в лекции о канте хондо можно заметить, как Лорка пространственно моделирует музыку: музыкальная форма сигирийи в его описании становится одномерной геометрией: «цыганская сигирийя рисовала моему воображению дорогу без конца и начала, дорогу без перекрестков». в дальнейшем эта дорога наполняется точечными событиями: «дорогу, на которой умерла первая птица и заржавела первая стрела». далее сигирийя уже не идет по дороге, а пересекает ее сверху: «всех, кому доводилось испытать волнение от звуков песни, пролетевшей над дорогой». к слову, звук цыганской сигирийи Лорка представляет как линию, разделяющую пространство, ведь она «начинается жутким криком, который делит мир на два идеальных полушария». в рассуждении о происхождении канте хондо Лорка приводит наблюдение Мануэля де Фальи: «использование столь ограниченного мелодического пространства, что оно редко выходит за рамки сексты». также появляется важное противопоставление: «канте хондо – это только бормотание, только поток голоса, то повышающегося, то понижающегося; это изумительная волнообразная вибрация, которая разрывает звуковые клетки нашей темперированной шкалы, не вмещается в строгую и холодную пентаграмму современной музыки...»
KOROSTELEVA
«Есть только явь и свет» Для связи: @AnastasiyaAthanasia Поэт, религиовед
-
repost -
Также совершенно прекрасные замечания! Лорка очень музыкален, стихи отстукивают ритм фламенко — сдержанно-страстный, граненый, острый 🗡
-
repost кстати, я для себя выделяю три способа (или уровня) воссоздания колорита другой страны в стихотворении: первый – лексический: введение в текст иностранных слов, топонимов, экзотизмов и любых узнаваемых образов, связанных со страной и вызывающих у читателя нужные ассоциации, которые обрастают контекстом благодаря культурному багажу человека. второй – формальный: воспроизведение поэтических форм, жанров или ритмических структур, принадлежащих культуре, о которой идет речь. так читатель, даже не зная контекста, может чувствовать инородность формы. третий –структурно-лингвистический: работа с языковой материей на уровне фонетики, морфологии или синтаксиса. таким образом можно создавать каламбуры на границе двух языков, находить этимологические сходства. наверное, главный минус второго и третьего способа в том, что такие тексты почти всегда требуют дополнительного комментария.
-
Очень дельные замечания; в процессе чтения и написания поэзии я выделила для себя примерно такие же критерии. В отношении передачи чуждого колорита я всегда ориентировалась на поэтику Гумилева, у него блестяще это получается при помощи первого — лексического — метода. Одно из любимых: Я верно болен: на сердце туман, Мне скучно все, и люди, и рассказы, Мне снятся королевские алмазы И весь в крови широкий ятаган. Мне чудится (и это не обман), Мой предок был татарин косоглазый, Свирепый гунн… я веяньем заразы, Через века дошедшей, обуян. Молчу, томлюсь, и отступают стены — Вот океан весь в клочьях белой пены, Закатным солнцем залитый гранит, И город с голубыми куполами, С цветущими жасминными садами, Мы дрались там… Ах, да! я был убит.
