокорейской демократии даже не в американском империализме (хотя и в нем тоже), а в экспансионизме Китая. Курьёзность ситуации придает еще то, что некогда сильные левонационалистические взгляды южнокорейской молодежи, которая еще в 80-е и начале 90-х с восхищением смотрела на КНДР, сегодня тоже практически угасли, став уделом довольно маргинальных политических групп, которые после недавнего отказа самой Северной Кореи от принципа воссоединения, окончательно утратили почву под ногами. Новое южнокорейское общество, вероятно, больше не видит в КНДР подобие путеводной звезды и, по мнению известного корееведа Андрея Ланькова, скорее смотрит на своих “северных братов” с изрядной долей скепсиса, если вообще не с насмешкой и непониманием. Есть вероятность, что с уходом поколения бунтарей 80-х, все еще сохраняющих в своих сердцах толику юношеских симпатий к Северной Корее, социальная база сторонников чучхе в РК совсем иссякнет. Но на примере Южной Кореи мы таки видим универсальную закономерность деления старого марксизма-ленинизма на два основных течения, каждое из которых претендует на то, чтобы считаться “подлинным” развитием нетленных идей Маркса/Энгельса/Ленина: это а) устрашающий западных консерваторов и симпатичный "новейшим либералам" т.н. “культурный марксизм”, доводящий до гротескного абсурда принципы демократии; б) теплящийся в основном в третьем мире т.н. “антиимпериалистический марксизм”, за ширмой которого скрывается совершенно банальный экономический национализм, видящий освобождение общества прежде всего в строительстве сильного и независимого военно-индустриального государства. Нечто подобное в начале-середине 20 века случилось со старой социал-демократией, которая последовательно раздвоилась на “жесткий и чистый” марксизм-ленинизм, с восторгом принятый антиколониальными националистами Азии, Африки и Латинской Америки, мечтающими о быстрых индустриальных прорывах, и на куда более умеренных и разнообразных “демократических социалистов” первого мира, которые в 50-60-е окончательно сдали в утиль устаревший с их точки зрения принцип “диктатуры пролетариата” (как это ни покажется удивительным, но, например, ныне правящая в Испании Социалистическая Рабочая Партия вплоть до 1976 программно ориентировалась именно на установление д/п), перескочив на рельсы “этического социализма”, с отказом от милитаризма, гонки за величием и беспощадной классовой борьбы. Так что все, что ныне происходит с погибающей марксистско-ленинской доктриной лишь в виде фарса повторяет трагедию диалектического раздвоения с последующим переходом в ничто ныне уже мертвой социал-демократии (мертвой, потому что под видом социал-демократии нам продают социал-либерализм).
-
edited Японцы в этом плане были более чем ярким примером “национализации” коммунизма, ибо, несмотря на совпадение взглядов относительно “социал-империалистического” характера СССР, ЯКП в 1966 году разорвала связи и с Компартией Китая, провозгласив принцип “автономии и независимости” от обоих полюсов коммунистического движения (т.е. Москвы и Пекина). И даже усилия Суслова, лично посетившего в 1968 году штаб-квартиру ЯКП в Токио с целью вернуть эту огромную партию в орбиту советского влияния, не принесли результатов. Ибо в том же году СССР совершил вторжение в Чехословакию, японцы громко заговорили о “вопиющем нарушении принципа невмешательства в дела братских партий” и отношения с КПСС вновь оказались на грани полного разрыва. В дальнейшем ЯКП переживет еще много трансформаций, приняв, в конечном итоге, еврокоммунистический курс и принципы “демократического социализма”, окончательно отдалившись от СССР, вплоть до того, что японские коммунисты приветствовали в 1991 году крах КПСС как “партии, воплощающей историческое зло великодержавного шовинизма и гегемонизма великих держав”. Ровно такой же взгляд сложился и в отношении Китая, особенно после вторжения во Вьетнам в 1979 году. Лишь в конце 90-х годов, после того, как новое руководство КПК во главе с Цзян Цземинем направило письмо в ЦК ЯКП с выражением сожаления по поводу ранее практиковавшегося вмешательства во внутренние дела братских партий, отношения между китайскими и японскими коммунистами были восстановлены. Это однако не привело к отказу ЯКП от периодической критики КПК относительно нарушений прав человека в Синцзяне и Тибете, территориальных претензий на японские острова Синкаку и Спартли и общего авторитарного стиля руководства. И закономерно, что уже на XXVII съезде ЯКП в 2017 году Китай был назван “новой великой империалистической державой”, подстегивающей гонку вооружений и стремящийся изменить статус-кво в Юго-Восточной Азии, а в 2020 японцы отказались рассматривать КПК как партию, идущую “новым путем социализма”. Соответственно, межпартийные отношения опять ушли на дно. В общем, при всех трансформациях идеологии, связанных с переосмыслением марксизма-ленинизма, общий националистический курс ЯКП, касающийся и американского присутствия в стране, и растущего территориально-экономического экспансионизма народного Китая, и принадлежности Курильских островов, остался незыблем (впрочем, коммунистический Китай тоже не признаёт Курильские острова российской территорией). И с обострением международной обстановки, характеризующейся последовательной “суверенизацией” (т.е. ростом государственного национализма и изоляционизма), эти позиции склонны к еще бóльшему укреплению. Что не может не вызвать досады у российских коммунистов из КПРФ или куда более радикального коммуниста Константина Семина (мы помним его жгучий антияпонский патриотический спич в 2019 году), которые последовательно выступают за сохранение суверенитета России над Курильской грядой. Как они будут решать этот тяжкий вопрос с японскими коммунистами - совершенно непонятно. Но можно предугадать, что кто-то будет просто-напросто объявлен оппортунистом, ревизионистом и предателем марксизма-ленинизма. Как это всегда и происходило в моменты, когда коммунисты разных стран начинали споры по поводу “исторических территорий”.
