KOROSTELEVA

В ближайшую субботу моя коллега Ольга Потапова прочитает лекцию "Камасутра: искусство жить со вкусом": https://nym-yoga.com/womenpower1

14 ноября в 14:00 в Фонде Ruarts состоится лекция Михаила Майзульса «Сумерки идолов». Средневековые художники изобрели язык политического и религиозного протеста задолго до революций ХХ века. Разбитые колонны, летящие осколки камня и поверженные безликие идолы на старинных алтарях — это не просто декорации, а мощный символ победы новой идеи над старым миром. Приглашаем вас научиться расшифровывать скрытые символы художников прошлого. Мы выясним, почему «сапоги», оставшиеся от свергнутого лидера в ХХ веке, транслируют ту же мысль, что и руины античных храмов в XV столетии. Вы узнаете, как швабский мастер Лукас Мозер на алтаре в Тифенбронне буквально стёр лицо античному богу ради возвеличивания христианства, и какой тайный смысл Босх скрыл в фигуре сломанного истукана с саблей. Михаил Майзульс — известный российский историк-медиевист и специалист по культурной истории, иконографии и визуальной антропологии Средневековья. Обратите внимание, мероприятие платное по РЕГИСТРАЦИИ. Билет на лекцию даёт право посетить выставку «Торжество меланхолии» в Фонде Ruarts. На фото: фрагмент инсталляции 0331c «По головам» (2019), представленной в экспозиции «Торжество меланхолии» в Фонде Ruarts.

Продолжая список: 1. костяное веретено из поселения винчанской культуры, исписанное знаками, которых нет ни в одном каталоге; 2. бронзовую фибулу из кургана, который официально «не представляет никакого археологического интереса»; 3. нож с рукоятью из оленьего рога, выкованный в ночь зимнего солнцестояния; 4. полный комплект обрядовых масок из горной деревни, где одну из них никогда не показывают мужчинам; 5. маленькую икону без лика, найденную в дорожной часовне на границе двух стран; 6. свадебный головной убор из Карпат, украшенный монетами и сушёными травами, с именем женщины, которая носила его до замужества; 7. тетрадь с записями свадебных песен, собранными в деревнях между Сараево и Мостаром; 8. полное факсимильное издание Carmina Gadelica в пяти томах; 9. собрание трудов Мирчи Элиаде, унаследованное от этнографа, который отметил на карте места, где, по его словам, священное некогда стало видимым; 10. медальон с портретом женщины, найденный на дне пересохшего колодца в Марокко; 11. старую трембиту, найденную на чердаке пастушьего дома; 12. пройти по старым пастушьим тропам Карпат — от летних высокогорных стоянок до деревень в долинах, собирая истории о сезонных переходах, хозяйстве и семейных обычаях; 13. побывать на острове Таʻū в Американском Самоа и заново пройти маршрут Маргарет Мид; 14. совершить кору вокруг горы Кайлас, на вершине которой, по преданию, находится обитель Шивы; 15. дневник путешественника, забытый в гостинице у перевала Сен-Готард.

что хочет каждая женщина, но не скажет: 1. все выпуски журнала «El Folk-lore andaluz» 2. пластинки Архентиниты 3. гравированный кинжал из толедской стали 4. гравюру Гюстава Доре с андалусским разбойником из издания «L’Espagne» барона Шарля Давилье 5. гитару Антонио де Торреса (желательно 1880-х) 6. украденного коня из таверны в окрестностях Ронды 7. кресало контрабандиста с медной рукоятью 8. афишу с именем Хуана Бельмонте 9. экземпляр первого издания «Cantos populares españoles» Родригеса Марина 10. золотой нож всадника, встретившего Амарго по дороге в Гранаду

+2

Скульптуры индийских богов и богинь В X-XIII веках индийские мастера создавали из камня и бронзы изысканные изображения божеств, украшавшие храмы. Особое внимание уделялось выразительности поз, жестов и декоративных деталей, каждая из которых несла символический смысл. Эти произведения до сих пор восхищают мастерством исполнения и гармонией форм. Скульптура | Sculpture

Работаем! Круглый стол по религиоведению в РГГУ ✨

(sticker without text)

