NUMINOSUM

​​#лингвистика #философия В данный момент готовлю раздел о схематичном значении «цикл», так что буквально зациклен на итерациях, редупликациях и круговом движении в жестовых языках. В одном из постов выше упоминал произведение глухой поэтессы Эллы Мэй Ленц «Круг жизни», где она через серию круговых движений и круглых конфигураций кисти обыгрывает тему вечности. В связи с этим также вспомнил Аристотеля, считавшего круговое движение Неба символом вечности. Кстати, вы знали, что греческие слова τέλος «цель, исход, совершенство» и κύκλος «круг» (отсюда наше «цикл») являются однокоренными? Когда я 15 лет назад просматривал словари, то был поражен разнообразием и богатством значений, которые породил корень *kwel- «вращать(ся)» в индоевропейских языках. Если вы углубитесь в семантику его производных, то гораздо лучше поймете смысл аристотелевского неологизма ἐν-τελ-έχεια «энтелехия» (букв. «имение цели внутри»), в частности его связь с завершенностью, совершенством и круговой образностью. Весьма символично, что τέλος есть в самом имени Ἀριστο-τέλης (букв. «добрый исход») — вряд ли совпадение, что Аристотель был так «зациклен» на целевой причине и внутренней целе-со-образности! 🔹В австралийском и американском жестовых языках с помощью кругового движения выражается концепт «размышление, глубокое осмысление». Голова служит «вместилищем» мыслей, причем ее передняя часть кодирует «актуальное» состояние сознания, а задняя — «хранилище» знаний и бессознательные процессы. Поднимая руку к виску и двигая ею по замкнутой вертикальной орбите, адресант иконически передает «усердное» размышление. Впрочем, его не нужно путать с зацикленностью. Зацикленность на какой-то конкретной мысли передается дактилическим (побуквенным) исполнением лексемы на лбу, т. е. адресант буквально «пишет» у себя на лбу (!) соответствующее слово звукового языка, иконически выражая то, что данная идея «перекрывает» весь передний план сознания (как я объяснял в предыдущем посте, речь не обязательно идет о его собственном сознании, ведь тело адресанта может репрезентировать любое грамматическое подлежащее). 🔹В чешском жестовом языке круговое движение выражает идею времени: в жесте «год» недоминантная рука сжата в кулак, а доминантная рука описывает полный круг около кулака (при этом конкретная форма кисти может выражать число). Как следовало бы предполагать, жест изображает движение Земли вокруг Солнца. Но носители языка с этим не согласны и настаивают на народной этимологии: кулак символизирует спил древесного ствола, а круговое движение руки очерчивает годичное кольцо роста дерева, буквально воплощая прожитый год. Красиво! (Кстати, древнерусским производным от и.-е. *kwel- является коло «круг, колесо», которое метафорически связывалось с солнцем; также ср. около, кольцо, колобок). 🔹В тибетском жестовом языке прошлое, настоящее и будущее проецируются не на прямую линию («назад-вперед»), а вдоль вертикального полукруга на доминантной стороне тела: если человек правша, то настоящее располагается напротив его правой стороны, в нижней части; прошлое изображается движением руки по дуге вверх и назад за плечо; будущее — движением руки вниз и назад за корпус тела. Для событий, отдаленных на многие годы, используется двуручный вращательный жест, совершаемый по дуге над плечом и за спину. ⭕ И в конце — самые внимательные должны были заметить! — скажу пару слов о связи кругового паттерна со звуком «о». Вряд ли совпадение, что буква «о» пишется именно так, как она пишется. Это одно из проявлений иконичности в звуковом языке, о чем было здесь. Иконичность проявляется и в том, что морфемы, выражающие значения «около», «по кругу», «about», тяготеют к круговой символике на всех уровнях (ср. русск. «о» / «обо» как в «около», «обойти», «очертить», «окутать»; русск. «вокруг», «кругом», англ. around, швед. Kring). Насколько это широкое явление и не околесица ли это, сходу сказать трудно. По ощущениям, это более-менее общий паттерн для подобных адлогов и адвербиальных форм в древних индоевропейских языках. Но нужно уточнять!