-
edited Но есть ведь и другая глубина и другой анализ. Если женщина когда-то и была разделена, расщеплена, то только по причине мужской расщепленности; в самой женщине живет интенция к целому, и целостность проявляется у неё в различных аспектах её жизни, её личности. Поэтому, стало быть, мужское сознание подобного толка отказывает женщине в глубине, в философичности, потому что для него глубина и философичность содержат раскол, содержат идею нетождества, противоречие, борьбу. Отсюда и снисхождение к женщине, и сомнение в её способности писать хорошую литературу, описывать реальность... Джемаль писал, что женщина всегда обречена на баян — а его я как раз отношу к подобным умам. Читать подобные рефлексии — ад — уверена, не меньший, чем «чтение скандинавов» и женщин для самого Джемаля: «Не хочу хвастаться, но я только что разгадал секрет наркомании и суицида, которые являются бичом западных людей. Это удалось через литературу. Надо сказать, что я по возможности избегаю читать произведения авторов-женщин. По многим причинам. И не только потому что я — сексист. Прежде всего, женских авторов читать глубоко неинтересно. Ещё старых писательниц — XVIII—XIX вв. — куда ни шло! Даже и в первой половине XX века, как исключение, бывали отличные вещи. Например, «Унесённые ветром». Однако последние десятилетия всё резко ухудшилось. Женщины перестали подражать мужчинам и начали писать в соответствии со своей женской натурой. В том числе, не только сентиментальную муру про любовь, но и hard stuff: крутые детективы, триллеры и т. д. Читать это просто невозможно. Я много думал, что же вызывает такое отвращения в тексте, написанном женщиной? И не мог до конца ответить. Обилие бессмысленных деталей, вязкость стиля, психологические мелкие наблюдения на пустом месте… Но это не объясняло негатив. Потом мне попались тексты, написанные мужчинами-скандинавами. И тут всё встало на свое места. Читать скандинавов точно также невозможно. Скандинавский мужчина пишет как женщина, но выглядит это намного хуже. Поскольку технически он — мужчина, остаётся впечатление уродства. Но самое главное, что прояснился через этих скандинавов секрет женского письма. Это погружение в поток в непосредственной экзистенции. Непосредственная экзистенция рассыпается на дробные пиксели мигов-ощущений, микродеталей. Это поток жизни в никуда! Когда это состояние проявлено женщиной — касаться этого неприятно. Но когда так пишет мужчина — это ад! Тогда я понял почему викинговская Скандинавия так быстро перелопатилась в феминизм. Скандинавский мужчина, как вообще западный обыватель, погружён в небытие повседневности. Это именно женское ощущение, от которого противоположный нам пол реально тащится и всё время суёт его нам под нос устно и письменно. Однако, когда это состояние накрывает «технического мужчину» (и. о. мужчины) возникают тяжелейшие противоречия. Это конфликт природ. Мужчина просто не может быть погружён в пиксельный хаос непосредственного существования. Ему не свойственно замечать детали жизни. Если его суют в эти детали носом, ему становится тошно. Мужчине нужен смысл. Вот почему даже плохая книжка, написанная настоящим мужчиной, — это всегда «о чём-то». Тексты, написанные женщинами, а также всякими мураками, коэльо и скандинавами, — это тексты «ни о чём». Абсурд худшего типа. До этого абсурда не могли додуматься всякие беннеты — абсурдисты 60-х. Они работали с кризисом смысла. В том же, о чём говорю я, изначально нет даже подозрения, что смысл бывает. Вот почему скандинавы, голландцы и прочая сволочь обречены на «баян», грязный притон и крысиный суицид от передоза. Их женская экзистенция вступает в конфликт с первичной мужской натурой. Их как бы заставляют в условиях Европы родиться физически мужчинами, а психически — женщинами. Женщины это чувствуют и садически ликуют. Так скандинавский беллетр помог мне разгадать тайну краха человеческого начала в Европе. Кстати, это модель современной литературы вообще». Я много раз слышала претензию в свой адрес, что если я имею так много чувств, так часто очаровываюсь, увлекаюсь, болезненно переживаю утраты, одиночество, обиду и прочее, и подобное — стало быть, я недостаточно хорошо себя анализирую. Но дело в том, что в моем случае ничто иное как анализ приводит меня к крайним экстремумам переживания чувств. Я была бы неспособна испытывать никакое из чувств хоть сколько-нибудь продолжительное время, если бы не проводила анализ этих чувств, и не удостоверялась бы в их подлинности, глубине — т.е. если мужское сознание подпольного типа отсеивает путем анализа чувства, то мое чувство наоборот — от анализа только крепнет. И именно через анализ, я думаю, можно преодолевать новые и новые рубежи любви, отчаяния, тоски, скорби — и действительно достигать глубины — двигаясь в направлении своей боли (интенсивное чувство — «хорошее» и «плохое» — всегда болезненно, потому что кажется, что организм не рассчитан выдерживать сильные аффекты, которые его разрушают), и тем самым трансгрессируя, преодолевая себя (на пути к себе). Мне кажется, это и есть настоящая глубина, — для чувства нужен ум; для глубоких чувств нужен очень глубокий ум — но почему-то я всё же сталкиваюсь до сих пор с тем мнением, что интенсивный анализ всегда отрезает чувства, и бесчувствие — это признак большого ума.