Иронично здесь можно посмотреть практически на всё: Отто Вейнингер Пол и характер (заключение книги) Воспитание женщины следует вырвать из рук женщины, воспитание же всего человечества – из рук матери. Это первая предпосылка, которая должна быть осуществлена с тем, чтобы подчинить женщину идее человечества, идее, которой она сама с самого начала противодействовала. Женщина, которая действительно отреклась бы, которая искала бы спокойствия в самой себе – такая женщина прекратила бы свое существование, как таковая. Она перестала бы быть женщиной. К внешнему крещению она присоединила бы и внутреннее. Может ли это случиться? Нет абсолютной женщины – и все же утвердительный ответ на этот вопрос кажется нам утверждением какого-то чуда. От такой эмансипации женщина счастливее не станет: блаженство она ей не может обещать, а до Бога все еще далека дорога. Ни одно существо, находящееся между свободой и несвободой, не знает счастья. Но тогда окажется ли женщина способной решиться сбросить с себя цепи рабства для того, чтобы стать несчастной? Речь не может идти о том, чтобы сделать женщину святой. Вопрос скорее заключается в следующем: может ли женщина честно подняться к проблеме своего существования, к понятию вины? Проникнется ли она, по крайней мере, желанием свободы? Суть дела заключается в осуществлении идеала, в созерцании путеводной звезды. Но разве только в этом? Может ли в женщине ожить категорический императив? Подчинится ли женщина нравственной идее, идее человечества? Только это одно и было бы эмансипацией женщины!