-
edited Пару недель назад японское правительство возмутилось из-за хабаровской статуи с красноармейцем, разбивающим пограничный столб с символом японской империи. А чуть раньше, в августе, не менее болезненную реакцию японского правительства вызвал визит Путина на Курильские острова, отторгнутые (ну или возвращенные - это кому как) Советским Союзом по результатом ВМВ. А знаете кто еще довольно давно возмущается “незаконной оккупацией” островов и “русским гегемонизмом” на Дальнем Востоке? Конечно же японские коммунисты. Не перестаю повторять, что марксистско-ленинский коммунизм это особый вид национализма и вне националистической парадигмы коммунизм до сих пор мог существовать лишь в качестве маргинального кружка беспокойных энтузиастов, мечтающих о “земшарской республике”. Поэтому рано или поздно любая коммунистическая партия, реально претендующая на сплочение вокруг себя национального сообщества, вынуждена, - в той или иной степени, - обращаться к националистическому дискурсу (в марксистской фразеологии - “социалистическому патриотизму”). Степень накала этого патриотизма может различаться, - от дикого национал-шовинизма камбоджийских “красных кхмеров” или шри-ланкийского “Народно-освободительного фронта” до помпезного великодержавия французских или румынских коммунистов, - но аксиома, которую вывел еще в 50-е Милован Джилас, такова - коммунисты не могут ни захватить, ни удержать власть, не обращаясь к тезису о “защите родины/защите нации”. И даже в ленинскую эпоху, - как было показано на примерах Венгерской Советской Республики или Советско-польской войны, - эта аксиома, слегка противоречившая тогдашнему пролетарско-интернациональному революционному романтизму, работала как часы. Ну а там, где коммунисты по каким-то причинам пытались сберечь заветы Карла Маркса о том, что у “пролетариев нет отечества”, упорно проповедуя т.н. “национальный нигилизм” во имя абстрактного интернационализма трудящихся, влияние коммунистов в обществе неизменно падало. Вернемся же к Японии. Японская Компартия имеет славную и героическую историю и в 50-е годы с ЯКП произошел любопытный случай, поскольку славящийся своей осторожностью Иосиф Сталин неожиданно раскритиковал слишком миролюбивую политику партии по отношению к американскому империализму. Требования более решительного подхода к делу захвата власти обуславливались прежде всего началом Корейской войны и стремлением Москвы усугубить положение американцев на Дальнем Востоке дабы оградить от их внимания восточноевропейскую сферу советского влияния. В результате резкого осуждения Сталиным и Коминформом пацифизма японских коммунистов (а в послевоенное время ЯКП проповедовала принцип мирной революции), на V съезде в октябре 1951 года ими была выдвинута т.н. “Платформа 51-ого”, категорически отрицавшая возможность национального освобождения страны мирным демократическим путем и ориентирующая весьма многочисленную тогда партию на совершение насильственной революции по китайскому образцу. Итогом этого поворота к насилию стало, во-первых, развитие японскими коммунистами “городской герильи” с нападениями на полицию и государственные органы с помощью ножей, бомб и бутылок с “коктейлями Молотова”, а во-вторых, формирование т.н. “горных оперативных подразделений” с целью развития “сельской герильи” против правительства и союзного оккупационного корпуса. Результат этого воинственного курса был быстрый и впечатляющий: с одной стороны, тактика создания сельских партизанских отрядов полностью провалилась из-за отсутствия низовой поддержки (все-таки японская деревня вообще не была похожа на китайское село, из которого Мао черпал силы для своей “затяжной народной войны”), а с другой - ответом населения, запуганного буйным терроризмом городских партизанских групп, стал отказ от голосования за ЯКП на всеобщих выборах 1952 года, где коммунисты получили чуть больше 2% голосов против почти 10%, которые они имели в 1949. Утрата общественной поддержки, сопровождавшаяся репрессиями правительства и демонизацией ЯКП в прессе, обескуражили партийную верхушку, которая уже весной 1952 года начала отходить от воинственной линии (тем более что тогда же была снята американская оккупация). А после смерти Сталина и окончания Корейской войны это движение ускорилось, так что уже на VI съезде в июне 1955 повстанческая деятельность была осуждена как “ультралевый авантюризм” и произошел возврат к стратегии мирной социалистической революции. Ну а те немногие, кто продолжал упорствовать в своей воинственности, постепенно исключались из партийных рядов, став впоследствии ядром движения новых левых, которые отметились массовым насилием уже в 60-е, в рамках молодежно-студенческого движения Дзенкёто (Объединенных комитетов борьбы). Замечу, что уже в то время ЯКП резко отличалась от иных левых партий и групп страны (прежде всего, от социалистов) тем, что, в качестве основной угрозы воспринимала не монополистический японский капитал, а подчинивший Японию своим геополитическим интересам американский империализм. Соответственно, японские коммунисты фактически соревновались с японскими же националистами в ненависти к США, организуя и возглавляя протесты против них, крупнейшими из которых были демонстрации 1960 года в преддверии подписания Договора о безопасности между США и Японией. Ставка на патриотизм и идею национального освобождения оказалась как всегда выигрышной: в отличие от требовавших немедленной и насильственной социалистической революции “ультралевых”, чьи взгляды пользовались популярностью почти исключительно в узкой среде студенчества, патриотизм и умеренность позволили ЯКП оправиться от тяжелых последствий навязанной Кремлем ультрареволюционной тактики 51-52 гг. и утроить численность партии с 40 тысяч в 1960 году до 120 тысяч в 1965. А к 1970 году ЯКП насчитывала и вовсе около 300 тысяч членов. Именно в этот момент своего наивысшего влияния, к восторгу японских националистов, ЯКП внезапно атаковала еще один “гегемонистский полюс”, наносящий вред Японии наряду с Соединенными Штатами. В 1969 году партия выпустила декларацию, в которой, указав на предательскую и ошибочную политику Либерально-демократической Партии (которая в рамках переговоров о нормализации отношений с СССР в 1955 году отказалась от претензий на северную часть Курильской гряды), заявила о том, что все Курильские острова, - как северные, так и южные, - должны быть возвращены Японии, “исторической территорией” которой они являются. Дескать, переход Курил к Советскому Союзу произошел в результате Ялтинской конференции февраля 1945 года, в ходе которой Сталин потребовал передачи тоже “исторически принадлежащих России” островов, - потерянных после Русско-японской войны, - в обмен на вступление СССР в борьбу против Японии. США и Великобритания согласись на это, что стало якобы формой несправедливого империалистического раздела, нарушившего принцип “нерасширения территорий в послевоенных соглашениях”, зафиксированного в Каирской декларации 1943, ратифицированной самим же Советским Союзом. Ну и бонусом СССР оккупировал Шикотан и группу островов Хабомаи, которые, по мнению ЯКП, вообще не входили в состав Курильской гряды, а относятся к архипелагу острова Хоккайдо. В общем и целом, позиция ЯКП по Курилам, отошедшим Советскому Союзу в результате “территориальной экспансии, осуществленной Сталиным во время Второй Мировой”, вполне перекликалась со взглядами Мао Цзедуна относительно несправедливых, с его точки зрения, территориальных захватов и претензий СССР, изложенных в беседе с представителями Социалистической Партии Японии 10 июля 1964 года. Что, в свою очередь, стало одновременно как результатом “десталинизации”, - открывшей двери для ранее табуированного переосмысления коммунистами планеты роли Советского Союза, - так и закономерного укрепления в рядах бюрократии компартий “национал-коммунистических” взглядов, опиравшихся не на интересы какого-то абстрактного “мирового пролетариата” (под которыми Москва склонна была понимать прежде всего свои интересы), а на интересы собственных национальных государств. продолжение
-