#философия #лингвистика По теме использования тела жестикулирующего («адресанта») в жестовых языках за последние 30 лет собрано множество эмпирических материалов (прежде всего из американского жестового языка, но не только), которые еще ожидают своего философского осмысления, особенно в связи с проблемами воплощенного познания и перспективизма. Ниже обозначу две подтемы, которые кажутся мне приоритетными. 🔹Первая подтема — телесные метафоры. В звуковых языках тело и периперсональное пространство используются довольно активно, особенно в лексико-грамматических пространственных формах (адлогах, наречиях и пр.) и вторичных отображениях. «Перед», «зад», «середина» (~ «сердце»), «нутро» (~ «внутри»), «глаз» (~ «очевидно») «лицо» (~ «лицевая сторона») — это только самые простые примеры. Как я подробно разбираю в своей книге, есть языки, где человеческое тело ситуативно отображается на каждый новый объект, которому присваиваются соответствующие «части» (например, «глаза» машины, «желудок» машины и пр.), и это обычная составляющая их узуса. Так что в типологической перспективе индоевропейские языки, возможно, не такие уж телесно-ориентированные — например, в среднем в английском узусе активно используются и конструируются только такие типы паттерна «тело-как-вместилище», которые касаются аффективной сферы (напр., тело как вместилище для «жидкости», которая «бурлит», «закипает», ср. «Я закипел от ярости»), но не другие метафоры тела-вместилища. В жестовых языках — ввиду специфики зрительно-кинестетической модальности — тело жестикулирующего играет намного более важную роль. По меткому выражению Д. Роуша, в американском жестовом языке (амслене) тело — это сам «микрокосм событийного универсума»: как было показано в его корпусном исследовании, паттерн «тело как вместилище» выражает не только эмоции, но и сущностные свойства личности, объекта, жизненные цели сообщества, исторические барьеры, динамику гражданской борьбы и нравственные достижения (напр., удовлетворение запросов социальной группы изображается через физическое наполнение желудка адресанта, т. е. по модели «достижение цели — это заполненность телесного вместилища», ср. русск. «исполнить»). Если в базовом корпусе на звуковом английском было всего 9 случаев употребления этого паттерна (3% от общего числа событийных метафор), то при передаче на амслен переводчики сконструировали еще 215 употреблений (22% от общего числа метафор), т. е. использовали его в итоге в 25 раз чаще! При этом для выражения метафор тело адресанта использовалось не только через прямое указание на него, но и через «вынесение» вовне — в нейтральное жестовое пространство, где его замещала недоминантная рука в определенной конфигурации (напр., для выражения идеи «социального гнета» левая рука имитирует телесное вместилище, а правая — «крышку», которая давит сверху и не дает «выйти» субстанции). Эта асимметрия с английским языком ставит ряд вопросов: будет ли наблюдаться асимметрия в других языках? Не является ли имеющаяся типология телесных метафор узкой? Какие когнитивные механизмы лежат в основе стремления носителей жестовых языков активно использовать собственное тело в качестве прототипического вместилища и прототипического актора? 🔹Вторая философская подтема — базовый характер лексико-грамматической стратегии «мое тело как субъект (смысловое подлежащее)». Существуют три фундаментальные стратегии использования тела адресанта в жестикуляции. Согласно первой стратегии, тело адресанта репрезентирует само себя, т. е. служит естественным опорным локусом для обозначения анатомических органов (глаз, носа, ушей, рта, лба,) и физических действий, совершаемых над ними; указательные жесты или движения, совершаемые в непосредственном контакте с соответствующей частью тела, образуют лексические единицы для глаголов ухода за собой — «бриться», «мыться», «стричься» и пр. Согласно второй стратегии, тело адресанта репрезентирует первое лицо в грамматической системе местоимений и глаголов — «я / мы», в отличие от «ты / вы» и «он / она / они». Остальные лица соотносятся либо непосредственно с участниками коммуникации (рядом стоящими людьми), либо с референциальными точками в абстрактном мини-пространстве. В этой модели, например, глагол «давать» будет исполняться как движение от тела адресанта (если он что-то дает) или к телу адресанта (если ему что-то дают) в случаях, когда в предложении указано первое лицо. Если же оно не указано, то «передача» может соотноситься с условными референциальными локусами (от локуса-1 к локусу-2) или с рядом стоящими людьми (от Ивана к Петру). Наконец, в рамках третьей стратегии тело адресанта всегда репрезентирует субъектный аргумент глагольного предиката, т. е. смысловое «подлежащее». В этой модели глагол «давать» будет выглядеть как движение от тела жестикулирующего к телу или локусу реципиента, но само тело выражает здесь не 1-е лицо, а именно смыслового актора: подлежащим может быть мышка, кошка, жучка, другой человек или вообще что-то абстрактное, однако его локализация будет строго привязана к телу жестикулирующего. Это порой приводит к парадоксальным ситуациям: например, адресант выражает смысл, что друг «дал» ему книгу, но показывает «передачу» так, будто не ему дают книгу, а он сам отдает кому-то книгу (как правило, объективированному и овнешненному «себе» в воображаемом пространстве). Жестикулирующий как бы «переодевается» в смыслового актора (давние читатели канала уже могли догадаться, что это как-то связано с «многоперспективностью» сознания). В ряде работ последних лет (можно начать с этой статьи) показано, что именно стратегия-3 является базовой в когнитивном плане. Во-первых, в мире существуют жестовые языки, обладающие исключительно глаголами типа «тело как субъект» и лишенные глаголов согласования («тело как 1-е лицо»), яркими примерами чего являются жестовый язык бедуинов Аль-Сайид и жестовый язык Кафр-Касем; при этом не зафиксировано ни одного жестового языка, который имел бы систему глагольного согласования («тело как 1-е лицо»), но не имел бы глаголов типа «тело как субъект». Во-вторых, диахронический анализ тех жестовых языков, эволюцию которых мы способны проследить (израильский, никарагуанский и др.), подтверждает, что стратегия-3 первична, а стратегия-2 развивается из нее. В-третьих, в экспериментах по распознаванию иконических жестов глухими и слышащими детьми в возрасте от 2,5 до 5 лет было установлено, что дети всех возрастных групп значительно быстрее и точнее усваивают пантомимы действий, построенные на иконичности «тело как субъект», чем перцептивные жесты, отображающие статические свойства предметов. В более широких онтогенетических исследованиях Г. Моргана показано, что дети начинают использовать стратегию «тело как субъект» для описания действий животных или других людей значительно раньше, чем осваивают абстрактные пространственные классификаторы; т. е. в раннем возрасте ребенок еще не способен концептуализировать действие вне привязки к собственному телу. Итак, резюмировать две вышеописанные проблемы можно следующим образом: 1) носители жестовых языков активно используют паттерн «мое тело как вместилище» — в том числе для выражения большого числа идей, касающихся «агентности-не-от-первого-лица»; 2) онтогенетически и когнитивно базовой стратегией кодирования агентности является стратегия «мое тело как смысловое подлежащее». Очевидно, эти выводы связаны друг с другом и должны отражать какой-то единый способ использования собственного тела (прежде всего «схемы тела») для понимания чужой агентности. Если кто-то захочет это развивать, то рекомендую также обратить внимание на исследования эгоцентрического / аллоцентрического кодирования пространства и симуляции чужой перспективы.