С огромным задором дочитала «Пол и характер». Тезисы Вейнингера давно не новы. Я слышала их от десятков интеллектуалов, что позволяет предположить: к одним и тем же выводам приходят люди сходного склада, даже если они выросли в разных обстоятельствах и временах. В этом смысле перед нами действительно мужская оптика — с той, однако, оговоркой, что чаще всего это оптика европейского мужчины, принадлежащего к одной из трёх иудео-христианских традиций и при этом общеевропейскому духу, ставящему личное и индивидуальное превыше всего. (И закономерно низводящего родовое, коллективное или оргиастическое начало ниже дна, т.к. это угрожает индивидуальности). Допустим, Вейнингер прав в своих суждениях о женщине. У меня не было ощущения, что он ошибается и я с ним согласна относительно большей части механизмов, отмеченных и описанных. Допустим даже, что с философской точки зрения женщина — материя, а мужчина — форма, и Ж, как он пишет, есть функция М, которую тот может сотворить и уничтожить. Вопрос всё равно останется оценочным, не описательным. Стоит сменить взгляд, и то, что Вейнингер считает недостатками женского пола, обернётся достоинствами, также как достоинства Запада у Шпенглера обращаются его недостатками, если сместить точку отсчёта: для продуктивной полемики переворачивать нужно не факты, а сам взгляд. У Вейнингера взгляд мужской: умопостигаемая свобода, идея, форма, задающая себя сама, и по ней женщина всегда в недоборе, она всегда как бы плетется в хвосте. Взгляд может быть другой — способность откликаться, принимать форму, растворяться в мужчине. Из фактов взгляд не следует, он им предшествует, и спор идёт тогда на уровне метафизических предпосылок, как и мой спор с фаустовским духом. Здесь Вейнингеру надо отдать должное: он сам проводит границу. Женщину следует уважать как человека, по идее свободы, а не по эмпирическим чертам, она не вещь, права у неё те же — хотя тут же оговорено, что отсюда ещё не следует доступ к политическому могуществу, что очень иронично. Свою книгу он считает величайшей честью, оказанной женщинам. Но честь на будущее, а не на текущее: уважения заслуживает человек в ней, а не она сама — а стать ей человеком равносильно чуду. (На такой ноте он и оканчивает книгу, которую фактически можно рассматривать как альтернативное феминизму предложение свободы, которая в нравственном смысле строго говоря абсолютно женщину не интересует; и даже исходя из выводов самого Вейнингера будет следовать только то, что если она и воспримет христианскую нравственность, то только вслед за мужчиной, который сможет настолько полюбиться ей, что внешним образом просто навяжет совершенно чуждую ей вещь). «Женщина» как таковая высокой оценки не достойна, просто лишать её уважения заранее нельзя. Выходит, уважение достаётся ей вопреки женскому, не благодаря. Это позволяет увидеть знакомый жест: от осязаемого, телесного, конкретного — к идее, которая всё это выносит за скобки. Но зачем мужчине и женщине быть одинаковыми? На то есть мужская дружба, которая может быть сколько угодно одухотворённой, прекрасной и дистанцированной! Вейнингер требует единства человеческой природы, воспринимая различие скорее как недостаток, который необходимо преодолеть, потому что видит саму женщину как проблему на пути к спасению общечеловеческого. Однако различие (и само существование женщины) можно рассматривать не как препятствие, а как ресурс для соработничества и взаимного энергийного дополнения. Женщина может быть источником интуитивных наблюдений, эмоциональной и творческой энергии, способностью воспринимать, вдохновлять; мужчина — придавать этому форму, структурировать его, направлять и концептуализировать. Речь не о подчинении и иерархии, и не о неравенстве, в том числе — онтологическом (мужчина и женщина абсолютно равны по достоинству, но выполняют различные функции в функционировании целого), и не об искусственном распределении ролей, а о возможности продуктивного взаимодействия между разными способами экзистирования. Остаётся «лживость», в которой Вейненгер красочно обвинил весь женский пол. Только вот это не лживость, и это прекрасно осознается женщиной: Женщина приобретает вторую натуру, не предполагая даже, что это не ее истинная натура. Она серьезно убеждена, что представляет собою что-то: она глубоко уверена в искренности и изначальности своего нравственного поведения и суждения. Так глубоко засела эта ложь, эта органическая или, если можно так выразиться, эта онтологическая лживость женщины. В этом пункте женщины вводят в заблуждение, кроме других, еще и себя. <...