edited Спасшиеся от арестов и расстрелов коммунисты и федаи по бóльшей части бежали в соседний Афганистан, где под эгидой дружественной Народно-демократической Партии еще некоторое время пытались собрать силы для борьбы с режимом велаят-э факих, однако после 1986 года, - когда согласно советским указаниям новый генсек НДПА Наджибулла взял курс на нормализацию отношений с Ираном, - затея по превращению Афганистана в тыловую базу революционной борьбы начала рушиться. А с началом перестройки коммунисты и федаи и вовсе начали покидать рушащийся Афганистан, переместившись затем из Советского Союза в страны Запада. Где они до сих пор и влачат довольно жалкое существование. Ну а самой боевитой частью иранской левой неожиданно оказались религиозные социалисты из Организации Муджахидов Иранского Народа. Если иранские и иракские марксисты мыслили в рамках абстрактных категорий “империализм vs антиимпериализм”, приходя к довольно путанным выводам о характере баасистского или хомейнистского режимов, то чуравшаяся жестких ортодоксально-ленинских схем ОМИН довольно корректно интерпретировала все происходящее. Неплохо зная то, кем в реальности являлся аятолла Хомейни (“Муджахиды” имели с ним встречи еще во время его ссылки в иракском Наджафе), ОМИН почти сразу же после революции принялись выражать свои критические взгляды по отношению того курса, которым великий имам повел страну. В итоге, уже летом 1980 года начались спорадические столкновения между муджахидами и лояльными Хомейни ополчениями. Тем не менее, после начала войны ОМИН тоже встала на защиту родины, но продолжалась эта защита недолго - уже через 2 месяца из-за напряженных отношений с режимом организация начала выводить свои кадры с фронта, готовясь к неизбежному столкновению с клерикалами. Именно в этот момент муджахидами впервые была озвучена версия о том, что реальным инициатором войны был сам аятолла Хомейни, который своими безрассудными угрозами и претензиями на региональную гегемонию спровоцировал Ирак на нападение, поставив страну на грань катастрофы. Эскалация между ОМИН и режимом в конечном итоге вылилась в организацию огромных антиправительственных демонстраций в июне 1981 года, которые были жестоко разогнаны полицией и религиозными ополченцами. После этого почти во всех иранских городах закипела натуральная гражданская война между ОМИН и сторонниками Хомейни, жертвами которой в 1981-82 гг. стали тысячи человек. Но, в конце-концов, с помощью террора и полицейщины Хомейни удалось подавить этот внутренний мятеж, заставив выживших муджахидов разбежаться по всему миру - начиная с США и Западной Европы, заканчивая Афганистаном, Пакистаном и Индией. А осевшая во Франции верхушка организации во главе с Масудом Раджави учредила здесь Национальный Совет Иранского Сопротивления, куда вошли преимущественно левые и леводемократические группы. Но уже спустя несколько месяцев НСИС начал разваливаться из-за вопроса об отношении к режиму Саддама. Дело все в том, что, через иранских курдов, которые давно получали поддержку из Багдада, ОМИН вышла на иракское правительство, которое выразило желание помочь оппозиции в её борьбе с режимом. И если для самой ОМИН и Демократической Партии Иранского Курдистана в этом не было ничего зазорного, то для большинства других членов коалиции сотрудничество с враждебным Ираком воспринималось как национальное предательство. Поэтому, к удовольствию аятоллы Хомейни, НСИС быстро превратился в “театр одного актера”, состоящий фактически из одной только ОМИН. Которая начала новый этап борьбы с клерикальным режимом, уже открыто опираясь на помощь Саддама Хусейна, с позволения которого муджахиды в 1987 году сформировали в Ираке Народно-освободительную армию, которая на последних этапах ирано-иракской войны прославилась чередой крупных военных операций против иранской армии. Прямым следствием этих военных усилий стала, во-первых, резня в иранских тюрьмах лета-осени 1988 года, когда по распоряжению аятоллы Хомейни были казнены не менее 5 тысяч человек (Генассамблея ООН говорила вообще о 30 тысячах), в основном принадлежащих к организации муджахидов, хотя под руку палачам попадали и другие левые оппозиционеры. А во-вторых, прямое участие в войне на стороне врага обрушило влияние ОМИН в самом Иране и даже сегодня, спустя почти 40 лет после окончания ирано-иракской, главным козырем правительственной пропаганды является неотразимое обвинение в национальном предательстве. Справедливости ради надо сказать, что заключенное между ОМИН и Багдадом соглашение о сотрудничестве вообще не предусматривало ни аннексий, ни контрибуций; ничего такого, что могло бы быть интерпретировано как “предательство национального суверенитета”. ОМИН в обмен на помощь Саддама обязались лишь прекратить бессмысленную войну и строить отношения с Ираком на почве добрососедства. Кроме того, Саддам довольно легко, - из собственных тактических соображений, - шел на уступки лидерам ОМИН, то требовавшим улучшить обращение с пленными иранскими солдатами, то просившим хотя бы временно прекратить обстрелы иранских городов. Сами же “Муджахиды” в своей пропаганде всегда отрицали факт подчинения баасистскому генштабу, преувеличивая степень автономии, которую они имели, находясь в Ираке. Тем не менее, несмотря на то, что муджахиды вплоть до конца 90-х годов из своих иракских лагерей продолжали наносить удары по клерикальному режиму, - нередко вызывая неудовольствие баасистской верхушки, - а во время американского вторжения 2003 и вовсе заняли нейтральную позицию, отказавшись воевать за Саддама и заняв круговую оборону против всех, в самом Иране ОМИН навсегда потеряла былое влияние, хотя и не исчезла совсем (в отличие от марксистов), перейдя в 2010-х годах к тактике “повстанческих центров”. Резюмируя, можно сказать, что ирано-иракская война нанесла смертельный удар как по иракской компартии (хотя она еще раз блеснула во время кувейтской авантюры Саддама Хусейна), так и по гораздо более влиятельной иранской левой, от которой сегодня не осталось почти ничего, кроме разрозненных и ссорящихся друг с другом групп политических эмигрантов.
-
edited - внешняя война стала катализатором разложения лагеря самих клерикальных фундаменталистов, что привело к фактической ликвидации даже умеренной (реформаторской) оппозиции внутри хомейнизма, к разгону Хомейни парализованной внутренними спорами Партии Исламской Революции (единственной в стране) и удалению диссидентствующих аятолл-конкурентов, типа Хусейна Али Монтазери, сделав великого имама безальтернативным политическим лидером. В таких условиях единственными теоретическими соперниками Хомейни могли стать только сепахи (КСИР) и артеши (армия), достигшие благодаря войне колоссального экономического влияния. Однако именно эти возможные соперники начиная с 1986 года принялись упрашивать Хомейни прекратить безумную войну, которую КСИР и армия не могли больше вести в силу технических и экономических причин. И, как бы поддавшись на ропот снизу, Хомейни в 1988 году наконец милостиво соизволил “испить горькую чашу”, согласившись на прекращение огня, которое Саддам Хусейн неустанно предлагал прямо с 1980 года. К тому моменту Иран уже стоял на грани поражения: иранская армия на территории Ирака фактически рассыпалась, противовоздушная оборона трещала по швам и, вдобавок ко всему прочему иранцам нечем было ответить на угрозу иракских химических бомбардировок. Единственной надеждой для антиимпериалиста Хомейни являлись США и СССР, которые могли бы надавить на Саддама, запретив ему использовать химическое оружие, но к 1988 году ни тем ни другим эта опция была уже неинтересна (что показала печально знаменитая операция “Анфаль” против проиранских курдов), так что Хомейни очень вовремя проникся миролюбием, заявив, - как и полагается, - о победе Ирана. Кто мог сказать что-либо против этого решения, создав опасность для политической власти великого имама? Кто мог обвинить его в предательстве, в “договорничке” и “сдаче родины”? Абсолютно никто. Оппозиция была разбита, хомейнистский лагерь был разбит, а те, кто мог бы сыграть на популистском патриотизме, - армия и сепахи, - сами упрашивали великого имама завершить бессмысленное побоище. Таким образом, спровоцировав войну, понеся огромные людские и экономические потери, встав на краю военного поражения, аятолла Хомейни тем не менее еще больше укрепил свою личную власть и режим диктатуры богословов, умудрившись еще и снискать лавры победителя (т.к. Саддаму тоже не удалось достичь поставленных в начале войны целей). И кто после этого скажет, что великий имам Рухолла Хомейни не столь же гениален как и Ленин? 3⃣ Позиция иракских и иранских левых Столкнувшись с фактом начала Саддамом Хусейном агрессивной войны, иракские и иранские левые повели себя совершенно по разному, но получили в итоге один и тот же плачевный результат. Иракская Компартия, которая на протяжении 70-х, во многом в соответствии с геополитическими пожеланиями СССР, поддерживала Баас, к 1979 году была самим же Саддамом практически разгромлена. И поэтому неудивительно, что уже сидевшие в глубоком подполье иракские товарищи встретили войну предельно враждебно, подписав совместно с партией Туде (иранской компартией) заявление, в котором обвинили Саддама в поддержке монархической иранской оппозиции и развязывании безумной войны, идущей на пользу североамериканскому империализму и сионизму, призвав к немедленному прекращению огня. Само собой, никакого практического результата эта дежурная декларация не дала, поэтому, отступив в Иракский Курдистан (чему содействовало наличие в Политбюро лиц курдского происхождения во главе с генсеком Азизом Мухаммадом), коммунисты сколотили здесь маленькую партизанскую армию, которая и вступила в борьбу против иракских же сил, сражаясь бок о бок с Демократической Партией Курдистана. Правда в 1985 году внутри ИКП таки произошел раскол на “революционных оборонцев” (преимущественно арабов), призывавших прежде всего защитить нацию от “персидской опасности” (к тому моменту война уже шла на территории