KOROSTELEVA

С огромным задором дочитала «Пол и характер». Тезисы Вейнингера давно не новы. Я слышала их от десятков интеллектуалов, что позволяет предположить: к одним и тем же выводам приходят люди сходного склада, даже если они выросли в разных обстоятельствах и временах. В этом смысле перед нами действительно мужская оптика — с той, однако, оговоркой, что чаще всего это оптика европейского мужчины, принадлежащего к одной из трёх иудео-христианских традиций и при этом общеевропейскому духу, ставящему личное и индивидуальное превыше всего. (И закономерно низводящего родовое, коллективное или оргиастическое начало ниже дна, т.к. это угрожает индивидуальности). Допустим, Вейнингер прав в своих суждениях о женщине. У меня не было ощущения, что он ошибается и я с ним согласна относительно большей части механизмов, отмеченных и описанных. Допустим даже, что с философской точки зрения женщина — материя, а мужчина — форма, и Ж, как он пишет, есть функция М, которую тот может сотворить и уничтожить. Вопрос всё равно останется оценочным, не описательным. Стоит сменить взгляд, и то, что Вейнингер считает недостатками женского пола, обернётся достоинствами, также как достоинства Запада у Шпенглера обращаются его недостатками, если сместить точку отсчёта: для продуктивной полемики переворачивать нужно не факты, а сам взгляд. У Вейнингера взгляд мужской: умопостигаемая свобода, идея, форма, задающая себя сама, и по ней женщина всегда в недоборе, она всегда как бы плетется в хвосте. Взгляд может быть другой — способность откликаться, принимать форму, растворяться в мужчине. Из фактов взгляд не следует, он им предшествует, и спор идёт тогда на уровне метафизических предпосылок, как и мой спор с фаустовским духом. Здесь Вейнингеру надо отдать должное: он сам проводит границу. Женщину следует уважать как человека, по идее свободы, а не по эмпирическим чертам, она не вещь, права у неё те же — хотя тут же оговорено, что отсюда ещё не следует доступ к политическому могуществу, что очень иронично. Свою книгу он считает величайшей честью, оказанной женщинам. Но честь на будущее, а не на текущее: уважения заслуживает человек в ней, а не она сама — а стать ей человеком равносильно чуду. (На такой ноте он и оканчивает книгу, которую фактически можно рассматривать как альтернативное феминизму предложение свободы, которая в нравственном смысле строго говоря абсолютно женщину не интересует; и даже исходя из выводов самого Вейнингера будет следовать только то, что если она и воспримет христианскую нравственность, то только вслед за мужчиной, который сможет настолько полюбиться ей, что внешним образом просто навяжет совершенно чуждую ей вещь). «Женщина» как таковая высокой оценки не достойна, просто лишать её уважения заранее нельзя. Выходит, уважение достаётся ей вопреки женскому, не благодаря. Это позволяет увидеть знакомый жест: от осязаемого, телесного, конкретного — к идее, которая всё это выносит за скобки. Но зачем мужчине и женщине быть одинаковыми? На то есть мужская дружба, которая может быть сколько угодно одухотворённой, прекрасной и дистанцированной! Вейнингер требует единства человеческой природы, воспринимая различие скорее как недостаток, который необходимо преодолеть, потому что видит саму женщину как проблему на пути к спасению общечеловеческого. Однако различие (и само существование женщины) можно рассматривать не как препятствие, а как ресурс для соработничества и взаимного энергийного дополнения. Женщина может быть источником интуитивных наблюдений, эмоциональной и творческой энергии, способностью воспринимать, вдохновлять; мужчина — придавать этому форму, структурировать его, направлять и концептуализировать. Речь не о подчинении и иерархии, и не о неравенстве, в том числе — онтологическом (мужчина и женщина абсолютно равны по достоинству, но выполняют различные функции в функционировании целого), и не об искусственном распределении ролей, а о возможности продуктивного взаимодействия между разными способами экзистирования. Остаётся «лживость», в которой Вейненгер красочно обвинил весь женский пол. Только вот это не лживость, и это прекрасно осознается женщиной: Женщина приобретает вторую натуру, не предполагая даже, что это не ее истинная натура. Она серьезно убеждена, что представляет собою что-то: она глубоко уверена в искренности и изначальности своего нравственного поведения и суждения. Так глубоко засела эта ложь, эта органическая или, если можно так выразиться, эта онтологическая лживость женщины. В этом пункте женщины вводят в заблуждение, кроме других, еще и себя. <...