(document without text)

​​#лингвистика #философия Некоторые наблюдения над жестовыми языками, иконичностью и воплощенным познанием (в дополнение к предыдущим): 🔹В «Тимее» (45b-46a) Платон развивает теорию зрительного восприятия, согласно которой глаза видят благодаря тому, что испускают свет, который затем, объединившись с подобным ему солнечным светом и отразившись от окружающих предметов, возвращается назад и доходит до самой души. В другом месте Платон называет глаз «солнцеподобным» органом, получившим свои способности напрямую от Солнца, что вкупе с общим использованием солнечного символизма в его философии позволяет считать всё это продолжением индоевропейской поэтической концепции «всевидящего ока», согласно которой Солнце является «глазом бога». Параллель идее «солнечного глаза» мы находим в ряде иконических жестов. Так, в американском жестовом языке один из жестов со значением «солнце» исполняется доминантной рукой в конфигурации «-C» (полукруг), которая сначала прикладывается к лицу прямо под глазом или у внешнего уголка глаза, после чего поднимается по диагонали вверх в небо; при этом может происходить раскрытие ладони, имитирующее испускание лучей. Таким образом, человеческий глаз символически замещает Солнце. 🔹Типичный жест «видеть» во многих жестовых языках исполняется двумя вытянутыми пальцами с направлением от лица коммуниканта вовне, к видимому предмету; видение концептуализируется как «фиктивное движение» из глаз по направлению к целевому объекту или локусу (соответственно, если коммуникант хочет сказать, что кто-то видит его самого, то он изображает «движение» двумя пальцами извне в свою сторону). В израильском жестовом языке прикосновение указательным пальцем к области глаза грамматикализовалось в служебную морфему — «префикс глаза»; сочетаясь с глаголами и прилагательными, она модифицирует их семантику: «глаз» + «острый» = «различать визуально»; «глаз» + «поймать» = «засвидетельствовать, поймать с поличным»; «глаз» + «проверить» = «внимательно изучить». В японском жестовом языке идиома «в одно ухо влетело, в другое вылетело», т. е. выражающая отсутствие понимания, артикулируется посредством глаз — «через один глаз вошло, через другой вышло». 🔹У носителей жестовых языков существует своя литература и даже поэзия. Так, в известном произведении глухой поэтессы Эллы Мэй Ленц «Круг жизни» (Circle of Life) главный мотив — вечность — обыгрывается через повторение круговых движений и круглых конфигураций кисти (см. анализ, с. 406). Неизменная круговая траектория кодирует неумолимое, объективное течение времени, а меняющиеся формы кисти символизируют конкретных людей, меняющиеся обстоятельства и быстротечные этапы жизни. Индивидуальный опыт преходящ (форма кисти), но цикл времени вечен (направление движения). В самом амслене жест «всегда, постоянно» исполняется круговым движением. Это движение также включено в используемые поэтессой жесты: year («год»), sun-rise-and-set («восход и заход солнца»), world («мир»), world-turn («вращение Земли»), era («эра»), yes («да»), envision («представлять себе») и relationships («отношения»). 🔹Как тут не вспомнить классика, выводившего греческое слово αı‌ών «век, вечность» из сочетания αı‌εί «постоянно, всегда» и εἴναι «быть» и видевшего физическое проявление вечности в круговом движении Неба: «Воистину, древние изрекли это имя αı‌ών по божественному наитию. Ибо предел (τε‌λος), объемлющий время жизни каждого отдельного существа, предел, вне которого нельзя найти ни одну из его естественных частей, они назвали “веком” каждого (αı‌ών ἑκάστου). По аналогии с этим и полный предел существования всего неба, и предел, объемлющий целокупное время и бесконечность (καί τό τού παντός οὐρανού τέλος καί τό τόν πάντα χρόνον καί τήν ἀπειρίαν), есть “век” (αı‌ών), получивший наименование вследствие того, что он “постоянно есть” (αı‌εί εἴναι) — бессмертный и божественный» (Аристотель «О небе», 22–30). Если вам интересна тема жестовых языков, то она занимает центральное место в моей октябрьской рассылке. Ниже прикладываю презентацию конспекта. Присоединяйтесь!