самого Ирака), и “ультралевых пораженцев” (преимущественно курдов), по-прежнему подчеркивающих необходимость военного свержения баасизма. И хотя по результатам внутренней борьбы фракция “оборонцев” потерпела поражение, лучше от этого не стало и даже наоборот. Потому что благодаря умелой пропаганде, переходу боевых действий на территорию Ирака и непримиримо-агрессивной позиции самого Тегерана, Саддаму удалось переломить первоначальный тренд на неприятие населением войны. К 1985 году ушедший в оборону Саддам сумел сплотить вокруг себя в патриотическом порыве “защиты арабской нации от вековой персидской экспансии” не только суннитов, но и бóльшую часть шиитов, сведя изначально массовое дезертирство до минимума. В этих условиях иракские коммунисты, поднявшие оружие против собственной родины, не могли не быть обвинены в “национальном предательстве”, а их “пораженческие” позиции не могли не вызвать осуждения в народной среде. В конечном итоге, к концу ирано-иракской войны ИКП сократила свое влияние почти исключительно до самого Иракского Курдистана, да и здесь в результате печально знаменитой антикурдской операции “Анфаль” в 1988 году структура партии была в основном уничтожена. Подробней про злоключения иракских коммунистов до и во время войны можно прочитать здесь. Что касается иранских левых, то тут ситуация была обратная. Несмотря на то, что к осени 1980 года уклон к клерикальной диктатуре стал очевиден, практически все местные левые объявили о готовности защищать родину и революцию от агрессивного “баасистского фашизма”. Патриотический подъём миновал лишь уже поссорившихся с Тегераном левых иранских курдов (хотя и они были готовы защищать Иран в случае получения самоуправления), да Организацию Федаев Иранского Народа (меньшинство), которая еще весной-летом 1979 года перешла в оппозицию режиму после вооруженных столкновений с клерикалами в Туркменской степи, где эти радикальные марксисты встали на защиту стихийно образовавшейся местной “советской власти”. Что до просоветской партии Туде (компартии), то её позиция буквально определялась Москвой, где иранским направлением ведал именитый марксистский востоковед Ростислав Ульяновский. Под давлением которого коммунисты не только должны были до последнего поддерживать “антиимпериалистическое правительство” аятоллы Хомейни, выискивая внутри него “прогрессивные тенденции”, но и принципиально отказаться даже от потенциальной возможности вооруженной конфронтации с ним. И хуже всего в этой ситуации было то, что под влияние Туде попала и куда более многочисленная и мощная Организация Федаев Иранского Народа (большинство), прославившаяся еще своей вооруженной борьбой с шахской диктатурой. И если для скромных иранских коммунистов отказ СССР от поставок оружия и военного обучения был еще относительно терпим, то для Федаев советская ориентация на разоружение, отказ от агитационной работы внутри армии и легализацию создавали отличные условия для будущего разгрома. С первых же дней войны Туде и ОФИН(б) приняли активнейшее участие в защите страны: кадры обеих партий не только сражались на фронте (82 погибших за 2 года), но и волонтерили в тылу, участвуя во всевозможных мероприятиях по поддержке войск. Мало того: нападкам и обвинениям в “ультралевизне”, “троцкизме” и “работе на сионизм и империализм” подвергались те левые (в основном “Муджахиды”), которые в тяжелую годину “Священной обороны” били в спину антиимпериалистическому правительству. Помогло ли это отвести удар аятоллы Хомейни? Вообще не помогло. Ибо, расправившись с оппозиционной левой, великий имам в 1983 году очень легко разгромил и лояльную левую, - Туде и ОФИН(б), - обвинив её в “работе на иностранное правительство” (т.е. на СССР). Этот разгром несколько скорректировал взгляд коммунистов на ирано-иракскую войну, ибо теперь “антиимпериалистическое правительство” превратилось в “клерикально-фашистскую диктатуру”, а “Священная оборона” после перехода боевых действий на территорию Ирака трансформировалась в “захватническую войну”. продолжение
-
edited Спустя месяц, в марте 1981 года, лично Саддам выдвинул проект перемирия, пригрозив, - в случае отказа, - поддержать иранскую оппозицию. Следующее предложение о перемирии во время священного месяца Рамадан было выдвинуто Багдадом в июле 1981. В пятый раз Багдад сделал “жест доброй воли” в июне 1982 года, когда на фоне отсутствия боевых успехов Саддам распорядился прекратить огонь в одностороннем порядке и вывести все иракские войска из Ирана в десятидневный срок. Сопроводив все это очередными предложениями о взаимном отказе от продолжения боевых действий. В октябре 1983 Саддам вновь пошел на репутационные уступки, согласившись с требованием Совбеза ООН немедленно прекратить огонь. Во всех этих случаях реакция аятоллы Хомейни была однозначной, яростной и непреклонной - полный отказ от переговоров с Багдадом до тех пор, пока у власти в Ираке находится баасистская партия во главе с “лживым лидером” Саддамом Хусейном и пока Ирану не будут выплачены репарации. А в 1982 году, после вывода иракских войск, по распоряжению великого имама армия возобновила боевые действия, переведя войну уже на территорию самого Ирака. Лишь в июле 1988 года, после исчерпания экономических и людских ресурсов, а так же на фоне угрозы развязывания Багдадом химической войны, - которой Тегеран ничего не мог противопоставить, - аятолла Хомейни наконец милостиво соизволил одобрить резолюцию 598 Совбеза о прекращении огня, согласившись “выпить горькую чашу” ради спасения Ирана и Исламской революции. Таким образом, личная непримиримая позиция великого имама уничтожала все возможности для прекращения войны, которая явно потеряла смысл для Саддама уже в первые же месяцы и из которой баасистское руководство пыталось выйти даже с репутационными потерями для себя вплоть до 1983 года. Почему же Хомейни проводил столь странную и нерациональную, на первый взгляд, линию? 2⃣ Позиция аятоллы Хомейни Спустя несколько недель после нападения Ирака, Хомейни прямо заявил, что “Война - это благо”. С чего бы это? Народная революция февраля 1979 года в общем и целом произошла под лозунгами завоевания свободы и демократических прав, попранных диктатурой шаха. Страну охватила всеобщая забастовка рабочих, выставивших лозунги о “власти советов” (шур), а в уличных боях, окончательно сломивших старый режим, огромную роль сыграли иранские левые - марксисты и религиозные социалисты из Организации Муджахидов Иранского Народа (ОМИН). Которые, благодаря разграблению арсеналов и активной работе в разваливающихся вооруженных силах, сумели сконцентрировать в руках большое количество оружия. Это дополнялось феноменальным ростом влияния самих левых, которые из маргинальных подпольных группировок внезапно превратились в многотысячные структуры. Один лишь факт того, что самым тиражируемым изданием тех лет являлась партийная газета ОМИН “Муджахид” говорит о многом. Однако вернувшийся в Иран из Франции аятолла Хомейни, неожиданно ставший неоспоримым духовным лидером массового движения, не желал идти по пути реализации светлых идей свободы и демократии: подняв знамя “Исламской революции”, - под которой понималось установление диктатуры богословов (велаят-э факих), - он создал весьма мрачную перспективу развития для иранского народа. Впервые это проявилось уже в марте 1979 года, когда было введено обязательное ношение хиджабов (против чего выступили не только марксисты и демократы, но и, - как ни странно, - религиозные социалисты из ОМИН, чьи женщины ходили с покрытыми головами), а уже весной и летом выступления туркмен, курдов и арабов Хузестана, потребовавших по случаю свержения шаха реализации своих национальных чаяний и самоуправления, были жестоко подавлены верными Хомейни религиозными ополченцами. Шаг за шагом укрепляя собственную власть, Хомейни начал безрассудно призывать шиитское население соседнего Ирака к борьбе с “безбожниками”-баасистами во имя той же самой абстрактной Исламской революции. Повторюсь, как бы негативно мы не относились к Саддаму Хусейну, но первый камень в сторону Багдада, приведший к безумной восьмилетней войне, бросил именно великий имам Рухолла Хомейни. С точки зрения обывательской логики стратегия Хомейни была настоящим безумием: он целенаправленно провоцировал внешнюю войну с прекрасно вооруженным противником, имея за спиной полуразвалившуюся армию старого режима и постреволюционный хаос (на эти факторы быстрой победы уповал и сам Саддам). Но с точки зрения логики политической, Хомейни превосходил в хитрости самого Ленина, которого принято хвалить за гениальность. Потому что внешняя война стала тем цементом, который превратил неустойчивый и раздираемый изнутри и снаружи режим Хомейни в неприступный монолит во главе с единоличным лидером. Понятно, что “после этого - не значит поэтому”, однако взятая сразу же после начала боевых действий линия поведения великого аятоллы говорит о том, что он как минимум просчитывал последствия своих действий. Что же дала война Хомейни? - иракское нападение привело к колоссальному подъёму оборонительного