-
edited Достоевский, Кьеркегор, Ницше, кажется, заостряют до предела определенную «мужскую» проблематику, о которой так же болезненно пишет Отто Вейнингер в своей молодой и единственной книге «Пол и характер. Принципиальное исследование». Почему-то движение вглубь «подполья» понимается как спуск на глубину человеческой души, а извращенность, изощренность психологических мотивов — как свидетельство этой глубины (потому что, вероятно, человеческая природа понимается изначально как природа злая, греховная, как изъян); и чем более низменные мотивации они находят для своих самых высоких мыслей и чувств, тем скорее, видимо, полагают, что их мыслят глубже, что в этом направлении лежит истина. Ницше, который отсеивает всё человеческое, слишком человеческое, чтобы дойти до неведомых высот, до самых глубин человеческого. Кьеркегор, который также радикализирует в мысли все возможные противоречия... Всё это считается глубиной, а человек, не имеющий подполья, будет для носителей такого сознания неглубок. Неглубок — значит посредственен, далек от гениальности, которую мужское сознание, конечно, тоже очень ценит, потому что гениальность — это высшая кристаллизация всего этого комплекса сугубо «мужских» проблем (такой вывод можно сделать в том числе из логики Отто Вейненгера — и что в «мужском» смысле до сих пор нет ни одной признанной женщины-гения — конечно женщины гении есть — и в своем собственном смысле, и в мужском — но не с этой точки зрения — с этой точки зрения мужчины будут говорить как говорил Тарковский: «женщина никогда не победит мужчину». У женщины такой интеллектуальный прессинг будет вызывать бунт против самой идеи гениальности, как в случае некоторых феминисток). Но, как пишет Бердяев (сам пребывая всю жизнь в круге этих проблем, потому что проблематизацию рода он так и не смог преодолеть. С человеческой точки зрения понятна его коллизия вокруг свободы — потому что проблема свободы в его философии чуть ли не самая главная, если не главная, — но с интеллектуальной точки зрения совершенно невозможно разделить его сложные взаимоотношения со всем родовым и странное, весьма расщепленное, «мужское» отношение к любви — разделение на идеал содомский и эдемский — вслед за Достоевским): «Вина тут лежит на мужском начале. Оно оторвалось от начала женского, от матери-земли, от своей девственности, т. е. своего целомудрия и цельности, и пошло путем блужданий и двоений», — и мужское действительно идет вглубь ещё большего разделения, и именно это разделение называется «глубиной».
-
edited Корректно ли противопоставлять разум чувствам? Каждый человек — это мир, это планета — как у Экзюпери в «Маленьком принце» — была планета фонарщика, планета пьяницы, планета короля — так и с людьми. Иногда, общаясь с другими, остается только дивиться, насколько по-разному мы ощущаем время, пространство, этические, онтологические категории, насколько по-разному познаем, насколько различно оцениваем те или иные события нашей жизни, вплоть до обыденных мелочей, до восприятия цвета, вкуса, запаха. Меня интересует это разное, поэтому я никогда не была против того, чтобы философы высказывались автобиографически, представляя субъективное содержание своего мира не только через мысль, но и через «неважные», личные аспекты жизни, как это делали Эвола, Бердяев, Ницше, Руссо, Августин, Монтень, Шопенгауэр, Кьеркегор, Хайдеггер или Вейль (хотя часто ввиду этих причин их упрекали в недостаточной философичности). Все, что касается личных ощущений, в большей степени относится к психологии, но всё же я не считаю психологию какой-то отдельной от философии дисциплиной, потому что психология целиком произрастает из философии: психоанализ — это философское достояние, а многие аспекты гештальтпсихологии и когнитивно-поведенческой терапии также восходят корнями к феноменологии, а также к стоицизму, который тоже был очень психологизирован, как и античность — ведь если оглянуться, скажем, на диалоги Платона, то станет очевидно, что философия изначально рождалась не в качестве некой оторванной от жизни схолии, а как предельно личная практика заботы о душе, где акт познания был немыслим без глубинной трансформации самого познающего. В связи с этим я довольно часто обращаю внимание на соотнесение рациональной и эмоциональной сфер. Почему-то интеллектуалы мужского пола нередко говорят мне о способности ума и анализа отсеивать чувства; что, дескать, человек, который все анализирует, анализирует и предпосылки своих чувств и считает их недостойными, а потому отвергает. Разум, рефлексия уподобляются бритве, которая не оставляет ничего, кроме себя самой. Это «подпольная мысль», «подпольный анализ», если угодно, и это «подполье» в самом деле было присуще как минимум троим мыслителям (но на самом деле их больше, просто они не такие яркие) — Достоевскому, Ницше и Кьеркегору. Я