Шхуна Ганжа

⚡темпы инфляции дадут о себе знать в момент их замедления или ускорения, но они будет незначительным и не превысят каких-либо цифр

кажется, я начинаю смутно понимать смысл педагогической деятельности: ты как бы не учишь, а даешь пример, служишь моделью и направляшь, стимулируя хорошее и относясь к плохому как к точке будещего роста во имя будущего исправления и совершенствования. Это все придумали, наверняка, иезуиты и Просветители, и поэтому от педагогики веет такой невыносимой скукой. Много психологии, тонна бесконечной ответственности, океан терпения и море любви, - вот ужас! И главное, всё "понарошку", - торжествует не истина, а само исправление Пожалуй, я еще лет десять подумаю, что здесь может быть интересного

написала нескольким человекам, как и где меня можно поймать, а между ними другим человекам с обещанием поймать их. Такая жизнь мне нравится, я называю ее полной необходимых дел и впечатлений и насыщенной именно теми событиями, от которых можно ничего не ждать и которые не застигают тебя врасплох. По сравнению с доинтернетной эпохой ничего не изменилось, только немного расфокусировалось зрение, которое теперь требует не только вглядываться на расстояние, но и чередовать взгляд на экран и взгляд на горизонт

⚡создание общего реестра женщин с шуршащими в глубине их сумочек пакетов позволит создать общую картину шуршания пакетами в общественных и приватных пространствах, скорректировать закупочные политики в отношении пакетов с самыми выраженными громкостными характеристиками, а также перераспределять уровень такого шума между довольно тихими, просто тихими, почти бесшумными и зловеще-тихими районами и помещениями

но если я на письменном экзамене даю задание, которое предполагает критическое вскрытие механизмов генерации философских ответов по вопросам моих же лекций, а его выполняет студент на листочке с использованием ручки шариковой обыкновенной, то нельзя ли в его велеречиво-маньеристской манере письма заподозрить, что он держит в заключении целый нейрочат, который кормит текстами Канта, и вместо компота дает ему это запивать Агамбеном, и не заслуживает ли такое внимательное и заботливое отношение к альтернативным способам накопления знаний хороших оценок? А что если он кормит этот чат моими текстами? Можно ли такого человека считать моим учеником? И где тогда место мне? И не превратиться ли мне в какого-то другого, коварно ударившись о Землю и обратившись белой лебедью или хотя бы полосатой лесной мышью? Или признать это новым витком историко-герменевтичекой работы, состоявшимся проектом построения всемирной Историки?

вот до чего докатилось человечество в моем лице - оно дает экзаменационные вопросы в форме предложений о критике ответов на вопросы ИИ по темам моих же курсов, чтобы вывести его, ИИ, на чистую воду и указать на подлинные источники его представлений ну я ли не трансцеденция?

если бы я продюсировала ремейк книги в продолжении "Ответственности и суждения" или писала сама, я бы назвала ее "Метка и триггер" - именно так, как сейчас распределяют себя полюса этического, используя не-политическое, но занимающее место этого политического. Метка - - это закон, инициатива, регламент, слух, интерпретация, представление о сущем и должном, апелляция к норме или нужде, указ, документ. Триггер - это слово, жест, высказывание, действие, интонация, фиксация, логическая форма, эстетическое замыкание. Триггер не является фактом, но вызывая к жизни метку, несет опасность своему производителю. Этот семиотический режим не находит точных аналогов в прошлом, ведь, ко всему прочему, он несимметричен по отношению к анонимности. Держатели меток целиком скрыты их фасадом, потенциальные производители триггеров, как правило, видимы. Особенность меток - их стремление к натурализации, но само обозначение метки как всего лишь метки является триггером. Особенность триггера - его одновременно липучий и уклоняющийся характер, он сам выбирает своих агентов. Замеченный триггер быстро отступает и повышает ставки, - это делает каждый последующий шаг обращения с метками более изобретательным, но не менее опасным