> Явление истерии ясно свидетельствует о том, что лживость женщины, которая так глубоко засела в ее природе, занимает не столь прочное положение, чтобы быть в состоянии вытеснить все прочее. Женщина усвоила себе целую систему чуждых ей представлений и оценок путем воспитания или общения с другими людьми: или, вернее, она послушно и безропотно подчинилась влиянию с их стороны. Могущественнейший толчок необходим для того, чтобы искоренить этот огромнейший, сросшийся с нею психический комплекс, чтобы женщина очутилась в сотоянии интеллектуальной беспомощности, которая так типична для истерии. То, что полагается за отсутствие субъектности, сущности, есть лишь иной, женский способом её проявления: женщина принимает форму по внешнему волеизъявлению, но глупо рассматривать это в моральном измерении. Женщина не принимает любую форму, она выбирает, какую удерживать, а какую отвергнуть. 🤩🤩🤩🤩🤩 Отто Вейнингер Пол и характер Вопрос заключается в следующем: как должен мужчина относиться к женщине? Должен ли он относится к ней, как она сама того хочет, или как предписывает ему нравственная идея? Если он должен относится к ней так, как она этого хочет, то он должен искать полового акта с ней, ибо она хочет полового акта, он должен бить ее, ибо она хочет быть битой, должен гипнотизировать ее, ибо она любит находиться под действием гипноза, он должен далее с изящной галантностью дать ей понять, как низко он ее ставит, ибо она любит только комплименты, ибо она не хочет, чтобы кто-нибудь уважал ее, как таковую. Если же он хочет обращаться с ней так, как повелевает нравственная идея, то он прежде всего должен искать и уважать в ней человека. Правда, Ж является функцией М, функцией, которую он может сотворить и уничтожить. Сами женщины только того и желают, чтобы быть этой функцией и ничем иным. Говорят, что индийские вдовы охотно и даже с некоторой убежденностью идут на самосожжение, что они даже стремятся к этой смерти. Тем не менее этот обычай является образцом отъявленнейшего варварства. <...> В женщине же все еще таится слабое чувство беспомощности, безысходности, какой-то последний, хотя и очень плачевный след умопостигаемой свободы. Это наблюдается, вероятно, потому, что нет абсолютной женщины. Женщины все же люди и к ним следует относиться, как к таковым, хотя бы они этого никогда не хотели. Женщина и мужчина имеют одинаковые права. Из этого еще нельзя вывести, что женщинам надо открыть доступ и к политическому могуществу. <...> Право само по себе совершенно одинаково для мужчины и для женщины. Никто не в праве запретить что-нибудь женщине под тем предлогом, что это «неженственно». И глубокого презрения достоин тот приговор, который оправдывает мужчину, убившего свою неверную жену, как будто она и юридически является его вещью. Женщину следует рассматривать как единственное существо и согласно идее свободы, а не как родовое существо, не по критерию, взятому из эмпирического мира и из мужской потребности любви, хотя бы она сама и не достойна была возведения на такую высоту. Вот почему эта книга есть величайшая честь, которая когда-либо была оказана женщинам. И для мужчины остается одно только нравственное отношение к женщине; не сексуальность и не любовь – так как обе пользуются женщиной, как средством для посторонних целей, а попытка понять ее. Большинство людей предпочитают теоретически уважать женщину с тем, чтобы практически глубже презирать женщин. Здесь же приведено обратное отношение. Женщина не может удостоиться высокой оценки, но «женщин» нельзя a priori раз и навсегда лишить права на уважение со стороны других людей.