думаю, эти мыслители настолько схожи между собой, настолько резонируют друг с другом в способе мышления, что на определенном, глубинном уровне они во всем сходятся — и сходятся главным образом в своей болезненной расщепленности, расколотости, которая имеет сходную между собой природу. Эта расщепленность тоже имеет дионисийские истоки, но это будто дионисизм у порога экстаза, у порога трансгрессии — эти мыслители не выходят из стадии нигредо, так и остаются в ней, не переходя к стадии синтеза — coagula — почти не доходя до альбедо и до рубедо — тем более. Они шире просто «экзистенциализма», потому что экзистенциализм ассоциируется у нас с более легкомысленной, менее зрелой мыслью французских интеллектуалов прошлого столетия: эта триада решала совсем иные вопросы, совсем иначе и плотно была вписана в религиозную проблематику. Никто из этой троицы по-настоящему не был атеистом — не был им и Ницше, которого чудовищно профанировали, в отличие от Достоевского, которого просто упростили до религиозного православного писателя, что сомнительно, и в отличие от Кьеркегора, которого фактически никто не читает и не знает — его спасла его чудовищная непопулярность. У Джордана Питерсона есть лекция, в которой он тоже объединил данных мыслителей по одному принципу, и мне кажется, что он сделал это справедливо. И хотя я не считаю его серьезным мыслителем (он очень поверхностный), в этом он прав. Бердяев в «Миросозерцании Достоевского» дает интересную характеристику любовной проблематике в романах Достоевского: Любовь всегда двоится у Достоевского, предмет любви двоится. Нет единой, целостной любви. Так и должно быть в путях своеволия человека. В этом двоении происходит существенное повреждение личности. Человеческой личности угрожает потерять целостность своего образа. И любовь-сладострастие и любовь-сострадание, не знающие меры, ничему высшему не подчиненные, одинаково сжигают, испепеляют человека. В глубине самого сострадания Достоевский открывает своеобразное сладострастие. Страсть нецельного, раздвоенного человека переходит в исступление, и раздвоенность, разорванность этим не преодолевается. Он остается в самом себе, в своем раздвоении. Он вносит в любовь это свое раздвоение. Любовь влечет к гибели на противоположных своих полюсах. Соединение, целостность, победа над раздвоением никогда не достигается. Ни беспредельное сладострастие, ни беспредельное сострадание не соединяет с любимым. Человек остается одиноким, предоставленным себе в своих полярных страстях, он лишь истощает свои силы. Любовь у Достоевского почти всегда демонична, она порождает беснование, накаляет окружающую атмосферу до белого каления. Не только любящие начинают сходить с ума, но начинают сходить с ума и все окружающие. Исступленная любовь Версилова к Екатерине Николаевне создает атмосферу безумия, она всех держит в величайшем напряжении. Токи любви, соединяющие Мышкина, Рогожина, Настасью Филипповну и Аглаю, накаляют всю атмосферу. Любовь Ставрогина и Лизы порождает бесовские вихри. Любовь Мити Карамазова, Ивана, Грушеньки и Екатерины Ивановны влечет к преступлению, сводит с ума. И никогда и нигде любовь не находит себе успокоения, не ведет к радости соединения. Нет просвета любви. Повсюду раскрывается неблагополучие в любви, темное и истребляющее начало, мучительность любви. Любовь не преодолевает раздвоения, а еще более его углубляет. Две женщины, как две страдающие стихии, всегда ведут беспощадную борьбу из-за любви, истребляют себя и других. Так сталкиваются Настасья Филипповна и Аглая в "Идиоте", Грушенька и Екатерина Ивановна в "Братьях Карамазовых". Есть что-то не знающее пощады в соревновании и борьбе этих женщин. Та же атмосфера соревнования и борьбы женских страстей есть и в "Бесах", и в "Подростке", хотя и в менее выпуклой форме. Мужская природа раздвоена. Женская природа не просветлена, в ней есть притягивающая бездна, но никогда нет ни образа благословенной матери, ни образа благословенной девы. Вина тут лежит на мужском начале. Оно оторвалось от начала женского, от матери-земли, от своей девственности, т. е. своего целомудрия и цельности, и пошло путем блужданий и двоений. Мужское начало оказывается бессильным перед женским началом. Ставрогин бессилен перед Лизой и Хромоножкой. Версилов бессилен перед Екатериной Николаевной, Мышкин бессилен перед Настасьей Филипповной и Аглаей, Митя Карамазов бессилен перед Грушенькой и Екатериной Ивановной. Мужчины и женщины остаются трагически разделенными и мучают друг друга. Мужчина бессилен овладеть женщиной, он не принимает женской природы внутрь себя и не проникает в нее, он переживает ее как тему своего собственного раздвоения. Бердяев Н. Миросозерцание Достоевского. Глава V. Любовь
-
repost
«Dance of Autumn» («Танец осени») польского художника Петра Стахевича (1858–1938), написанная в 1917 году.
