KOROSTELEVA

Фаустовская культура Я много лет — наверное, лет десять — подбирала слово, которым можно было бы назвать то, что вызывает во мне столь сильное внутреннее сопротивление. В этом мне помог Шпенглер и его понятие фаустовской культуры: именно так, одним словом, я бы могу обозначить мировоззрение, глубоко чуждое моему духу. Разумеется, этот термин был мне знаком и раньше, но впервые я внимательно вдумалась в то, как он его осмысляет. Долгое время мне казалось, что Шпенглер видит в фаустовской культуре причину заката Европы, и где-то об этом мне даже доводилось читать. Однако последовательное знакомство с авторской мыслью показало обратное: он ей симпатизирует. Закат у него — следствие не порчи, а возраста: культура исчерпывает себя, как исчерпывает себя всякий организм, и переходит в цивилизацию. На этой стадии она естественным образом окостеневает — как окостенела бы и любая другая культура. Но это не значит, что сама эта культура негативна в своих основаниях. Констатируя закат, Шпенглер не отрицает былого величия фаустовской культуры. Он видит в ней творческий порыв, способный породить величайшие достижения — от готики до барокко и романтизма. Закат для него — лишь завершение цикла, после которого, согласно его мысли, может начаться новый виток развития. Более того, в статье «Пессимизм ли это?», опубликованной в 1930-е годы, Шпенглер пытался скорректировать распространённое прочтение своей работы в пессимистическом ключе: он подчёркивал, что слово «закат» не подразумевает катастрофы, и предлагал заменить его словом «завершение». Чтобы снять пессимистический оттенок заглавия, он пишет: «Понятие катастрофы в заглавии книги не содержится. Если вместо “закат” сказать “завершение” — слово, имеющее в устах Гёте совершенно определённый смысл, — то элемент “пессимизма” будет исключён, от чего истинный смысл понятия нисколько не изменится». Следовательно, фаустовский дух для Шпенглера — явление исключительное и предельно интересное: с его историзмом, экспансивностью, высокими идеалами и особым чувством беспредельного пространства. Мир первобытного человека, ребёнка и ясновидца он ставит значительно ниже, как и античную культуру. Особенно интересно, как Шпенглер разводит культурные миры. Античность для него аполлоновская: статика, замкнутое, зримо очерченное тело, осязаемый образ, отсутствие идеи бесконечности. Фаустовское пространство, напротив, устремлено в бесконечность, и от того более возвышенное, направленное к трансцендентности: в архитектуре оно воплощается в католическом соборе, в живописи — у Лоррена, у Рембрандта (если у первого пространство развернуто наружу, то второй переносит то же пространство внутрь, тем самым давая психологическую глубину). Античная, аполлоновская, и западная, фаустовская, культуры для Шпенглера — два совершенно разных, изолированных и несводимых друг к другу мира. Он не сторонник представления о единой западной цивилизации, непрерывно восходящей от Древней Греции к современности: для него между этими культурами нет и не может быть общего генетического кода. Европа в эпоху Ренессанса усвоила античные формы, но не античную душу — и осталась европейской; при этом Ренессанс Шпенглер считывает как отступление, как шаг назад, понимая его как попытку фаустовской души «надеть чужую античную маску» — маску, которая в итоге оказывается сорвана. Описывая первобытное сознание, Шпенглер, как верный представитель собственной культуры, и наследник её идеи исключительности и прогрессивности, ставит его ниже: первобытный человек не ведает рефлексии, а значит ему и недоступно величие идеи и историческая субъектность. Но не платим ли мы утратой витальности, жизненной силы — и, в конечном счёте, самим упадком — за эту пресловутую рефлексию, которая так полюбилась западному человеку? Фаустовский дух взлетает на невероятную высоту благодаря изощрённой интеллекту, историзму и величию нарративов. Но не оттого ли падение этой идеи может оказаться особенно болезненным и особенно масштабным, и в тот же момент особенно «великим»? Ведь «и падение его было великим», соразмерно величине замысла. Возможно, именно эта идея наиболее опасна: рано или поздно она способна привести человечество к собственному финалу, и тогда тот, предсказанный ей конец истории наконец-таки случится. Однако тогда речь пойдёт уже не о конце западной цивилизации, а о конце всего мира вообще, и также — о конце человека. Итак, если Шпенглер любит западную культуру и считает её рационально-техническую вершину уникальной — Запад решился подчинить пространство и природу с помощью математики и машин, на что не отважилась ни одна другая культура, — не поспешно ли связывать его с традиционализмом лишь на основании критики современности, циклического понимания культур и признания их множественности? Шпенглер мыслит культуры циклически, но историзм и чувство однонаправленного времени считает фаустовскими чертами и воспевает их. Едва ли существует культура, более чуждая традиционализму (а в данном случае — значит чуждой Традиции): фаустовская культура устремлена к становлению и постоянно вырывается из цикла, тогда как традиционализм по самой своей логике не выходит за пределы циклического времени. С этим связана и его несводимость к христианству, удерживающему человека в рамках священной истории с чёткими эсхатологическими границами, ведущей к неминуемому концу. Горячо спорить об этом сегодня, вероятно, уже не имеет смысла: западная культура в её классическом виде устарела, а носителей этого мировоззрения осталось сравнительно немного — причём значительная их часть, как ни парадоксально, русские. И всё же со времён её расцвета было предложено мало фундаментально нового. Почему мы любим мысль XX века? Почему традиционализм стал возможен только тогда? Потому что только тогда высокая фаустовская культура ослабла и перестала завораживать, фасцинировать — тогда мы смогли оценить её со стороны, тогда как ранее лишь редчайшие единицы были способны выйти из под её суггестии. Находись мы под этой суггестией, для нас был бы невозможен онтолгический поворот. Теперь же, когда старое мировоззрение шокирует нас, то нередко шокирует именно ввиду его археологичности. И археологичность этих представлений, говорит о переходе самой западной культуры в сферу руин и археологии. Закат Европы, в этом смысле, уже практически состоялся.