Фаустовская культура Я много лет — наверное, лет десять — подбирала слово, которым можно было бы назвать то, что вызывает во мне столь сильное внутреннее сопротивление. В этом мне помог Шпенглер и его понятие фаустовской культуры: именно так, одним словом, я бы могу обозначить мировоззрение, глубоко чуждое моему духу. Разумеется, этот термин был мне знаком и раньше, но впервые я внимательно вдумалась в то, как он его осмысляет. Долгое время мне казалось, что Шпенглер видит в фаустовской культуре причину заката Европы, и где-то об этом мне даже доводилось читать. Однако последовательное знакомство с авторской мыслью показало обратное: он ей симпатизирует. Закат у него — следствие не порчи, а возраста: культура исчерпывает себя, как исчерпывает себя всякий организм, и переходит в цивилизацию. На этой стадии она естественным образом окостеневает — как окостенела бы и любая другая культура. Но это не значит, что сама эта культура негативна в своих основаниях. Констатируя закат, Шпенглер не отрицает былого величия фаустовской культуры. Он видит в ней творческий порыв, способный породить величайшие достижения — от готики до барокко и романтизма. Закат для него — лишь завершение цикла, после которого, согласно его мысли, может начаться новый виток развития. Более того, в статье «Пессимизм ли это?», опубликованной в 1930-е годы, Шпенглер пытался скорректировать распространённое прочтение своей работы в пессимистическом ключе: он подчёркивал, что слово «закат» не подразумевает катастрофы, и предлагал заменить его словом «завершение». Чтобы снять пессимистический оттенок заглавия, он пишет: «Понятие катастрофы в заглавии книги не содержится. Если вместо “закат” сказать “завершение” — слово, имеющее в устах Гёте совершенно определённый смысл, — то элемент “пессимизма” будет исключён, от чего истинный смысл понятия нисколько не изменится». Следовательно, фаустовский дух для Шпенглера — явление исключительное и предельно интересное: с его историзмом, экспансивностью, высокими идеалами и особым чувством беспредельного пространства. Мир первобытного человека, ребёнка и ясновидца он ставит значительно ниже, как и античную культуру. Особенно интересно, как Шпенглер разводит культурные миры. Античность для него аполлоновская: статика, замкнутое, зримо очерченное тело, осязаемый образ, отсутствие идеи бесконечности. Фаустовское пространство, напротив, устремлено в бесконечность, и от того более возвышенное, направленное к трансцендентности: в архитектуре оно воплощается в католическом соборе, в живописи — у Лоррена, у Рембрандта (если у первого пространство развернуто наружу, то второй переносит то же пространство внутрь, тем самым давая психологическую глубину). Античная, аполлоновская, и западная, фаустовская, культуры для Шпенглера — два совершенно разных, изолированных и несводимых друг к другу мира. Он не сторонник представления о единой западной цивилизации, непрерывно восходящей от Древней Греции к современности: для него между этими культурами нет и не может быть общего генетического кода. Европа в эпоху Ренессанса усвоила античные формы, но не античную душу — и осталась европейской; при этом Ренессанс Шпенглер считывает как отступление, как шаг назад, понимая его как попытку фаустовской души «надеть чужую античную маску» — маску, которая в итоге оказывается сорвана. Описывая первобытное сознание, Шпенглер, как верный представитель собственной культуры, и наследник её идеи исключительности и прогрессивности, ставит его ниже: первобытный человек не ведает рефлексии, а значит ему и недоступно величие идеи и историческая субъектность. Но не платим ли мы утратой витальности, жизненной силы — и, в конечном счёте, самим упадком — за эту пресловутую рефлексию, которая так полюбилась западному человеку? Фаустовский дух взлетает на невероятную высоту благодаря изощрённой интеллекту, историзму и величию нарративов. Но не оттого ли падение этой идеи может оказаться особенно болезненным и особенно масштабным, и в тот же момент особенно «великим»? Ведь «и падение его было великим», соразмерно величине замысла. Возможно, именно эта идея наиболее опасна: рано или поздно она способна привести человечество к собственному финалу, и тогда тот, предсказанный ей конец истории наконец-таки случится. Однако тогда речь пойдёт уже не о конце западной цивилизации, а о конце всего мира вообще, и также — о конце человека. Итак, если Шпенглер любит западную культуру и считает её рационально-техническую вершину уникальной — Запад решился подчинить пространство и природу с помощью математики и машин, на что не отважилась ни одна другая культура, — не поспешно ли связывать его с традиционализмом лишь на основании критики современности, циклического понимания культур и признания их множественности? Шпенглер мыслит культуры циклически, но историзм и чувство однонаправленного времени считает фаустовскими чертами и воспевает их. Едва ли существует культура, более чуждая традиционализму (а в данном случае — значит чуждой Традиции): фаустовская культура устремлена к становлению и постоянно вырывается из цикла, тогда как традиционализм по самой своей логике не выходит за пределы циклического времени. С этим связана и его несводимость к христианству, удерживающему человека в рамках священной истории с чёткими эсхатологическими границами, ведущей к неминуемому концу. Горячо спорить об этом сегодня, вероятно, уже не имеет смысла: западная культура в её классическом виде устарела, а носителей этого мировоззрения осталось сравнительно немного — причём значительная их часть, как ни парадоксально, русские. И всё же со времён её расцвета было предложено мало фундаментально нового. Почему мы любим мысль XX века? Почему традиционализм стал возможен только тогда? Потому что только тогда высокая фаустовская культура ослабла и перестала завораживать, фасцинировать — тогда мы смогли оценить её со стороны, тогда как ранее лишь редчайшие единицы были способны выйти из под её суггестии. Находись мы под этой суггестией, для нас был бы невозможен онтолгический поворот. Теперь же, когда старое мировоззрение шокирует нас, то нередко шокирует именно ввиду его археологичности. И археологичность этих представлений, говорит о переходе самой западной культуры в сферу руин и археологии. Закат Европы, в этом смысле, уже практически состоялся.