-
Прекрасная иллюстрация для «Осеннего ветра» 🍂
-
repost
«Вакханка», 1907. — Эдгар Максанс (1871-1954) Бестиа́рий 🦇
-
edited Как я читаю свои стихи можно послушать здесь! Кое-что я не публиковала на этом канале. Например «Преступление Жиля де Рэ».
-
Сгорел дотла осенний лес, Сжимает холод круг, Застыл ручей. Итог. Исток. Огонь лучей, И жизни новый стук, Весна штурмует свод небес!
-

Москва Марины Цветаевой Весьма интересные наблюдения о характере Марины Цветаевой, а также о производимом ею впечатлении, в том числе впечатлении от чтения ее стихов! Я всегда досадовала, что записей не сохранилось, поэтому обнаружить хотя бы воспоминание — это огромная радость. Про четкость, точёность ее черт — тоже весьма интересное наблюдение. Цветаева всегда казалась внешне мне намного мягче своих стихов, отчего я улавливала диссонанс, которого никогда не было в отношении другого великого поэта — Анны Ахматовой. Впрочем, этот диссонанс сам по себе стал гармоничной частью её восприятия, потому что её характер на самом деле сам в себе уже содержит эти парадоксы. Любопытно, но, по впечатлениям современников, Цветаева в жизни и Цветаева на фотографии — это два совершенно разных человека.
-
repost 
Дьявольская лютня, мучительный хоровод вокруг волынки и грешник, распятый на арфе. Музыкальные казни на фоне Конца Света. - - - Фрагмент "Страшного суда" (Босх или мастерская) из музея Грунинге, Брюгге. Рубеж XV - XVI вв. Второй фрагмент — пожары в Аду, правая створка того же триптиха * разглядываю Страшные суды перед лекцией на эту тему. Лекция в понедельник 7 сентября, онлайн, бесплатная, начало в 19:30 по Москве. Чтобы получить ссылку для просмотра, нужно зарегистрироваться здесь: https://proba.stradarium.ru/god-is-in-the-details
-
edited Отвечая Алисе. «Рассматривать фронтир и империю как противоположные формы нельзя». Да, фронтир и империя не противоположны, граница — всегда граница по отношению к центру. Ещё с точки зрения фольклора на границе происходят столкновения с потусторонним, потому что граница всегда лежит между центром, порядком, и силами хаоса, от которого этот порядок огражден. Сам фронтир — это момент лиминальный, и именно благодаря этому — нетвердый. Однако при этом они все же находятся в состоянии сложного, травматичного напряжения. Фронтиру постоянно достается от амбиций разных имперских центров, для которых он служит буферной зоной и пространством столкновения. Причем для центров — это процесс расширения границ их порядка, но вот для самого фронтира — это перманентное разрушение, которое как раз и заставляет его постоянно пересобираться, сохранять стойкость, не позволяя окончательно стабилизироваться и отвердеть. Позволю себе вступить в полемику относительно способности империи бесконфликтно вмещать в себя «множество локальных мифов внутрь единого метанарратива», сохраняя его изначальный потенциал. Как по мне, все отвердевает по мере приближения к центру. В этом же смысле мне всегда были не очень понятны чорановские причитания относительно того, что он румын, а Румыния не принадлежит к великим метанаравтивам, его остервенелый отказ от румынского языка в пользу французского, его отречение от родины. Хороший пример, который, конечно, некоторые сочтут у меня еретическим и неприемлемым хотя бы для бакалавра теологического факультета, но я все же считаю, что ранние моменты христианства (а уж тем более личность самого Христа) мягко говоря сильно отличаются от более поздних, отвердевших форм. Живой опыт катакомб, общин и пустыни ассимилируется государством, трансформируясь в жесткую догматику, властную иерархию, ряд предписаний, подчас в сложнейшие компромиссы с основными государственными институтами. Имперское движение порождает границу и способно конструировать наднациональную общность. Но разве логика империи не сводится в конечном счете к центробежной гравитации и структурной ассимиляции? Вмещая локальные мифы, империя не оставляет их автономными — она встраивает их в иерархию своего метанарратива и волей-неволей, но