#лингвистика #философия В течение последних полутора лет довольно активно изучаю спонтанную жестикуляцию и жестовые языки. Недавно написал об этом статью (скоро выйдет в «Вопросах философии»), а сейчас пишу главу о жестовых схемах. Если вы изучаете мышление и сознание, то я настоятельно рекомендую углубиться в эту проблему. Тут прямая связь с эстетикой: строго говоря, эстетика — это не периферийная область философии, а ее самое ядро, поскольку в эстетике отражено живое мышление / сознание, его пестрая, сложная, богатая, нелинейная, воплощенная природа. В ней явлено действительное мышление, так что обращение к данной сфере, в частности к жестикуляции (не только к языкам, но и, например, к театральным жестам) — отличный способ «переформатировать» себя, преодолеть традиционный графо-центризм и редукционизм в понимании мышления как якобы связанного преимущественно с «суждениями», «понятиями» и «алфавитом» смысла. Обращение к спонтанной жестикуляции и жестовым языкам также помогает иначе взглянуть на природу языка в целом — сейчас об этом всё чаще говорят как о повороте когнитивной лингвистики к мультимодальности: многие исследователи осознали, что звуковые языки невозможно полноценно понять вне связи с жестами и другими невербальными сигналами (движениями корпуса, движениями глаз, мимикой и пр.). Более того, сравнительный «вес» слова, жеста и мимики может разниться от одной культуры к другой, а также внутри одной культуры. Бывают случаи, когда жесты не просто «дополняют» звуковой язык, но и существенно расширяют его, корректируют или даже конфликтуют с ним. Немного писал об этом на примере жестового языка такатака. Ниже опишу ряд примечательных случаев, которые встретились при изучении дескриптивных работ. 🔹В американском жестовом языке время трактуется как движущееся вдоль саггитальной оси: будущее находится «впереди», а прошлое — «позади» тела коммуниканта. Так, для маркирования того, что дальнейшее высказывание относится к прошлому, нужно в начале фразы сделать движение правой рукой от правого плеча назад, за спину. Эта метафора хорошо известна лингвистам, и она широко распространена как в звуковых, так и в жестовых языках. Но есть и исключения: индейцы аймара при разговоре о будущем спонтанно указывают назад, а при разговоре о прошлом — вперед. Папуасские аборигены юпно соотносят прошлое и будущее с течением реки, притом внутри жилища модель меняется: прошлое соотносится с дверным проходом, а будущее — с удаленными частями дома. Я разбирал эти и другие примеры в своей книге. Они касаются в основном спонтанной жестикуляции, сопровождающей обычную речь. Однако теперь описаны ситуации, когда эта топографическая модель «спатиализации» времени закрепляется в грамматике полноценного жестового языка. Она представлена в балийском изолированном языке ката колок: здесь отсылка к времени происходит через отображение на видимую дугу суточного движения солнца по небесному своду вдоль геоцентрической оси восток–запад. Для выражения времени суток или события носители языка указывают на небо: утренние часы (около 6:00) обозначаются указанием на восточную часть, полдень (12:00) — полным вытягиванием руки строго вертикально над головой (под углом 90°), а предзакатные часы (около 18:00) — направлением руки на запад. Более того, эта небесная модель расширяется для обозначения ночных часов через дугообразные движения вниз под воображаемую плоскость земли, что символизирует ночной путь солнца. Длительность процессов кодируется плавным проведением руки вдоль солнечной дуги от точки начала к точке завершения события. Наряду с небесной шкалой для указания удаленного события в прошлом или будущем применяется универсальный временной маркер «не-настоящее время», а также ограниченный набор приставочных форм числительных для дней («вчера», «позавчера», «три дня назад» и пр.). 🔹В африканском жестовом языке адаморобе, который используется народом аган в Гане, для упоминания отсутствующего в поле зрения человека, предмета или географического объекта задействуется топографическая референция: адресант указывает на реальное физическое местоположение этого объекта в пространстве деревни, включая локации за спиной и над головой. Например, если вы захотите упомянуть некоего человека, то вам нужно будет указать на его дом, который метонимически замещает самого человека. В процессе жестового исполнения фразы «Дядя пошел в магазин» вам нужно будет указать не только на дом дяди, но и на реальное расположение магазина, даже если вы находитесь вдали от этого места. Носители языка воспроизводят реальную топографию в том числе при пересказе историй из прошлого и снов. 