патриотизма и единению широких народных масс вокруг режима, отодвинув на задний план революционные и социальные требования. В отличие от Ирака, где в первые годы непопулярной войны фиксировалось массовое дезертирство (ситуация начала исправляться лишь после 1982 года, когда военные действия перешли на территорию самого Ирака), Иран очень долго и очень эффективно строил свою военную кампанию на добровольной мобилизации населения, готового ради защиты родины идти на огромные жертвы. Внешняя война объединила родину и правительство в единое целое, сделав Хомейни символом Ирана как такового, а грамотное окрашивание патриотизма в религиозные краски обеспечило идейную гегемонию режима велаят-э факих даже в среде тех, кто изначально весьма скептически воспринимал экзальтированные речи великого имама; - внешняя война поставила левую оппозицию, - единственную реальную оппозицию режиму велаят-э факих, - в затруднительное положение. Продолжение критики контрреволюционного курса великого имама во время войны неизбежно вело к обвинениям в “национальном предательстве”, дискредитации и дальнейшему подавлению. Именно это и случилось с многотысячной левоисламистской Организацией Муджахидов Иранского Народа, которая и по сей день носит клеймо “пятой колонны Саддама Хусейна”, поставленное пропагандой режима еще задолго до того, как первые делегаты ОМИН появились в Багдаде. Ровно такая же история произошла с Демократической Партией Иранского Курдистана, курдской Комалой и даже с Организацией Федаинов Иранского Народа (меньшинство), которая вообще не имела никаких контактов с Баас. Но и с более “хитроумными” просоветскими марксистами, взявшими курс на “критическую поддержку антиимпериалистического правительства” Хомейни, вышло то же самое: расправившись с главными внутренними врагами (ОМИН, левыми курдами и левыми белуджами), режим велаят-э факих сразу же обвинил партию Туде (Компартию) и Организацию Федаинов Иранского Народа (большинство) в “национальном предательстве” и “работе на иностранное правительство”, после чего они так же были уничтожены. Несмотря на то, что коммунисты и федаины отдали десятки жизней на фронтах ирано-иракской, сражаясь ради спасения родины. В дальнейшем отношение к внешней войне станет чуть ли не главной линией раскола оппозиции, поддерживая атмосферу взаимных обвинений в “национальном предательстве”, за счет чего быстро развалился Национальный Совет Иранского Сопротивления - единый координационный орган левой и демократической оппозиции, члены которого перессорились на почве дискуссий вокруг отношений к напавшему на Иран Саддаму; - внешняя война полностью нивелировала даже намеки на соблюдение каких-то “прав человека”, превратив Иран в одно большое полицейское государство, на протяжении всех 8 лет практикующее незаконные задержания и массовые казни “предателей”, вершиной чего стала “зачистка” тюрем от тысяч политических заключенных в середине 1988 года по личному распоряжению аятоллы Хомейни; продолжение
-
edited Приближается годовщина начала ирано-иракской войны 1980-88 гг., которая слегка напоминает текущий российско-украинский конфликт, особенно в последнее время. Дипломатический тупик, война городов, бесконечные самоубийственные атаки с обеих сторон, не нарушающие стабильности фронта, безуспешные попытки внешних сил посадить враждующих за стол переговоров, удары по торговым артериям с целью подрыва экономики… В этой связи, чисто для рефлексии можно дать чуть света на взгляды и дела воюющих вождей (ибо решения принимали именно они), - Саддама Хусейна и аятоллы Хомейни, - рассмотрев дополнительно и позиции иракских и иранских левых, которые в общем (особенно в иранском случае) играли в контексте войны довольно существенную роль и которых война фактически уничтожила. Не то чтоб это было очень интересно, но так, для общего понимания. Может кто найдет и некоторые пересечения с современностью, как знать. Итак. 1⃣ Позиция Саддама Хусейна Как бы плохо мы не относились к Саддаму, но изначально он был достаточно позитивно настроен по отношению к иранской народной революции 78-79 гг. и ни о какой агрессии против соседней страны даже не помышлял. Геополитически Иран и Ирак конечно были соперниками в регионе и Саддам, - в том числе и по идейным мотивам (все-таки он был правым социалистом-баасистом) достаточно негативно относился к шахскому режиму, чьё вызывающее великодержавие вдохновляло даже восточноевропейских коммунистов. Которые, кстати, несмотря на монархические порядки и более чем активное сотрудничество с Соединенными Штатами, отнюдь не питали лютой ненависти к шахской тирании, квалифицируя иранский режим как “государство национальной демократии”. Этот изобретенный идеологическим аппаратом товарища Суслова статус позволил Кремлю и ориентированным на него восточноевропейским сателлитам отойти от конфронтационной линии в отношении Ирана, инициированной в сталинские годы, повернувшись к экономическому взаимодействию. Что отражалось, кстати, и на позициях просоветской иранской компартии (партии Туде), которая в 70-е совсем не отличалась антимонархическим настроем, из-за чего позиции коммунистов в иранском обществе неуклонно снижались. Возвращаясь к теме, нужно отметить, что учитывая явное экономическое, военное и демографическое превосходство Ирана, Багдад не предпринимал агрессивных шагов против него. Даже несмотря на то, что в 1974-75 гг. шах открыто поддерживал партизанившую против баасистов Демократическую Партию Курдистана. А уж после заключения в 1975 году Алжирских соглашений, отрегулировавших территориальные споры (прежде всего, касающиеся демаркации границы по реке Шатт-эль-Араб), отношения между Ираком и Ираном и вовсе нормализовались. Дошло до того, что в 1978 по требованию шаха багдадская верхушка выслала во Францию жившего в Ираке с середины 60-х оппозиционно настроенного аятоллу Рухоллу Хомейни. Ну а после свержения монархии, будучи еще вице-президентом, Саддам не только приветствовал народную революцию, но и публично заявлял о готовности к взаимовыгодному сотрудничеству с новыми властями на основе невмешательства во внутренние дела друг друга. В тот момент ни Саддам, ни его советники не понимали, какую роль в новом иранском режиме будет играть давно знакомый им аятолла Хомейни. В Багдаде считали его чудаковатым консервативным стариком и эдаким “свадебным генералом”, и лишь летом 1979 года появились первые признаки того, что между временным революционным правительством Базаргана и духовенством во главе с Хомейни существует все более углубляющийся раскол. Причем правительство было явно не способно контролировать клерикалов. И по мере того, как религиозные круги теснили революционных политиков, отношения Тегерана и Багдада ухудшались. Прежде всего потому, что сам Хомейни громогласно начал призывать шиитов-единоверцев Ирака (коих насчитывалось до 65% от всего населения) к неподчинению правящей “атеистической” партии Баас. Совершенно ничем не спровоцированные агрессивные выпады Хомейни быстро привели к формированию иракскими шиитами коалиции “Исламского движения освобождения”, уже открыто призывающего к свержению баасистов. Параллельно с иранской стороны как и во времена шаха начала поступать помощь мятежным иракским курдам, что было удивительно, учитывая то, с какой жестокостью хомейнисты подавили восстание в “своей” части Курдистана весной-летом 1979 года. Но даже в этих условиях правящая верхушка Баас считала войну с Ираном недопустимой и на летних совещаниях 1979 года неоднократно высказывались надежды на скорый стихийный распад постреволюционного Ирана, в результате чего проблемы разрешатся сами собой. Тем не менее, в начале июня 1979 Багдад послал сигнал Тегерану, совершив авианалет на базы курдских повстанцев на иранской территории. Сигнал был считан совершенно противоположным образом: Тегеран усилил поддержку шиитских повстанцев в Ираке, а в сентябре на саммите Движения неприсоединения в Гаване иранский министр иностранных дел вызывающе заявил Саддаму, что революционное правительство “не имеет полномочий” для ратификации подписанных с шахом Алжирских соглашений. Именно после этого в публичной риторике багдадских руководителей впервые появляется тема пересмотра границы на реке Шатт-эль-Араб, т.