Механизмы магии в языке и культуре. М., 2026 В книге исследуются разные типы и сферы применения вербальной магии: магия звучания, магическая роль грамматических категорий, магические функции целых текстов, используемых в определенных обрядовых и повседневных ситуациях, и целых жанров — заговоров, оберегов и приговоров. Рассматриваются также акциональные формы магии, т. е. магические действия и ритуалы, их структура, механизмы и функции. Статьи основаны на фольклорно-этнографических и лингвистических данных славянских, балканских и балтийских традиций. Книга адресована фольклористам, этнолингвистам, этнографам и всем интересующимся народной духовной культурой. 🔴Подробнее: https://inslav.ru/publication/mehanizmy-magii-v-yazyke-i-kulture-m-2026

А скорпион, хоть он и опасен, он как бы ее гонец или ее геральдический зверь, дивный, опасный геральдический зверь женственности и греха. Гессе "Степной волк" В честь прошедшего дня рождения админа предлагаем проголосовать за канал https://t.me/boost/pani_gornoskul

Первый опыт чеканки ✨🔥 Пока что так, но будем стремиться к большей аккуратности)

🔥 Древнеисландский язык — курсы 🔥 Приглашаем всех желающих записаться на курсы древнеисландского языка. Древнеисландский — это не просто язык, а ключ к уникальной культуре. Станьте одним из тех редких людей, кто способен прикоснуться к первоисточникам без посредников. Освойте древнеисландский язык — и откройте дверь в эпоху эпических сказаний, рун и древних легенд. На наших курсах вы не просто выучите грамматику и лексику: вы научитесь понимать дух языка, который веками хранил истории о героях, богах и дальних плаваниях. Сам курс начинается с 8 ноября в 19:00 по московскому времени. Занятия будут проходить дважды в неделю. Стоимость 5000 рублей — 4 занятия (первое занятие можно оплатить отдельно как пробное за 1250 р.). Все занятия записываются, доступ к записям сохраняется — если Вы запишитесь после первого урока, Вы всё равно можете оплатить первый(е) урок(и) и получить записи и материалы к ним. Записаться на курс можно через ЛС @hakon_magnusson .

Юлия Горноскуль Карпатский сонник Он знал, что куртуазный роман неизбежно заканчивается падением дамы, когда рыцарь решительно откладывает лютню и встает с колен, скидывая доспех. Платоническая связь должна обрасти плотью, и в плотской любви все роли расставлены рукой самой природы, которая наделила мужчину сокрушительной силой, а женщину — чувственной слабостью.

О справедливости Эриний 💄 Юлии Горноскуль присущ редчайший дар видеть второе, третье и четвертое дно у слова — это уже не филология, это философия, которая обретает себя в глубине языка. Неизменно подмечая глубокие соответствия и связи между вещами, Юлия пишет об Эриниях. В классический период Греции Эринии ассоциировались в первую очередь с карой за родовые преступления. Однако у Гомера это слово может быть воспринято этимологически как «проклятие», и Эринии воспринимаются как те, кто должен покарать за клятвопреступление. Их этимология связана с понятиями преследования и вины, а также с яростью. Как пишет Юлия относительно поразительных соответствий с церковнославянской лексикой слова Е҆ри‌ннїѧ: «Перевод на русский гласил — "мучение, мука"». С поэтической точки зрения меня привлекает жалоба Клитемнестры. Первое, что