🔹Язык адаморобе примечателен еще и тем, что в нем используется специфический дистальный дейксис. Здесь действует иконическое правило «выше означает дальше», т. е. физическая дистанция до удаленного объекта кодируется высотой подъема руки и траекторией указательного пальца: в случае ближней и средней дистанции рука направляется по горизонтали на уровне груди или пояса с умеренным вытяжением; в случае дальней дистанции рука поднимается высоко над уровнем плеча или головы и вытягивается в направлении горизонта, при этом кисть имеет «конфигурацию K», при которой средний палец прижат к большому. Дистальный дейксис может сопровождаться щелчком и выпрямлением пальца — тем самым иконически производится «полёт» или «выстрел», посылающий вектор значения далеко вперед в географическое пространство. Иначе говоря, указание «вон там далеко», «где-то далеко», «тот далекий объект» проигрывается как фиктивный «полёт» вдаль. 🔹И напоследок немного гендерной тематики (это, конечно, отдельная юмористическая тема). В американском жестовом языке упоминание родственников производится указанием на части своего лица, причем нижняя зона закреплена за родственниками женского пола, а верхняя зона — за родственниками мужского пола. Так, при упоминании «сестры» вы указываете на подбородок, а при упоминании «брата» — на лоб. В южнокорейском жестовом языке мужчина изображается через большой палец, а женщина — через мизинец: жест «муж» формируется поднятием большого пальца руки, а жест «жена» — поднятием мизинца; чтобы сказать «супруги» или «брак», два этих пальца соединяются вместе. Или другой пример: жест «ругать» исполняется движением ведущей руки по направлению ко второй руке, причем в зависимости от пола реципиента форма кисти второй руки должна быть либо с вытянутым большим пальцем, либо с вытянутым мизинцем. Кстати, в русскоязычной жестовой лингвистике английское слово perform применительно к жестам принято переводить как «исполнять». Таким образом, жест не только производится, но и «исполняется» — есть в этом что-то эстетическое...

#философия #лингвистика Новое издание моей книги «Язык и познание: введение в пострелятивизм» вышло в рамках серии «Философская и лингвистическая антропология», которая издается Институтом философии РАН совместно с ИД ЯСК. Нам удалось собрать очень серьезную и представительную редколлегию, куда вошли ведущие отечественные философы, лингвисты и культурологи (информация о ней здесь). Председатель редколлегии — доктор философских наук, академик РАН Андрей Вадимович Смирнов. Ваш покорный слуга выступил главным редактором серии и заместителем председателя редколлегии. Ниже даю официальное описание серии, после чего добавлю некоторые свои комментарии. 🔹«Исторически европейская философия и когнитивная наука исходили из нерефлексивного универсализма: они выстраивали свои теории преимущественно на базе анализа представителей западной цивилизации, носителей европейских языков и культур, тем самым игнорируя вариативность человеческого познания. Данная книжная серия стремится расширить перспективу, вводя в интеллектуальное пространство материалы незападных культур: больших культур Востока, культур малочисленных народов России, а также культур австралийских аборигенов, американских индейцев, африканских, папуасских и океанийских племен. В центре внимания — различные аспекты познавательной деятельности, такие как восприятие, мышление, речь, категоризация, концептуализация пространства и времени. Главная цель проекта — представить на русском языке актуальные работы, углубляющие наше понимание смыслового и языкового разнообразия, что особенно важно с учетом того вызова, который перед человечеством ставит глобализация, ведущая к повсеместному нарушению естественных условий функционирования малых языков и вымиранию культур. Это также необходимо для новой контекстуализации отечественной и западной философии, которая учитывала бы более широкую, всечеловеческую перспективу. Серия ориентирована на философов, лингвистов, когнитивистов, культурологов и гуманитариев широкого профиля». В принципе для читателей этого ТГ-канала и моих работ здесь нет ничего нового. Я многие годы стремлюсь расширять философскую и лингвистическую перспективу, поскольку считаю, что сила отечественной философии — в ее способности впитывать различные влияния и выражать соборное видение, т. е. в ее сущностной всечеловеческой направленности. Но это, скорее, возможность, чем реальность: эти семена необходимо взращивать и развивать, чтобы получить больше зрелых и значимых плодов. Полагаю, на фоне явного дисбаланса в интеллектуальной сфере сейчас нужно дать голос Другому на русском языке — индийскому, китайскому, японскому, арабо-мусульманскому Другому, а также многочисленным народам, которые не оформили свою философию концептуально, но несли и продолжают нести ее элементы в своих языках и культурных