https://youtu.be/VyVu3uqjnQU?si=kZNOlFLVe4jVMRem

с утра также слушала то, что рекомендовало меня алгоритмам, работающим на некоторых платформах как радиоуправляемая машинка первого поколения, т.е. сопоставляя мои непонятные им запросы с моим же возрастом и полом. Алгоритмы рассудили, что это свидетельствует о моей невероятной индоктринированности, причем гибридной, и я послушно подключилась к высококачественно записанной передаче с очень неоднозначным лицом. Неоднозначное лицо пересказывало запрещенную к продаже с недавних пор прекрасную книгу одного иноагента и делало это так, как будто это лицо давно имплантировало в свое тело присвоенное знание и позабыло, кто собирал эти ценные исторические сведения, на основе которых этот же иноагентский историк произвел свои трезвые выводы. Но трезвость, надо сказать, всем к лицу, - в особенности эпистемическим пиратам, даже если они являются обладателями мягких подвижных лиц

- а как Вы это читаете, в том смысле, что как Вам удается это читать? Уточню: можно подумать, что я говорю о времени, о потраченном, разумеется, времени, потраченным впустую и без пользы. Но я хочу сказать другое: как Вам удается...заставить себя, - да, скорее так! - заставить, принудить, не бросать это читать... - спасибо за прекрасный вопрос, я и сам давно над этим думаю. Действительно, как? Как так получается, что ничто из того, что не совпадает неким образом с нами самим, не может быть нами ни помыслено, ни прочитано, ни брошено... - именно, именно! Это ДРУГОЕ, и зачем нам это другое? - знаете, я думаю, что это прежде всего привычка - да, всего лишь? и за ней не стоит никакой системы, никакой идеологии? - думаю, не стоит. Вернее так: стоит, но само ее стояние и приковывает нас - давайте уже скажем нашим радиослушателям, о чем именно идет речь - давайте - Вы первый - я не думаю, что стоит говорить мне. Ну скажите, Вы же должны сказать - нет, это все разрушит, все тривиализует - итак, мы никогда не узнаем, что именно Вы читаете каждый день? - не узнаете, да. И не узнаете, читаю ли я вообще - хорошо, будем считать, что это не важно. Но как вам сам тип...дискурса, что ли - это именно тот тип, который я почитаю более всего, он увлекает меня - увлекает за собой? или просто увлекает? - просто увлекает за собой - почитаете нам это? - да пожалуй. (Читает) - да, многое прояснилось. А что Вы сейчас читали? - я бы не хотел называть никаких имен, авторам это может не понравиться - ну хорошо, хорошо, это был важный разговор - я не преувеличивал бы его важность, но если знать, как я понимаю важное, существенное, - то да, это важно. Скорее важно, чем не важно

также было предложено сделать маркировку произведений русских писателей специальным цветным знаком: красный - автор был тайным масоном, оранжевый - позволял себе нелицеприятные высказывания и в целом ошибался, желтый - писал отдельные русофобские сочинения, зеленый - писал русофобские сочинения, но поплатился за это ранней смертью на дуэли в назидание нам, синий - мастер социалистического реализма или видный современный писатель, бирюзовый - член или глава Союза писателей, пламенный публицист, мастер диалогов и сюжетных интриг

разумеется, просто так потреблять индустрию красоты мне не удаётся, зато удается переключиться в лайт-этнографический режим и воображать себя исследователем трудового неравенства. Так вот, сегодня мне повезло, в том смысле что не повезло, но зато повезло с этнографическим материалом, который я испепеляла тяжелым взглядом больного Белинского. Дело в том, что представители традиционных культур и обществ подходят к своим задачам как к набору практик и секретов, которые надо взломать, чтобы приспособить для лучшего результата. А представителям не вполне традиционных, большевистских или модерных, этого делать не хочется, и выполняя то, чему их научили, они делают это с иезуитской последовательностью, превращая сам процесс в гибрид бюрократического издевательства, скрытого саботажа и выставления самой системы, это всё придумавшей, в абсурдно-саморазоблачающем ключе. Точно так же действовали советские продавщицы, работники общепита и представители других производств и секторов, так иногда действую и я. Ни с чем не сравнитсся тот холод и отстраненная наблюдательность, с которой носительницы простых круглых московских и подмосковных лиц показывают степень своей ответственности перед миром, равной нулю. Здесь вы прочитали покаянно-саморазоблачительный этнографический очерк, не переключайтесь и подумайте, как это работает политически.