е. фактически пересмотра тех самых Алжирских соглашений. Это нужно подчеркнуть особо: не “геополитический оппортунизм” с его сферами влияния лежал в основе разворота Багдада к военной эскалации, а страх перед экспортом хомейнистской “Исламской революции” прежде всего. Вопрос о пограничной реке, надежды на укрепление влияния в населенной арабами иранской нефтеносной провинции Хузестан (где при иракской поддержке в 1980 начали действовать местные “национал-демократы”), стремление повлиять на цены нефтяного рынка - все это были факторы, лишь дополняющие созревшее на фоне идейной конфронтации с Тегераном решение о переходе к военной парадигме. В ноябре 1979 иранский президент Базарган, открыто противостоявший усилению клерикальных радикалов-хомейнистов, подал в отставку, после чего антибаасистская риторика Тегерана усилилась невероятно, вплоть до того, что уже официальные чиновники открыто призывали к свержению “баасистского фашизма”, якобы являющегося марионеткой “империализма” и “сионизма”. Соответственно, повстанческие действия иракских шиитов так же активизировались, в результате чего в марте 1980 Багдад выслал иранского посла по обвинению в поддержке “террористических групп”, а затем принял жесткий закон, карающий смертной казнью бывших и нынешних членов шиитских подрывных группировок. В ответ из Тегерана понеслись угрозы и открытые призывы к восстанию с обещаниями оказать в этом случае “помощь” борцам с “сионистско-империалистической диктатурой тикритских безбожников”. Встречным ходом Саддам приступил к высылкам из страны десятков тысяч шиитов, а так же казнил духовного вождя иракских шиитов Мухаммеда Бакира ас-Садра. Это стало последним шагом в военной прелюдии, ибо, с одной стороны, МИД Ирана отозвался на казнь очередным призывом к свержению Саддама, уже откровенно поклявшись оказать военную поддержку восстанию, а с другой - взволнованный Саддам в апреле 1980 года поручает военному командованию разработать план вторжения в Иран с целью ликвидации уж слишком токсичного и опасного режима аятоллы Хомейни. Именно с этого момента начинаются взаимные пограничные стычки, а Багдад инициирует довольно неудачную кампанию поддержки про-монархической оппозиции, которая попыталась совершить переворот в июле 1980 года. Лишь после этого провала война с Ираном, грозившим уничтожить баасистскую власть, стала для Багдада неизбежной. Но, - что самое удивительное в этой истории, - даже начав войну в сентябре 1980, Саддам не отказался от мысли достичь хоть каких-то соглашений с проклинающими его иранскими клерикалами. Что выражалось в неоднократных предложениях о прекращении огня в обмен на невмешательство Ирана в иракские дела. Первое такое предложение было сделано уже 1 октября 1980 года, - т.е. через неделю после нападения, когда стало понятно, что молниеносный блицкриг не удался. Второй раз Ирак публично предложил прекратить войну в феврале 1981 на конференции Движения неприсоединения. продолжение
-
edited А для иллюстрации безумия первых лет большевистской власти очень подходит пример Нахичевани. Нахичевань, выделенная в 1924 году в качестве автономной республики в составе АзССР, потенциально должна была стать “революционным клинком”, направленным в самое сердце Востока, демонстрируя народам Турции и Персии преимущества социализма. Однако смелые планы строительства “витрины социализма” для турок и персов рухнули не только из-за тяжелейшей экономической ситуации и почти полного разорения края вследствии гражданской войны и армяно-мусульманской резни, но и из-за полного отсутствия здесь хоть каких-нибудь коммунистов. Проблему осуществления коммунистической власти бакинская верхушка АзКП во главе с Сергеем Кировым решила очень просто: создав в 1920 году партийную организацию Нахичевани на пустом месте, при этом полностью устранившись от всякого контроля над нею. Лишь в 1925, спустя 4 года после советизации региона, из Баку руководить новой автономной республикой был прислан Гамид Султанов. Однако, будучи чужим для местной клановой структуры, никакими реальными полномочиями он не обладал. Между тем, реальная власть в Нахичевани находилась в руках людей, которые, в силу своей неграмотности (80% партийцев не умели ни читать, ни писать) и племенной ментальности, понятия не имели ни о коммунизме, ни о задачах государства, которому они служили. Поэтому вся деятельность местных партийных и государственных органов сводилась к построению традиционного “ханства” под красным флагом, разделенного между несколькими семейными кланами. Вся верхушка партии, правительства и правоохранительных органов была наводнена родственниками и друзьями, а на любые протесты со стороны продолжавших жить в кромешной нищете крестьян “феодалы-коммунисты” отвечали плетьми, угрозами расстрелов и обвинениями в “контрреволюции”. Впрочем, “контрреволюционный” дискурс использовался и в межклановой борьбе, когда представители враждующих семей, именуя друг друга “предателями советской власти”, превращали конференции и собрания в драки, иногда даже с применением оружия. В общем и неудивительно, что в итоге пост наркома внутренних дел занял бывший мусаватист Кафар Бабаев, - активно участвовавший в антибольшевистском восстании в Гяндже в 1920 году, - Наркомат просвещения взял в свои руки реакционный мулла Вахаб Гасан-заде, подчинивший народную школу исламскому духу, органы юстиции направлял бывший царский полицейский Аликпер Курбанов, а существующие только на бумаге профсоюзы возглавил родственник феодала Курбалай Али-хана Нахичеванского товарищ Махмудов. Естественно, под руководством таких пламенных коммунистов, никакие планы, никакие директивы Баку не исполнялись, а вся сила партийно-государственного аппарата была брошена на межклановую борьбу, стяжательство и захват самых плодородных земель под видом “распределения”. Центр не контролировал вообще ничего, а отдельные эмиссары из Баку приходили в ужас от хаоса и беззакония, воцарившегося в республике. Но кроме докладов, констатировавших что “быть коммунистом в Нахичеванском крае - это значит пользоваться всевозможными привилегиями и прерогативами, лучшими землями и садами”, сделать эти контроллеры ничего не могли. И даже лучше получилось: бакинские товарищи во главе с первым секретарем АзКП Кировым тотально скрывали от Москвы информацию о состоянии дел в Нахичевани вплоть до тех пор, пока в марте 1925 года проехавшийся по Закавказью с инспекционной поездкой глава СССР Рыков не изъявил желания посетить Нахичевань. И естественно, изумился от того, что увидел даже поверхностным взглядом. По результатам осмотра и ознакомления с жалобами крестьян на произвол партийно-государственного чиновничества, Рыков составил записку на имя Сталина, в которой не только требовал направить в Нахичеванскую АССР специальную комиссию, но и рекомендовал устроить показательный процесс над верхушкой местного аппарата, сопроводив это “радикальной чисткой”. Естественно, после нагоняя из Москвы, возмущенной тем, что Баку допустил “захват” стратегически важной пограничной республики “контрреволюционными элементами”, товарищ Киров сформировал комиссию во главе с будущим “хозяином” Азербайджана Мир-Джафаром Багировым (тоже бывшим мусаватистом) и Алигейдаром Караевым (бывшим меньшевиком и создателем азербайджанской Красной Армии, которого в 1938 Багиров расстрелял как “врага народа”). Комиссия установила, что “90% партийной организации края” состоит из банальных преступников (контрабандистов, взломщиков, опиумных наркоманов, бывших полицейских, ханов, беков, агаларов) и их родственников, установивших “псевдосоветскую власть”, терроризирующую простых людей. Само собой, после инспекции от аппарата в Нахичевани ничего не осталось - более 150 человек было арестовано, несколько десятков расстреляно, а Компартия Нахичевани полностью распущена. Осенью 1925 года КП Нахичевани была воссоздана, но на этот раз все руководящие посты заняли эмиссары из Баку, никак не связанные с местной клановой структурой. Казалось, большевикам удалось переломить ситуацию и теперь наконец дело превращения Нахичеванской АССР в образцовую республику пойдет в гору. Однако, побывавший в конце 1928 года в Нахичевани Караев на специальном заседании Президиума ЦК АзКП вынужден был признать, что с 1925 года в республике ничего не изменилось. И несмотря на безостановочные чистки, сложившиеся веками кланово-семейные структуры, захватывающие партию, государственные органы и сельские советы, восстанавливались вновь и вновь. Благодаря чему выделявшиеся Центром деньги на создание инфраструктуры либо расходовались нецелевым образом, либо просто разворовывались (“на решение водной проблемы было отпущено 600 000 рублей и до сих пор ничего не сделано”). В итоге, вместо превращения в образцовую республику, Нахичевань продолжала ускоренно деградировать, люди из неё просто бежали кто куда, спасаясь от голода и разрухи. В 1930 году неполадки в партийном управлении обернулись тем, что советская власть фактически упала и республика перешла под контроль крестьянских банд, восставших против сплошной коллективизации и культурной революции (имелись случаи столкновения тысячной крестьянской армии даже с пограничными войсками ГПУ), и любопытно то, что в этом антисоветском восстании приняли участие почти все члены местной партийной организации. После трудного восстановления советской власти (окончательно укрепившейся лишь в 1932 году после закрытия Персией своей границы), периодические чистки нахичеванского аппарата продолжались, но уже без былого огонька. Естественно, в период правления Багирова, - завоевавшего симпатии Москвы своими обещаниями покончить с кумовством и национализмом, - каток “большого террора” 1937-38 прошелся и по Нахичевани, но кардинальным образом ситуация с кумовством и национализмом ни в автономии, ни в целом в АзССР не поменялась (а в послевоенное время национализм и вовсе обрел небывалую мощь).