> Явление истерии ясно свидетельствует о том, что лживость женщины, которая так глубоко засела в ее природе, занимает не столь прочное положение, чтобы быть в состоянии вытеснить все прочее. Женщина усвоила себе целую систему чуждых ей представлений и оценок путем воспитания или общения с другими людьми: или, вернее, она послушно и безропотно подчинилась влиянию с их стороны. Могущественнейший толчок необходим для того, чтобы искоренить этот огромнейший, сросшийся с нею психический комплекс, чтобы женщина очутилась в сотоянии интеллектуальной беспомощности, которая так типична для истерии. То, что полагается за отсутствие субъектности, сущности, есть лишь иной, женский способом её проявления: женщина принимает форму по внешнему волеизъявлению, но глупо рассматривать это в моральном измерении. Женщина не принимает любую форму, она выбирает, какую удерживать, а какую отвергнуть. 🤩🤩🤩🤩🤩 Отто Вейнингер Пол и характер Вопрос заключается в следующем: как должен мужчина относиться к женщине? Должен ли он относится к ней, как она сама того хочет, или как предписывает ему нравственная идея? Если он должен относится к ней так, как она этого хочет, то он должен искать полового акта с ней, ибо она хочет полового акта, он должен бить ее, ибо она хочет быть битой, должен гипнотизировать ее, ибо она любит находиться под действием гипноза, он должен далее с изящной галантностью дать ей понять, как низко он ее ставит, ибо она любит только комплименты, ибо она не хочет, чтобы кто-нибудь уважал ее, как таковую. Если же он хочет обращаться с ней так, как повелевает нравственная идея, то он прежде всего должен искать и уважать в ней человека. Правда, Ж является функцией М, функцией, которую он может сотворить и уничтожить. Сами женщины только того и желают, чтобы быть этой функцией и ничем иным. Говорят, что индийские вдовы охотно и даже с некоторой убежденностью идут на самосожжение, что они даже стремятся к этой смерти. Тем не менее этот обычай является образцом отъявленнейшего варварства. <...> В женщине же все еще таится слабое чувство беспомощности, безысходности, какой-то последний, хотя и очень плачевный след умопостигаемой свободы. Это наблюдается, вероятно, потому, что нет абсолютной женщины. Женщины все же люди и к ним следует относиться, как к таковым, хотя бы они этого никогда не хотели. Женщина и мужчина имеют одинаковые права. Из этого еще нельзя вывести, что женщинам надо открыть доступ и к политическому могуществу. <...> Право само по себе совершенно одинаково для мужчины и для женщины. Никто не в праве запретить что-нибудь женщине под тем предлогом, что это «неженственно». И глубокого презрения достоин тот приговор, который оправдывает мужчину, убившего свою неверную жену, как будто она и юридически является его вещью. Женщину следует рассматривать как единственное существо и согласно идее свободы, а не как родовое существо, не по критерию, взятому из эмпирического мира и из мужской потребности любви, хотя бы она сама и не достойна была возведения на такую высоту. Вот почему эта книга есть величайшая честь, которая когда-либо была оказана женщинам. И для мужчины остается одно только нравственное отношение к женщине; не сексуальность и не любовь – так как обе пользуются женщиной, как средством для посторонних целей, а попытка понять ее. Большинство людей предпочитают теоретически уважать женщину с тем, чтобы практически глубже презирать женщин. Здесь же приведено обратное отношение. Женщина не может удостоиться высокой оценки, но «женщин» нельзя a priori раз и навсегда лишить права на уважение со стороны других людей.