практиках. Собственно, цель моей книги — дать голос тем многочисленным Другим, которые выразили себя в разнообразных языковых концептуализациях. Но у нее была и иная цель. На момент начала работы над ней в 2011 г. у меня сложилось вполне определенное видение будущего. Акцент на философии языка, когнитивной лингвистике и лингвистической антропологии был сделан намеренно, поскольку я стремился воплотить принципы всечеловечности на практике: я ставил себе задачу отправиться в экспедицию в Папуа — Новую Гвинею для изучения местных племен и полного погружения в их культуру. В этом был не только безрассудный русский романтизм, но и немного Хайдеггера: они не несут на себе бремя двух с половиной тысяч лет метафизики, но так ли мы далеки друг от друга? Хотелось добраться до самых оснований опыта, минимальных сегментов и следов смысла, вскрыть, деконструировать и затем восстановить иное мировидение, а в чем-то и самому стать Иным, перевоплотиться (теперь я понимаю, что за этим скрывалась глубинная тяга к многоперспективности). Для реализации столь амбициозного плана требовалось не только знание лингвистических деталей, но и целостная программа исследований. В силу сложных жизненных обстоятельств я в итоге так никуда и не поехал, но книгу все-таки написал. Может быть, она кому-нибудь еще пригодится для сходных целей? Сейчас я переориентировался на «кабинетную» философию, к которой гораздо лучше приспособлен физически. К тому же за последние годы в разных частях мира вышло большое число исследовательских работ, посвященных отдельным языкам и культурам, в том числе папуасским. Все это требует философского, а не узкоспециального осмысления, и с этим по-прежнему огромные проблемы (культурологи не справляются, а философы в основном игнорируют все то, что не попадает в пределы их собственной школы и не охватывается ее концептуальным аппаратом). Надеюсь, в рамках серии нам удастся ввести в русскоязычное интеллектуальное пространство какие-то из этих работ, а также опубликовать оригинальные отечественные исследования и переводы философских первоисточников с восточных языков. На данный момент запланированы коллективные монографии по незападным философиям, а также моя новая книга (в расширенный список входит десяток книг, но это отдаленная перспектива). Поддержать проект можно покупкой печатных книг, распространением информации о нем, а также финансовыми инвестициями и любыми продуктивными формами сотрудничества (можно писать мне в ЛС).

​​Друзья! Рад сообщить, что в ИД ЯСК вышло второе издание моей книги «Язык и познание: введение в пострелятивизм» (по ссылке — оглавление и введение). В новой версии внесены терминологические и стилистические правки, немного расширен список литературы, а также убрано англоязычное приложение, которое на данный момент уже есть в виде отдельной статьи. Печатную версию книги можно купить: ▪️на маркетплейсах и в московских магазинах, в частности в магазине "Гнозис" (от 1800 до 2500 руб.) ▪️у меня — для этого нужно написать мне в ЛС (1300 руб. + доставка по почте, ~ 200-500 руб.); при желании могу подписать ее специально для Вас ❗Прошу по возможности поддержать репостом или иным способом! 🔹АННОТАЦИЯ В книге рассматривается вопрос о воздействии структуры языка на познавательные способности его носителей, или проблема лингвистической относительности. В первом разделе представлен подробный анализ развития релятивистских идей с конца XVIII в. по 1990-е гг. Во втором разделе рассматриваются компаративные исследования 1990–2010-х гг., посвященные пространственной семантике, концептуализации времени, цветообозначениям и другим эмпирическим и теоретическим проблемам, связанным с тем, что можно охарактеризовать как неорелятивистское направление в психолингвистике и когнитивной антропологии. В третьем разделе представлена новая модель взаимосвязи структуры языка и когнитивных процессов, названная автором пострелятивизмом; также намечена программа будущих пострелятивистских исследований. На обширном материале (около 250 языков и несколько сотен эмпирических исследований) демонстрируется, что язык в режиме реального времени вовлечен в работу многих познавательных механизмов, и это отражается на характере когнитивного стиля его носителей. Книга является первой работой в серии «Философская и лингвистическая антропология», издаваемой Институтом философии РАН. Серия стремится расширить наше понимание познания, вводя в интеллектуальное пространство материалы незападных культур: больших культур Востока, культур малочисленных народов России, а также культур австралийских аборигенов, американских индейцев, африканских, папуасских и океанийских племен. Книги этой серии ориентированы на философов, лингвистов, когнитивистов, культурологов и гуманитариев широкого профиля.