-
edited 👆Добавлю отсебятины Безотносительно личных характеристик историка Дюкова, который пытается увековечить своё имя в веках сенсационным разоблачением подкупленного за 100 австрийских крон Ильича Ленина, в одном он прав: никакого “железного сталинского порядка”, который ныне придумывают лево-правые популисты, не было и не могло быть, учитывая низкое качество того человеческого материала, из которого комплектовалась партийная и государственная бюрократия. Историк Дюков приводит несколько примеров, относящихся к эпохе форсированной индустриализации, однако и после массового террора 1937-38 гг. ситуация оставалась далека от идеала, о чем могут свидетельствовать факты практически безнаказанных хищений даже во время Великой Отечественной Войны. И даже источник этой вороватости бюрократов историк Дюков вскрывает верно, ибо, - отбрасывая общий низкий уровень культуры советского общества и повсеместную нищету, - попытки законодательно ограничить через партмаксимум официальные доходы людей, от подписи которых в “бюрократическом царстве большевизма” зависело буквально все, не могли дать иного результата, кроме стремления к “компенсации потерь” через незаконные методы обогащения и стяжательства. Началось это почти сразу же после установления однопартийной диктатуры, - спровоцировав мгновенную реакцию в виде стихийного формирования “рабочей оппозиции”, возмущенной привилегиями и хищениями нового слоя коммунистических бюрократов, - и цвело буйным цветом далее несмотря на все усилия ГПУ. Это уже не говоря о том, что партмаксимум и ограничения заработных плат одновременно служили фильтром, отсекающим от партийно-государственного аппарата более-менее толковых людей, не готовых разменивать свои навыки и силы на копеечное жалование. Особенно сильно это отражалось на функционировании Рабоче-крестьянской милиции, которая в 20-е годы стала пристанищем для инвалидов, лодырей, уголовников и тому подобных ненадежных людей, которых не брали уже совсем никуда, вынуждая их идти в РКМ, финансирование и снабжение которой шло по остаточному принципу. Как итог: феноменальный разгул криминала, - чему так же способствовал архи-либеральный Уголовный кодекс РСФСР 1922 года, - и укрепление смычки между урками и теми, кто должен был бы с ними бороться (о работе правоохранительной системы подробнее можно прочитать в книжке Дэвида Ширера “Репрессии и общественный порядок в Советском Союзе. 1924-53”). Ну а чтобы закрепить все вышесказанное, я бы резюмировал, что перед нами очередной пример противоречия между симпатичным и очень вдохновляющим “теоретическим” коммунизмом и коммунизмом “реальным”. Который получался из применения прекрасной теории на практике реально существующего советского общества, далекого от идеала, выведенного в агитационных коммунистических книжках. В теории законодательное ограничение доходов аппаратчиков и госслужащих, навеянное краткой и весьма идеализированной практикой Парижской коммуны, должно было содействовать оздоровлению бюрократии, а на деле оно послужило её деградации и загниванию. В итоге, в 1932-33 гг. произошел возврат к дифференцированной оплате ответственных работников и фактическому признанию за ними привилегированного положения. В теории либерализация Уголовного Кодекса должна была демонстрировать отход нового пролетарского государства от репрессивной политики прошлого и содействовать гуманизации общества, а на деле либерализация привела к росту криминала. В итоге, под натиском вала преступности государство вынуждено было последовательно ужесточать УК, а в 1937 году именно против умножающихся в геометрической прогрессии “социально-вредных элементов” (профессиональных воров, рецидивистов, контрабандистов и т.д.) были направлены первые волны “большого террора”. В теории население само должно было децентрализовано финансировать Рабоче-крестьянскую Милицию, исходя из местной специфики, создавая условия для “усыпления государства” (удешевления и упрощения госаппарата). Немалую роль в этом решении играли и настроения делегатов Всероссийского съезда Советов 1921 года, выступавших против централизованной милиции и желавших сохранить местные вооруженные формирования в противовес Москве. На практике же перевод в 1922-23 гг. снабжения милиции и уголовного розыска с государственного бюджета на бюджеты местных советов привел к мгновенному разложению системы обеспечения общественного порядка из-за хронического недофинансирования (у милиционеров часто не было ни транспорта, ни специальных помещений для работы, иногда не было даже оружия). Закономерно среди работников РКМ буйным цветом расцвела феноменальная текучка кадров, коррупция, незаконные конфискации и поборы, крышевание бизнесменов, прямое сотрудничество с уголовными бандами и даже наемные убийства (на Кавказе). В итоге, после попытки реформирования правоохранительной системы будущим “врагом народа” В.Н.Толмачевым в 1928-30 гг. (пытавшимся сберечь разрушающиеся остатки былого идеализма, перенеся контроль за милицией в руки профсоюзов), в 1932 году РКМ была передана в ведение ОГПУ, а в 1934 вошла в состав нового НКВД - уже с централизацией, государственным финансированием и четко поставленной профессиональной работой, абсолютно идентичной работе полиции в капиталистических странах.
-
repost Почему партноменклатура опускалась до воровства еды у рабочих? Потому что так была устроена система. Согласно идиотским идеям Ильича, руководящие работники должны были получать не больше квалифицированного рабочего (см. партмаксимум). Мысль о том, что посаженный на рабочий паек руководящий работник легко коррумпируется теми, кто может ему предоставить материальные блага, в гениальную голову не приходила. Соответственно, все то время, пока существовал партмаксимум (его отменили только в 1932 г.), в руководстве "на земле" активно занималось монетизацией административного ресурса по схеме "поборы в обмен на подпись". Когда же началась коллективизация и индустриализация, емкость поборов резко выросла и то, что во время НЭПа было частным воровством и коррупцией, стало на местах вертикально выстроенной системой, в которую так или иначе кооптировалось все руководство (тов. Окуджава с поборов от предриятий получает кожаное пальто и денежные подарки и не возбухает в связи с тем, что мясом рабочих кормится руководство, а вместо рабочего жилья строится загородный пансионат для власть имущих; руководитель местного УНКВД получает за невозбухание машину и т.д., список подарков к Рождеству годовщине Великой Октябрьской Социалистической Революции у местного дона Корлеоне главы райкома обширный). В 1932 г. спохватились, партмаксимум отменили, а сложившейся системе уже все равно: ну будет руководящий работник получать больше рабочего в 5 раз, ради этого что, всю сложившуюся систему взаимодействия на местах ломать? В 1937-1938 гг. после физического выбивания изрядной доли руководящих кадров, ситуация стала менее катастрофичной и в стране уже стало местами появляться действующее госуправление. Однако поскольку идеология системы (формальное равенство зарплат в стране) не изменялась, а с приходом Хрущева зарплату чиновникам стали опять ограничивать, руководящие работники оставались легко коррумпируемым, а поборы с предприятий и колхозов - нормой.
