KOROSTELEVA

О справедливости Эриний 💄 Юлии Горноскуль присущ редчайший дар видеть второе, третье и четвертое дно у слова — это уже не филология, это философия, которая обретает себя в глубине языка. Неизменно подмечая глубокие соответствия и связи между вещами, Юлия пишет об Эриниях. В классический период Греции Эринии ассоциировались в первую очередь с карой за родовые преступления. Однако у Гомера это слово может быть воспринято этимологически как «проклятие», и Эринии воспринимаются как те, кто должен покарать за клятвопреступление. Их этимология связана с понятиями преследования и вины, а также с яростью. Как пишет Юлия относительно поразительных соответствий с церковнославянской лексикой слова Е҆ри‌ннїѧ: «Перевод на русский гласил — "мучение, мука"». С поэтической точки зрения меня привлекает жалоба Клитемнестры. Первое, что приходит в голову — это заключительная часть проклятия рода Атридов, в которой Орест, убивший свою мать Клитемнестру и её любовника Эгиста, становится жертвой этого рокового преследования. В итоге он предстаёт перед судом ареопага в Афинах, где его оправдывают при посредничестве Афины, поскольку мстил он за отца: Теперь за мною дело. Приговор за мной. И за Ореста я кладу свой камешек. Ведь родила не мать меня. Мужское все Мне ближе и дороже. Только брак мне чужд. Отцова дочь я, и отцу я предана. И потому жалеть не стану женщину, Убившую супруга. В доме муж глава. Орест спасен, хотя бы даже поровну Распределились голоса В этом нарративе можно наблюдать, как подчинение хтонической, дикой природе Эриний, произошедших из капель крови оскоплённого Урана, олимпийским богам, отцовскому началу, так и перенос функции наказания и возмездия с семейной ответственности и родовой мести на судебные инстанции. Этот конфликт потрясающе в своей прямоте описан у Евгения Головина в эссе «Диана»: Со стороны защиты выступают Аполлон и Афина, со стороны обвинения — богини мести, эвмениды. Аргументы защиты звучат странно: ничего страшного нет в том, что сын убивает мать, потому что вообще-то на мать можно наплевать. Это почти буквальный перевод. В чем же причина такого «неуважения» к матери? Мать — нечто вроде сосуда с землей и водой, который воспитывает и кормит уже пробужденную из семени жизнь. Этим ее значение и исчерпывается. Разумеется, при таком взгляде, ценность матери невелика Этот эпизод суда над Орестом представляет собой интереснейшую этико-философскую дилемму: мотивации Клитемнестры взывать к отмщению не менее (а в чём-то) понятны, чем доводы в сторону оправдания Ореста. Мы имеем дело с двумя правдами и двумя справедливостями, которые противостоят друг другу: справедливость рода и судебная справедливость, справедливость мужчины и справедливость женщины. В этом контексте Клитемнестра становится не менее ярким феминным образом, чем Федра или Медея. Истину о Медее потрясающе точно сформулировал Паскаль Киньяр в книге «Секс и страх»: «Медея — это фигура безумной, неистовой страсти». То же самое можно сказать и о вышеперечисленных образах, а также об Эриниях, чья страсть сосредоточена вокруг жажды мести. Ниже привожу любимый яростный фрамент из «Эвменид»: Тень Кли­тем­не­стры Увы, вы спи­те! Вре­мя ль почи­вать? Меня Забы­ли вы меж мерт­вых, где пре­сле­ду­ют, Сто­устой уко­риз­ной при­умно­же­ны, Уко­ры мной уби­тых тень опаль­ную. Ски­та­юсь я, от милых отлу­чен­ная; Клей­мо на мне и кары бре­мя тяж­кое. От кров­ных, от роди­мых пре­тер­пе­ла зло, И бога нет, кото­рый бы про­гне­вал­ся За мать, рукой сынов­ней уби­ен­ную. Взгля­ни на эти раны оком внут­рен­ним! Во сне все ясно видит, оза­ря­ясь, дух, А днем запрет­но мыс­ли про­зор­ли­вой быть… Не до‌сыта ль, ноч­ные пси­цы, с блюд моих Соты мед­вя­ной, трез­вых струй лиза­ли вы? Очаг мой пом­нит чер­ные гости­ны в час, Дру­гим богам не милый, но любез­ный вам. Союз нару­шен! Попра­ны заве­ты! Как? Едва в тене­та загнан, ускольз­нул олень! Прыж­ком про­вор­ным вырвал­ся из сети вон, Над лов­чи­ми дале­че поте­ша­ет­ся!.. Очни­тесь, поза­боть­тесь о душе моей, Боги­ни цар­ства тем­но­го! Взы­ваю к вам, Явясь в меч­та­ньи сон­ном Кли­тем­не­строю!