Сóрок сорóк

Вообще, феномен “левой буржуазии” любопытен (я, для порядку, укажу, что это не я выдумал такое, это товарищ Димитров на заседании Секретариата Исполкома Коминтерна 18 сентября 1936 года касаясь Испанской Республики использовал словосочетание “левая буржуазия”). Еще в период становления русского революционного движения куча потомственных графьёв, князей и баронов спускали свои собственные деньги на то, чтобы продвигать, как тогда говорили, социал-революционные идеи в массы рабочих и крестьян. Пионером такого подхода стал один из первых русских социалистов Михаил Петрашевский; тот самый, в кружке которого состоял молодой Достоевский, которого осудили на смертную казнь (замененную в последний момент 4 годами каторги) за публичное чтение крамольного письма Белинского. В 1847 году фурьерист Петрашевский на собственные средства соорудил в родовом имении избу-фаланстер для семи крестьянских семей, закупил весь необходимый инвентарь и долго-долго разъяснял селянам преимущества переезда в эту просторную коммуну из их ветхих лачуг и землянок. Крестьяне конечно соглашались (барину-то виднее что хорошо, а что плохо), кивали головами, но в итоге просто сожгли к чертям непонятный им терем-фаланстер, вернувшись к знакомому скотскому быту, овеянному традициями дедов. Петрашевский был практически разорен, но, слава богу, через год его арестовали, как и Достоевского приговорили к расстрелу, а после инсценировки казни назначили бессрочную каторгу в Сибирь. Далее количество выходцев из высших классов тогдашней Российской империи в революционном движении нарастало. Собственно, за редким исключением, в 60-70-е годы XIX века оно почти сплошь и состояло из всяких потомственных дворян, типа Бакунина, Лаврова или Кропоткина, которые первыми (в силу образованности) врубились, что архаичную и отсталую страну нужно радикально менять. И тут тоже были свои уникальные персонажи, ввалившие в революционный движ личные состояния. Так, например, в героическую эпоху революционного народничества, одним из наиболее ярких примеров участия в борьбе с самодержавием представителей высшей “золотой молодёжи” являлся Порфирий Войнаральский, сын богатой помещицы из Пензенской губернии. Всё его личное состояние, доходившее до 40 тысяч рублей, было пущено на дело революции (затем, правда, частью эти деньги были по русской традиции разворованы распорядителями, назначенными после его ареста). К примеру, в мастерской для обучения будущих ходоков в народ, которую Войнаральский на собственные средства организовал в Москве, на стене всегда висела сумка с деньгами, и всякий из постоянных посетителей этого нелегального центра мог свободно запустить руку в эту сумку и взять столько денег, сколько было нужно лично для его пропагандистской деятельности. Точно таким же образом функционировала сеть поддержки народников в провинции, — всевозможные лавочки, постоялые дворы и притоны, — выстроенная Войнаральским на личные средства для поддержки пропагандистов, где каждый из молодых идеалистов, двинувшийся “мутить мужика”, мог получить пристанище, еду, необходимую литературу, а в случае преследования – и надёжное укрытие. Ещё один подобный образчик – сын богатейшего украинского помещика Дмитрий Лизогуб, чьё личное состояние трансформировалось в главную кассу “Земли и Воли” (т.н. “фонд Лизогуба”). Причём, этот подвижник рассчитывал отдать организации вообще всё, что он имел, однако этому помешал полицейский надзор, и землевольцы сумели получить лишь около 50 тысяч рублей. Собственно, это спонсорство дорого обошлось Лизогубу – в 1879 году он был обвинён в финансировании террористической деятельности и повешен в Одессе. Войнаральский и Лизогуб – лишь наиболее яркие примеры полной финансовой отдачи делу революции богатых элитариев. Были и другие “золотые” мальчики и девочки, не стеснявшиеся даже, ради получения приданного, тотчас же вносимого в кассу революционных групп, вступать в фиктивные браки, как это произошло с участницами кружка Каблица сёстрами Щукиными. После наступления нового этапа революции, - который в советской историографии именовали “пролетарским”, - количество таких романтически настроенных деятелей слегка снизилось. Это не значит, что буржуазно-купеческие элиты отказались от финансирования социально-демократической революции; они просто перестали принимать личное участие в революционной деятельности (хотя были и исключения, типа сынка миллионера-старообрядца Ивана Рукавишникова, ураганившего в партии эсеров). В советское время на этом не принято было особенно акцентировать внимание, но в становлении революционного движения огромную роль сыграли староверы, державшие в своих руках до 60% всей торговли и промышленности страны. Зачем оно им было надо? Во-первых, потому, что старообрядчество таки было преследуемой общественной стратой, лишенной в РИ политических прав. А во-вторых, промышленно-купеческие слои были чрезвычайно недовольны ставкой царизма на привлечение во имя модернизации иностранного капитала, грозящего потеснить отечественных предпринимателей. Пример миллионера-старообрядца Саввы Морозова, на чьи деньги собственно и шло издание ленинской “Искры” (как и большевистских газет “Новая жизнь” и “Борьба”, а так же работа военно-технической организации РСДРП Красина), в общем известен. Менее известно то, что в 1879 году с помощью того же клана Морозовых в Москве были организованы Пречистенские рабочие курсы, где трудящимся (число коих в 1908 году достигло полутора тысяч) наряду с химией и физикой историю социал-демократии и марксистскую политэкономию преподавали большевистские кадры во главе со Степановым-Скворцовым. В 1908 на деньги Маргариты Морозовой для курсов было построено трехэтажное здание, которое стало одним из постоянных мест нелегальных встреч большевистских агитаторов с рабочими. Которые в организованном при училище хоре умудрялись даже разучивать и исполнять запрещенные революционные песни. Ну и совсем мало известен проект миллионера Рябушинского (человека изначально леволиберальных взглядов), который на закрытом собрании старообрядческого бизнеса в Нижнем Новгороде в августе 1905 предложил (и профинансировал) создание большой (более 100 человек) группы агитаторов, которая, разъехавшись по всей России, мутила народ призывами к экспроприации помещичьих земель. Ну и конечно нельзя не упомянуть о владельце мебельной фабрики на Красной Пресне старообрядце Николае Шмите, который превратил своё предприятие в крупный очаг революционной борьбы и лично участвовал в баррикадных боях бок о бок с рабочими. За свой дерзкий выпад в сторону власти Шмит дорого поплатился – сама мебельная фабрика была уничтожена царской артиллерией, а её владелец попал за решётку, где и скончался в 1907 году при невыясненных обстоятельствах (по некоторым сведениям – убит при попытке к бегству). Причём успев завещать всё своё оставшееся состояние Большевистскому центру РСДРП. Почти идентичная история (только без личного участия) происходила и на соседней мебельной фабрике старообрядца Мамонтова, тоже превратившейся с молчаливого одобрения собственника в рассадник революционной крамолы и один из центров Красной гвардии. Вообще, в московском мятеже влияние рабочих-старообрядцев, революционизировавшихся благодаря позитивному взгляду многих предпринимателей на борьбу с царизмом и всей отжившей своё системой, ощущалось особенно сильно, ибо значительная их часть принадлежала к Преображенской, Рогожской и Рахмановской древлеправославных общин. На территориях которых, собственно, и возникали баррикады. Я уже указывал, что, при жгучем желании, можно и вовсе выстроить из низового старообрядчества (беспоповских толков, к которым принадлежали до 80% древлеправославных людей) со всей его глубоко оппозиционной государству моралью один из столпов русской революции. В зарубежье подобного рода явлений было поменьше. Честно говоря, на ум приходят лишь 2 ярких примера. Первый, понятно, это Энгельс, управлявший отцовской текстильной фабрикой в Манчестере, где в общем-то работалось так же тяжело, как и на других окрестных мануфактурах. Почему-то Фридрих Фридрихович не очень много делал для облегчения конкретной участи конкретных работников конкретно своей фабрики.