читала интервью А.Г.Дугина, - воистину, это один из немногих, чья ненависть к либеральной идеологии оправдана, ведь ее обвинитель говорит на ее собственном языке, - и хоть и не понимает этого, но подтачиваемый попыткой выйти за его пределы, быстро сдается. И словесные конструкции, и глоссарий, и способ обращения с реальностью оказывается в цепких объятьях раннеперестроечных инвектив и стенаний, вместо диалектики - ее вывернутая наизнанку остаточность конструкций формы "не только, но...", техгногенно-потребительские метафоры "активации" и "кода" в самом простом, не метафизическом смысле слова. Это как бы Мамардашвили, но который вместо Пруста прочитал учебник по философии конца 1980-х гг. Ощущение кислого послевкусия после банкета с коллегами подталкивает заявить горькую правду, что никакие они не философы, а самозванцы. Тяжкое бремя позднесоветско-перестроечного двадцатилетия - попытка всё прилаживать, преподносить в виде планов об инвестициях. Зачем нужна философия? В 70-е - чтобы оставаться человеком, в 1980 - чтобы очиститься от заскорузлых идеологий, в 1990 - чтобы ее прибавочная стоимость волшебным образом превращала всех мелких предпринимателей в крупных. Не случайно АГД проговаривается, когда пытаясь объяснить понятие суверенности, указывает на аутентичность. Проклятый либерализм всучивает это понятие каждому, кто посягает на говорение от лица смысла. Главное же, что составляет ядро такой речи - ее адресат. Публика 1980-90-х ни в грош не ставила речи "философов" и о "философии", и именно этим позволяла говорить от их лица долго и безответственно, разумно заключая, что свято место должно быть пусто, как пуст любой знак в пространстве уже неолиберального, но всё еще фордистского, общества

после нескольких лет неудачных попыток всучить следующему поколению свою одежду, дожидавшуюся кровиночек на правах винтажа, ресайклингового материала и возвращающейся якобы циклично моды, из-под раковины была извлечена черная миска с желой кистью, в которой когда-то разводил отвратительную зеленую и нелепую розовую краску старший брат подрастающей девицы. - Светите, девушки, - сказала я твердым голосом, и сгребая в кучи невыброшенные кораблики, присоски, горы новых ковидных перчаток, неношенных масок, неудачных спреев и подозрительных ламинирующе-укрепляющих средств для волос, выхватила из темноты фонариком черную миску для разведения этой самой краски. Миска была покрыта слоем пыли и спала вечным черным сном. В миску опять были засыпаны порошки, опять тоскливо запахло аммиаком, и первые оранжевые капли пали на беззащитные русые волосы. Пройдет два года, и все повторится: краска будет забыта, увлечения юности пройдут, будто их не не было, и я, как капитан корабля, выжившего в океанской буре, буду смотреть по-собачьи бесстрастным взглядом вдаль, на линию горизонта, соединяющего прошлое и будущее, зеленое и розовое, гламурное и крафтовое, нарядное и бесцветное

он закричал: о боже, в Анкоридже не ждал я, что всё будет как в Париже, но черт возьми, и это ли не сон? что говоришь ты, друг мой? - тише, тише! ты в Анкоридже, ты ведь не Париже, я повторяю: "этим утром царь Додон..." - молчи же! - слушай, Дональд, слушай: "и тот петух зажарен был на ужин"

начитавшись накануне феноменологов аудиального, утреннее явление кота на кухню я описала не как его появление, а как запаздывающий звук скрипнувшей двери, своей поддатливостью приотрывающейсаму возможность слышания. Бесшумный характер этого вторжения, тем не менее, имел устойчивую составляющую, определяющую себя как молчащая тишина, под прикрытием которой становится возможным континуальное в своей непрерывности дление остальных звуков, ранее мною не слышанных котенька, не желая быть героем и участником этого философского пасквиля, быстро удалился, тем самым дав мне в спокойной антиинтллектуальной обстановке продолжить есть и читать глупые, бестолковые, хвастливые, безумные и прочие любимые мной утренние жанры, место которых в давние времена занимали газеты