приходит в голову — это заключительная часть проклятия рода Атридов, в которой Орест, убивший свою мать Клитемнестру и её любовника Эгиста, становится жертвой этого рокового преследования. В итоге он предстаёт перед судом ареопага в Афинах, где его оправдывают при посредничестве Афины, поскольку мстил он за отца: Теперь за мною дело. Приговор за мной. И за Ореста я кладу свой камешек. Ведь родила не мать меня. Мужское все Мне ближе и дороже. Только брак мне чужд. Отцова дочь я, и отцу я предана. И потому жалеть не стану женщину, Убившую супруга. В доме муж глава. Орест спасен, хотя бы даже поровну Распределились голоса В этом нарративе можно наблюдать, как подчинение хтонической, дикой природе Эриний, произошедших из капель крови оскоплённого Урана, олимпийским богам, отцовскому началу, так и перенос функции наказания и возмездия с семейной ответственности и родовой мести на судебные инстанции. Этот конфликт потрясающе в своей прямоте описан у Евгения Головина в эссе «Диана»: Со стороны защиты выступают Аполлон и Афина, со стороны обвинения — богини мести, эвмениды. Аргументы защиты звучат странно: ничего страшного нет в том, что сын убивает мать, потому что вообще-то на мать можно наплевать. Это почти буквальный перевод. В чем же причина такого «неуважения» к матери? Мать — нечто вроде сосуда с землей и водой, который воспитывает и кормит уже пробужденную из семени жизнь. Этим ее значение и исчерпывается. Разумеется, при таком взгляде, ценность матери невелика Этот эпизод суда над Орестом представляет собой интереснейшую этико-философскую дилемму: мотивации Клитемнестры взывать к отмщению не менее (а в чём-то) понятны, чем доводы в сторону оправдания Ореста. Мы имеем дело с двумя правдами и двумя справедливостями, которые противостоят друг другу: справедливость рода и судебная справедливость, справедливость мужчины и справедливость женщины. В этом контексте Клитемнестра становится не менее ярким феминным образом, чем Федра или Медея. Истину о Медее потрясающе точно сформулировал Паскаль Киньяр в книге «Секс и страх»: «Медея — это фигура безумной, неистовой страсти». То же самое можно сказать и о вышеперечисленных образах, а также об Эриниях, чья страсть сосредоточена вокруг жажды мести. Ниже привожу любимый яростный фрамент из «Эвменид»: Тень Кли­тем­не­стры Увы, вы спи­те! Вре­мя ль почи­вать? Меня Забы­ли вы меж мерт­вых, где пре­сле­ду­ют, Сто­устой уко­риз­ной при­умно­же­ны, Уко­ры мной уби­тых тень опаль­ную. Ски­та­юсь я, от милых отлу­чен­ная; Клей­мо на мне и кары бре­мя тяж­кое. От кров­ных, от роди­мых пре­тер­пе­ла зло, И бога нет, кото­рый бы про­гне­вал­ся За мать, рукой сынов­ней уби­ен­ную. Взгля­ни на эти раны оком внут­рен­ним! Во сне все ясно видит, оза­ря­ясь, дух, А днем запрет­но мыс­ли про­зор­ли­вой быть… Не до‌сыта ль, ноч­ные пси­цы, с блюд моих Соты мед­вя­ной, трез­вых струй лиза­ли вы? Очаг мой пом­нит чер­ные гости­ны в час, Дру­гим богам не милый, но любез­ный вам. Союз нару­шен! Попра­ны заве­ты! Как? Едва в тене­та загнан, ускольз­нул олень! Прыж­ком про­вор­ным вырвал­ся из сети вон, Над лов­чи­ми дале­че поте­ша­ет­ся!.. Очни­тесь, поза­боть­тесь о душе моей, Боги­ни цар­ства тем­но­го! Взы­ваю к вам, Явясь в меч­та­ньи сон­ном Кли­тем­не­строю!