-
repost В комментах спрашивали, куда девались деньги, стандартно похищавшиеся до 1937-1938 гг. руководящими партийными работниками. В очередной раз рекомендую вам вышедшую в 2019 г. в Екатеринбурге монографию А.В. Сушкова (Институт истории и археологии УрО РАН) "Империя товарища Кабакова". Там очень наглядная картина масштабной коррупции уральской партноменклатуры первой половины 1930-х годов. Расхищение бюджетных средств, поборы с местных предприятий (в том числе союзного подчинения). И ладно бы только это Крали еду у рабочих: ➡️ В апреле 1934 г. отдел рабочего снабжения металлургического завода в г. Надеждине получает для снабжения рабочих менее 10000 кг. мяса. Из них 1250 кг. передаются в местный хозупр для номенклатуры; на заводе же мясом снабжают только рабочих горячих цехов, да и тех с перебоями. ➡️ Руководство Уралвагонстроя постоянно устраивал банкеты для начальства; по одной только столовой Уралвагонзавода на это в 1935-1936 гг. ушло 184 тысячи рублей - за счет обедов стахановцам. Воровали продукцию колхозов: ➡️ Райисполком Еловского района в 1932-1934 гг. постоянно незаконно забирало в колхозе "Вперед к социализму" различные продукты; только по зерновым и муке обьем изьятого исчислялся тоннами. Сев был не выполнен в полном обьеме в результате нехватки семенного материала, а колхозники было выдано в два раза меньше зерновых продуктов, чем незаконно ушло в райком. Воровали из бюджетов предприятий: ➡️ Трест "Востокосталь" в 1934 г. израсходовал на выплаты (то есть взятки) партийным и советским работникам более 260 тысяч рублей. Взятки получали даже сотрудники НКВД, один получил от треста 1000 рублей, второй - легковой автомобиль Крали зарплаты у рабочих: ➡️ По Уралвагонстрою 400 тысяч рублей предназначенных для рабочих, ушли на "административно-хозяйственные нужды", рабочие по нескольку месяцев сидели без зарплаты. Ну и о люксовом потреблении за счет украденного: ➡️ На Уралмашзаводе начальник управления капитального строительства преподнес новому директору мебель стоимостью 247 тысяч рублей (!!!). (Напоминаю, что в 1936 г. официальная средняя зарплата по стране была 208 рублей, таким образом, подарочный комплект мебели стоил всего-навсего 1187 средних зарплат)
-
edited По совету проверенных камрадов третьего дня ознакомился (с) со свеженькой июньской статьей лауреата Нобелевской премии по экономике Дарона Аджемоглу (того самого, что написал книжку “Почему одни страны богатые, а другие бедные”) под названием “Автоматизация и репрессии”, посвященную, - как это ни покажется странным, - теме защиты капиталистов от стихийно нарастающего народного гнева. Во-первых, читать это для такого тупореза как я невозможно: статья переполнена формулами и расчетами, чисто математической доказательной базой с соответствующей терминологией. Во-вторых, это конечно “опасное марксистское говно” (с), потому что Аджемоглу не стесняясь пишет, что главными врагами “демократии”, коллективно толкающими государство на путь репрессий, являются капиталисты, желающие максимизировать свою прибыль. В то время как подлинными защитниками “демократии” выступают трудящиеся сектора, т.к. именно при “демократии” они получают возможность влиять на перераспределении национального дохода в свою пользу. Создавая, таким образом, барьеры для дальнейшей дорогостоящей автоматизации производства, что очень не нравится крупному бизнесу. “Демократия” неэффективна для современного производства, так то. Аджемоглу пишет, что и для предпринимателей и для государства успокоение трудящихся (борьба с угрозой революции) с помощью перераспределения общественных благ оказывается накладней, чем поддержание репрессивного режима. Соответственно, и уровень автоматизации в условиях перераспределения неизбежно падает из-за всевозможных издержек, тормозящих накопление капитала. Но на этапе, когда угроза восстания невелика, метод перераспределения дохода в пользу рабочей силы является более эффективным средством сдерживания и государство склонно выбирать именно этот путь, тормозя автоматизацию. Однако репрессии становятся предпочтительными в условиях, когда угроза революции возрастает и капиталистическое государство в такой момент снимает с себя бремя перераспределения, освобождая ход форсированной автоматизации/реиндустриализации. Первая часть этого утверждения не является каким-то открытием, а вот вторая часть безусловно попахивает новаторством. Ибо нобелевский лауреат считает репрессивный режим благотворным для автоматизации и даже выводит специальную математическую формулу, гласящую что “затраты на репрессии уменьшают негативный эффект для производства, возникающий при повышении автоматизации сверх рыночного уровня”. Этим, мол, объясняет тот факт, что уровень автоматизации в репрессивных государствах оказывается даже выше той планки, которая обеспечивает максимальную доходность капитала при отсутствии затрат на репрессии (т.е. при минимальных налогах на содержание репрессивного аппарата). Т.е., как я понял, репрессивный аппарат выступает стихийным регулятором производства, нивелируя с помощью своеобразной налоговой ставки для капиталистов (доли, которую они отдают государству чтобы подавлять неразумный народец) социальные риски, порождаемые самой этой автоматизацией. Параллельно с предпринимателей снимается бремя “социальной ответственности”, что открывает широкие просторы для еще бóльших технологических прорывов за счет роста накопления. Нобелевский лауреат таким образом смело набрасывает в общих чертах образ эффективного технофашизма, где повсеместное внедрение самых передовых технологий сочетаются с самой широкой системой подавления масс. Стало быть, кто хочет больших технологических побед и автоматизированного удобства - пусть будет готов пожертвовать ради этого частью гражданских прав, а может быть свободой и даже жизнью. Вот такая формула, работающая, вероятно, не только в капиталистических государствах, если вспомнить какими жертвами сопровождались индустриальные рывки в СССР или Китае. В конце лауреат обрисовывает новый этап развития капитализма, связанный, вероятно, с внедрением искусственного интеллекта. По его мнению, по мере автоматизации все бóльшего числа задач, государство неизбежно переходит к репрессиям, ибо принцип “репрессии подстегивают автоматизацию” работает и в другую сторону. Т.к. растущее благодаря автоматизации неравенство порождает социальное брожение, требующее все бóльших мер по распределению для смягчения разрушительных последствий. И на каком-то этапе уровень издержек на перераспределение превосходит уровень издержек на содержание репрессивного аппарата, после чего капиталистическое государство (под давлением коллективного капиталиста) закономерно избирает более “экономный” путь подавления народа. Ну а в заключении хотелось бы привести размещенную в статье цитату Мо Гавдата, - директора по коммерческим вопросам Google X, - иллюстрирующую отношение технологических гигантов, этих локомотивов автоматизации и титанов хайтека, к проблеме контроля над населением, немножко смущенным от результатов технологического перехода: “...Вы увидите мир, в котором, к сожалению, будет много слежки, много контроля, много принудительного подчинения”. Это внушает оптимизм. А помните, как еще в пандемийные времена всевозможные мракобесы истерили по поводу того, что командиры мира, навязывая населению qr-коды, “зеленые паспорта” и ограничения на передвижение под видом борьбы за безопасность, задумали построить “цифровой концлагерь” для быдла? Все мы тогда смеялись над этими простаками, все мы верили в живительную силу прогресса, но скоро, судя по выводам господина нобелевского лауреата, некоторым будет совсем не до смеха.
-
Таким образом, Варгас стал для простых бразильцев настоящим героем, отдавшим жизнь в борьбе за родину против империалистического давления, а “жетулизм-трабальизм” (левый национализм), - как и аргентинский перонизм, - превратился в прямого конкурента коммунизму, с которым БКП вынуждена была считаться на протяжении следующего десятилетия.
- Older posts