​​#философия В средневековой Японии была своя «Кали-юга» — так называемая эпоха «конца Закона» (маппо), наступление которой традиционно относилось к 1052 г. н.э. Считалось, что с этого момента происходят тотальный упадок нравственности и забвение Дхармы. Как отмечает в своей замечательной книге Шарлотта Юбэнкс, встреча со священными фрагментами сутр осмыслялась как редкое явление, вероятность которого сравнима с тем, что слепая черепаха вынырнет из глубин океана и попадет головой в отверстие единственного плавающего обломка древесины; рождение в человеческом теле вместе с возможностью слышать Дхарму также уподоблялось попытке продеть нить с небес в игольное ушко на дне моря. Как известно, из индуистской Кали-юги напрямую вытекала новая форма религиозности — тантризм; нечто подобное произошло и в Японии. На фоне всеобщего упадка главной монашеской медитативной практикой становится «созерцание нечистоты тела» (фудзёкан), направленное на преодоление сексуального влечения и других страстей через подробную визуализацию стадий разложения трупа. Эпоха конца Закона превращает созерцание распада в основной инструмент духовного пробуждения: медитация фудзёкан разрушает иллюзию привлекательности тела, обнажая его подлинную природу как гниющего, исполненного нечистот и смертного сосуда. Не случайно, что главная метафора этого периода — тело как «раскрашенный кувшин, наполненный нечистотами и гнилью». Если в монашеском контексте медитация фудзёкан являлась строгой, внутренне направленной техникой, предназначенной для подавления эротических импульсов неофитов, то в народной литературе сэцува созерцание гниющего тела превращается в захватывающий, полный визуальных подробностей спектакль, ориентированный на широкую аудиторию (и то же в живописи). Средневековый писатель Камо-но Тёмей (1155–1216) приводит историю ученого, который после смерти своей возлюбленной не мог расстаться с ее телом и в течение нескольких дней созерцал постепенное гниение трупа, пока запах и вид разложения не пробудили в нем непреклонную веру и желание принять монашеский постриг. В другой истории буддийский священнослужитель преследовал одну даму, и когда она согласилась на встречу, то предстала в состоянии полной запущенности — с грязными и нечёсаными волосами, желтым лицом, в грязных одеждах, запятнанных кровью, т. е. сознательно явила себя в качестве пособия по медитации фудзёкан. При этом в литературе сэцува отмечается явная гендерная асимметрия: в сюжетах фудзёкан мужской персонаж выступает в роли созерцающего субъекта, осознающего бренность плоти и обретающего спасение, тогда как женщине уготована участь гниющего объекта или (в лучшем случае) роль персонажа, испытывающего отвращение к собственным нечистотам. Философская концептуализация медитации фудзёкан представлена в сборнике тэндайского монаха Кэйсэя «Канкё но томо» (1222). Автор описывает свое отроческое переживание при виде трупа 19-летней девушки, убитой и брошенной у реки. Девушка была тайной любовницей женатого мужчины, и ее изуродованное тело, лишенное рук и ног, вызвало у собравшейся толпы ужас и отвращение. Описывая эту кошмарную сцену, Кэйсэй постепенно начинает вплетать в свой текст цитаты из великих буддийских учителей — Нагарджуны, Гэнсина и других. Связывая разорванные члены гниющего трупа с цитатами из канонических трактатов, Кэйсэй стремится «сшить» распадающуюся реальность в единую ткань Дхармы и в конце побуждает читателя стать соавтором, завершив акт цитирования в своем собственном сознании. С опорой на этот и другие примеры Юбэнкс утверждает, что человеческая плоть выступает в средневековой японской литературе символом священного текста: чем больше тела, тем меньше Дхармы, и наоборот — чем меньше тела, тем больше Дхармы. Тело играет роль сакрального объекта: через его трещины, отверстия и раны выплескиваются мирские нечистоты, после чего через них же начинает просвечивать нетленное, предвечное буддийское Слово. В общем, если ваш ретрит не похож на этот, то даже не пытайтесь меня звать 😊

​​#интересное Решил делать раз в месяц небольшой обзор того, что происходит в отечественной философии и лингвистике — прежде всего с целью поддержки работы коллег. Это не результат последовательного и систематического анализа; подборка отражает лишь мой личный взгляд, который на момент написания поста был направлен на эти работы, а не на иные. 🔹Вышел второй номер журнала «Отечественная философия» за 2026 год. Основные темы: философия В. Д. Кудрявцева-Платонова, связь немецкой теологии и русской философии, перспективы рассмотрения истории русской философии через призму политической теологии. 🔹Вышло большое интервью с российским лингвистом В. А. Плунгяном. Владимир Александрович — ведущий в мире специалист по лингвистической типологии. В данном интервью основное внимание уделено грамматическим категориям глагола и более широким теоретическим проблемам языкознания (например, могут ли существовать языки без грамматики и как соотносятся паттерны нейросетей с паттернами естественного языка). 🔹Вышло интервью с отечественным композитором и музыковедом А. Д. Хасаншиным. Азамат Данилович развивает собственную философию музыки, ориентированную на преодоление Логоцентризма и переосмысление концепции «момент-формы» К. Штокхаузена. Периодически обсуждаем с ним эти и другие проблемы в личной переписке. 🔹Александра Никулина подготовила курс по энактивизму — ведущему современному направлению эпистемологии и когнитивной науки. Об энактивизме и воплощенном познании у нас была серия постов. Если отбросить натуралистическую метафизику, которая часто (но не всегда!) идет в комплекте с энактивистскими идеями, то, думаю, это направление наиболее адекватно описывает реальные механизмы познания — через связку с действием, телесностью и контекстуальной вовлеченностью. 🔹Екатерина Хан подготовила курс по феноменологии и психопатологии под названием «От понимания к прощению: основы феноменологии для психотерапии». Все, что вы хотели знать о феноменологии депрессии, ностальгии, примирении с Другим, пределах и парадоксах прощения (Э. Гуссерль, М. Хайдеггер, Э. Левинас, Ж. Деррида, М. Рэтклифф и др.). Екатерина много лет занимается этой и другими смежными проблемами. Судя по программе курса, акцент сделан на личном взаимодействии и осмыслении психотерапевтической практики. 🔹Евгений Нечкасов подготовил курс о «состоянии потрясений» — палитре сложных чувств и эмоций в человеческой культуре. Боль, страх, ужас, тревога, тоска, бездомность, бытие-к-смерти — трудно найти что-то более актуальное😊 Значительное внимание в курсе уделяется кросскультурной и межъязыковой перспективе. 🔹На канале Straight Biology вышло хорошее видео с критикой детерминистских аргументов Роберта Сапольски (подготовлено при участии Антона Кузнецова). В последнее время появляется все больше качественных материалов с критикой ученых и популяризаторов науки, решивших примерить на себя одежды философов (Р. Сапольски, А. Панчин, Т. Черниговская и др.). Такие инициативы можно только приветствовать! При ознакомлении каждый раз убеждаюсь, что между серьезным философским мышлением и всем остальным (в том числе узконаправленной научной мыслью) лежит пропасть. 🔹Из грядущих событий: конференция «Социальная архитектура: теория и практика социальных изменений», которая пройдет 23–24 октября в Санкт-Петербурге и будет посвящена проблемам человека и общества в условиях технологических трансформаций. Подробности по ссылке.