🔸О муках и ярости🔸 Как-то раз со мной приключился такой лингво-казус: я встретила в церковнославянской лексике слово ~ Е҆ри́ннїѧ / еринния ~ ⠀ И меня переклинило. Слово казалось таким знакомым! но откуда? и что оно означало? Перевод на русский гласил - "мучение, мука". О, если бы все было так просто! Я ходила кругами. Я просмотрела вдоль и поперек оцифрованный "Маргарит" Иоанна Златоуста 15 века, в котором переводчик как раз употребил эту "ериннию". ⠀ А разгадка крылась в древнегреческом эпосе. Эринии ("яростные") - девы мести, которые карают муками преступников. Они изображались в черных одеждах, со змеями в волосах. Как чудесно их описывают в древнегреческой поэзии! И как жаль, что Европа зациклилась на одном образе Медузы Горгоны. ⠀ С развитием языка слово "эриния" претерпело интересную трансформацию смысла. На первый план выдвинулась функция Эриний - мучить преступника (что идеально совпадает с представлением о муках грешника). Так "эриния" / ερινύα стало означать "муку совести".

1. Gyula Имя твое назовут — и почудится пух тополиный, Сладкий, обманчивый зной южных, расслабленных дней. Лгут! Твой исток не таков. Он ковался в горниле суровом, Там, где спирает в груди, небо — расколотый щит. Римских владык ты наследница. Поступь патрициев древних Тяжко вступает в седой, скованный льдами предел. Власть в онемевших устах; и античную, царскую волю Не заковать никому: тога — как рана в снегах. Внемли: неистовый ветер вгрызается в камни прибрежья, Пал на гранитные мхи насмерть разбитый орел. Дьюла. Стоит воевода. И белая крепость бросает Рати в глубокие льды; стяг охраняет зима. Цвет твой — багряный и рудый, кровавая кромка морская, Отмелей северных лед. Ты же — метели под стать. Толща зимы, под которой с трудом просыпается солнце, Вьюга и месяц ноябрь, — он колыбель разметал. Стылое марево пляшет на древних, обветренных камнях, Горькой полынью течет сумрак из сомкнутых вежд. Вспыхнула дикая стынь: твои очи — колодец бездонный, Где вековечных богинь трепетно стынет зола. Слово твое непреложно, как рок. В необъятном потире Неба ночного густей звезд остывающих прах. Кровь на снегах залегла. Кровь на грани граненого жала Мрачный подводит итог, в стуже сумев закипеть. Вытканный пояс истлел, обратившись в безжизненный пепел, Лишь ледяное в груди бьется дыханье твое. Прях оставляй позади. Юлия — значится: камнем Твердо стоять на ветрах, шествовать впереди всех. 2. July Имя твое назовут — и почудится пух тополиный, Сладкий, обманчивый зной южных, расслабленных дней. Истинно так. Этот солнечный месяц повенчан с тобою, Там, где от ярких лучей дух замирает в груди, Там, где, пронизанный светом, струится эфир благовонный, Воздух густой и златой льется, как сладостный мед. Римских владык ты наследница. В теплом, полуденном саде Пылью мерцает в лучах древняя святость земли. Дар непреложный небес. И в воздухе, налитом медом, Скрыт под тяжелой лозой твой торжествующий взгляд. Символ земного пути, воплощенная, тихая радость, Жизни беспечной триумф в каждом дыханье твоем. Внемли: бескрайнее небо скрывает веселые громы, Щедро наполнив теплом светлый полуденный свод. Полный, незыблемый штиль. Над лугами звенит переливом Воздух; и слепо прольет ливень свое серебро, Теплой, парною водой напоивши цветущие пашни, Землю умыв поутру благостным, чистым дождем. Цвет твой — эдемская зелень и сок первородного древа, Тайна праматери в лоне нетронутых, диких полей. Свет лучезарный, зовущий на волю, не знавшей пределов, Время замедлило свой лихорадочный, суетный бег. Солнечный, огненный круг растворился в небесном раздолье, Вечным покоем обняв благословенный простор. Легкая сила сплетает душистый, цветущий венок, Древний, глубинный огонь, тайный, живительный жар. Жизнь, словно миро густое, на всех изливается щедро; Юлия — значит сплетенье сотен просторных дорог. Юлия — жаркое лето. Пора векового цветенья. И разливается вдаль звонкий, ликующий смех.

Сегодня день рождения у моей славной подруги, обожаемой писательницы, переводчицы и фольклористки, этнолингвистки и красавицы — пани Горноскуль! 🌝 Воспользуюсь этим прекрасным поводом, чтобы ещё раз порекомендовать её канал к подписке. Если вообще уместно говорить о специфически женском, высоком типе мышления, женском Логосе, то у Юлии он проявляется во всем — от личного стиля, безупречного вкуса, до внутренней логики, которая является себя в самом устройстве её письма: в очерченном ею круге проблем, в особой чувствительности к телесному, родовому и потаённому, в поэтике крови. Кровь здесь — пространство, которое превыше всего. Как изящно писал Освальд Шпенглер: «...браки и смерти разделяют или сплавляют вместе кровь целых народов...» На фоне общего оцепенения в художественной литературе, в этой затянувшейся паузе, когда новое зачастую лишь переодевает уже известное (либо, существует прекрасный, но китч, по типу произведений Михаила Елизарова, которые я хотя и читаю с огромным удовольствием и интересом, но не поставлю в один ряд с произведениями Гоголя или Тургенева), произведения Юлии выделяются своей настоящей свежестью и полнотой — потому что в них проходит миф. Они не написаны с претензией на необычность (частая беда современных авторов, которые работают в жанре магического реализма и постмодернистской прозы) — они действительно устроены иначе: в них есть собственный ритм, собственный вкус и редкое ощущение внутренней необходимости и связности всего происходящего. Сборник «Пространство крови» напоминает ларец, открывающийся всякий раз по-новому. Никогда заранее не знаешь, какой образ, какой голос или какой сюжет окажется в руках следующим, — и каждый раз обнаруживаешь нечто самостоятельное, цельное и неожиданно драгоценное. Одно произведение кажется пределом этой странной красоты, но следующее тут же отодвигает границу ещё дальше. Пользуясь случаем, делюсь своим диптихом, сочинённым в честь этого блистательного имени — имени мифа — Юлия! 🌝 В этих двух текстах мне хотелось удержать два разных его звучания. В первом — суровое, северное, воинственное, под стать духу: имя, проходящее через снег, камень, кровь и холод, не утрачивая присущего ему внутреннего огня. Во втором — летнее, солнечное, соединённое с полнотой жизни медленным временем и благодатным избытком. Это — два полюса одного образа: стынь и цветение, железо и мёд, зима и июль. Терпкий дар — родиться в ноябре, под солнечным знаком Скорпиона. 🫠👁♏️