расколдовывает их, потому что фронтир жив лишь в состоянии смыслового зияния, непредсказуемости и сопротивления. Превращая внешнюю границу во внутреннюю множественность, империя неизбежно приручает и отдаляет хаос пограничья, редуцируя сам фронтир до статуса контролируемой этнографической провинции. В итоге потом такие, как Чоран, начинают ныть, что они «провинция», но что плохого в провинции, кроме того, что она не есть центр? Провинция пассионарна, она по ряду аспектов даже интереснее центра. Впрочем, ладно, у Чорана было другое мнение: он считал, что все великое творится только в центре и по какой-то причине не ставил Эминеску в один ряд с Пушкиным или Достоевским. Сюда можно добавить критически важный структурный паттерн, проявляющийся в фазе имперского упадка. Отношения центра и периферии не статичны: с течением времени худшие практики окраин неизбежно переходят в центр. Происходит варваризация, которая институционально подавляется государством на фронтирах, но в конечном итоге пускает глубокие корни в самом имперском ядре. Империя не просто абсорбирует фронтир, она всегда рискует быть им внутренне деконструирована (потому что этот процесс работает не только в обратном направлении). Классический пример — поздний Рим, где так называемые солдатские императоры из варварских провинций не только встроились в систему, а подчинили её, пока культы восточных окраин вытесняли столичный пантеон. В более современном смысле — это феномен имперского бумеранга (описанный в частности Ханной Арендт в книге «Истоки тоталитаризма»): внеправовое насилие и жестокость, ставшие нормой на рубежах и в колониях, неминуемо возвращаются метрополию, подтачивая её собственные институты изнутри. В этом контексте уместно также заметить, что Модерн вытесняет остатки Традиции исключительно на маргиналии. Это ставит перед нами теоретическую проблему разграничения понятий маргиналии и фронтира. В зависимости от исторического взгляда они могут выступать как синонимы (зоны пространственного вытеснения), так и как строгие антонимы, где маргиналия есть локус политической стагнации, омертвения и угасания, тогда как фронтир остается эпицентром пассионарности и непрерывного семиозиса. Если маргиналия — это пассивная периферия, куда Модерн вытесняет не вписывающиеся в эту парадигму формы, то фронтир — это рубеж цивилизационного взаимодействия. Традиция, оказавшаяся на периферии Модерна может осмысляться не как маргиналия, а именно как фронтир — пространство активное, творческое, произрастающая из всего отвергнутого Модерном.
-
repost Мне очень близка идея восприятия фронтира, как пространства, где возникает особый тип мифологического сознания, а периферии - как места наибольшего творческого потенциала. Однако, мне кажется, что рассматривать фронтир и империю как противоположные формы нельзя. Фронтир сам по себе во многом является следствием имперского движения. Империя создает центр одновременно с созданием периферии: расширяет границы своего порядка, вступает в столкновение с другими политическими формами, иными культурными мирами, тем самым создавая то самое пространство для рождения нового мифа. В этом смысле империя не может осмысляться как противоположность фронтира. Если национальное модернистское государство строится на тенденции к стандартизации и рационализации пространства, то имперская же логика способна конструировать наднациональную общность, объединенную принадлежностью к единому политическому и символическому пространству. Меня очень интересует империя как политическая форма, которая позволяет мыслить единство не как тождество. Империя способна вмещать множество локальных мифов внутрь единого метанарратива. Внешняя граница при этом становиться частью внутренней множественности. Империя не обязательно приходит после фронтира, чтобы превратить хаос в порядок. Иногда именно имперское движение создает фронтир - а затем сама империя оказывается пространством, в котором произведенная фронтиром сложность продолжает существовать.
-
Гроздана Олуич Голоса на ветру В определенные моменты поэзия и история переплетаются, чтобы народ, с которым они связаны, выжил. Иллюстрация: Ремидиос Варо. Жонглер
-
Миф рождается на фронтире Анализ пространственных структур показывает, что фактура места выступает ключевым условием литературной формы, задавая ее внутренний ритм и смысловые границы. Эта зависимость особенно ярко проявляется на историческом пограничье: укорененная в крови балканская поэтическая проза (М. Элиаде, М. Капор, М. Павич, Г. Петрович, М. Новакович, Г. Олуич) или латиноамериканский миф иллюстрируют глубокую связь текста с духом Окраины, духом Границы и духом Фронтира. В этом контексте восприятие Иво Андрича западным миром (что закрепилось в статусе единственного югославского нобелевского лауреата) кажется вполне закономерным. Сознание Метрополии, Центра восприняло его тексты именно потому, что Андрич сознательно приглушил магию Фронтира в своих сочинениях. Он практически лишил балканское пространство мифа, переведя его в ясную для имперского сознания историческую плоскость. Правило остается неизменным: если масштаб великих империй порождает довольно монументальный реализм (где мистика, как у Достоевского, лишена магии), то периферия неизбежно отвечает провидческим мифотворчеством. И здесь кроется следующий парадокс: в особой реальности пограничья — где за границей — хаос, а в центре — порядок — именно магический реализм кажется наиболее достоверным способом описания реальности. Только язык чуда способен адекватно описать реальность, которая сама по себе абсурдна. Государство всегда приносит с собой линейную историю, а вместе с ней — официальную правду. Но на фронтире эта официальная правда переодически оказывается ложью, и тогда функцию памяти берет на себя миф. В качестве примера: в романе «Сто лет одиночества» есть момент, в котором банановая компания расстреливает три тысячи рабочих. Что происходит дальше? Государство стирает это событие из отчетов. Нескончаемый дождь, который обрушивается на Макондо и идет четыре года, одиннадцать месяцев и два дня — это образ невыплаканной скорби, воплощение исторической травмы, которую стерли из официальных документов. Желтые бабочки Маурисио Бабилонии, вознесение Ремедиос Прекрасной или призраки, стареющие вместе с живыми — это то, через что периферия сохраняет себя, не давая Центру ее поглотить. Осуществляя демаркацию между имперской и фронтирной типами мистики, целесообразно обратиться к концепции Ю. Лотмана. С точки зрения Лотмана, граница — это место интенсивного семиозиса, где постоянно непрерывно проходят процессы семиотизации и десемиотизации. Здесь сталкиваются, пересекаются и взаимно обогащаются разные семиотические системы — разные языки, коды, традиции — все плавиться в едином котле. Именно в приграничных зонах рождается наибольший творческий потенциал, взрывной эффект от соприкосновения чужеродных элементов. Фронтир принципиально полифоничен и проницаем; это пространство не содержит в себе онтологической пустоты. Поэтому мистика Фронтира — это всегда про диалог, синтез и смешение. Имперский центр напротив, строго монологичен, поскольку его главная интенция — удержание свода государственности. Как следствие, мистика Центра редуцируется либо к масштабным идеологическим метанарративам (вечные и неразрешимые «проклятые» вопросы), либо к бюрократической галлюцинации (показателен переход от полнокровного космического континуума с ведьмами и русалками у раннего Гоголя к петербургскому абсурду «Носа», «Шинели» и «Мертвых душ»).
-
🌿🎭🤩🤩🤩🤩🤩🤩🎭🌿 👉Анастасия, здравствуйте! Редко среди современных поэтов встречаю такую личную поэзию. Скажите чем вы вдохновляетесь? 👉Всё вам надо знать) О чем пишу, тем и вдохновляюсь. Задать вопрос: https://t.me/questianonbot?start=1622707715
-
repost
🍂Теодор Траянов - В родния лес (Есенният вятър) В безпътица есенний вятър се лута, из южна родина далечен беглец, бездомен, подгонен от клетва нечута, в гората се втурва за сетен листец, изтръпнал долавя съдбата си люта на сетната жъртва у мъртвий гледец; болезнений спомен за пролетни скути, за майската фея със белий венец? И в спомен се есенний вятър понесе, сърца възридават в полюшнатий лес, смъртта се из облак в простора надвеси, с глух тътен изпраща изкупена вест! И есенния вятър, умиращ и горд, долавя най-сетне там своя акорд. Стихосбирка „Химни и балади“, 1912
- Older posts