​​#философия «Шел XXI век, английские философы продолжали сравнивать человека с “машиной”» — примерно такая мысль у меня возникла, когда увидел заглавие книги Энди Кларка «Машина опыта: как наш разум предсказывает и оформляет реальность» (2023). Очевидно, должен был наступить момент, когда модель воплощенного познания или, шире, 4E Cognition сольется с концепцией предиктивной (предсказательной) обработки. Именно это произошло в книге Кларка, где ссылки на Д. Марра и К. Фристона соседствуют с цитатами из М. Мерло-Понти и Я. Хоуви. Два негативных момента сразу бросаются в глаза: во-первых, легковесный стиль изложения и проблематизации, что, вероятно, объясняется научно-популярным характером книги (хотя широкой аудитории она покажется сложной); во-вторых, принятие «вычислительного» дискурса как само собой разумеющейся рамки, при этом нигде не оговорено, что это в лучшем случае одна из возможных гипотез и метафор (на мой взгляд, ложная), а не получившая надежное подтверждение конкретная процедура или совокупность процедур. Главная идея книги состоит в том, что когниция функционирует как воплощенная предсказательная машина: тело не просто пассивно регистрирует внешние сигналы, но всегда активно конструирует действительность на основе нисходящих (top-down) ожиданий и восходящих сигналов ошибки прогнозирования. Субъективный опыт в каждый момент времени является отражением «компромиссного синтеза» между сформированными внутренними моделями прошлых состояний и непредсказанными остаточными сигналами, т. е. организм не создает модель действительности каждый раз заново, но лишь корректирует прошлую целостную модель в той ее части, которая противоречит новым нестандартным сигналам; в этой концепции реальный опыт является чем-то вроде «контролируемой галлюцинации», т. е. галлюцинации с обратной связью. Этот вычислительный алгоритм минимизации ошибок касается не только восприятия, но вообще целостной петли восприятия-познания-действия, в которой экстероцептивное отслеживание внешнего мира объединено с интероцептивным регулированием телесных процессов. Кларк добавляет к предиктивной архитектуре теорию расширенного разума, поскольку, как он полагает, в стремлении минимизировать ожидаемые ошибки прогнозирования мозг индифферентен к физическим границам тела и легко интегрирует внешние технологические инструменты, цифровые устройства, языковые конструкции и элементы окружающей среды в свои базовые «вычислительные» контуры (поэтому, например, можно переселяться в другие тела). Границы человеческого «я» оказываются не зафиксированными биологическими константами, а гибкими гибридными структурами, способными объединять нервную систему и внешнюю технологическую инфраструктуру; в конечном счете, эта машина является не только расширенной, но и распределенной на социальном уровне. Кларк также показывает, как она может быть «взломана» через вербальный рефрейминг, иммерсивные VR-технологии, медицинские плацебо-эффекты и др. Я не увидел в книге каких-то принципиально новых идей — всё это было и у самого Кларка, и у энактивистов; кроме того, подавляющее большинство этих идей восходят к кибернетике сер. XX в., отголоски чего можно видеть, например, у Ника Ланда или в отечественной философии шестидесятников. Думаю, основная ценность книги в том, что она обозревает актуальные разработки в рамках 4E Cognition и содержит многочисленные ссылки на эксперименты в области телесности и интероцепции, а также на материалы психопатологии (часть из этого обсуждалась на канале, см. здесь); также важными мне кажутся практические иллюстрации идеи интерсубъективности познания. Следовательно, могу рекомендовать книгу как научно-популярное введение в эти проблемы, но призываю не абсолютизировать «предиктивный» механизм. Полагаю, приводимые примеры свидетельствуют лишь о том, что когниция устроена как сложное мультимодальное сплетение восходящих и нисходящих потоков, причем доля «прогнозирования» и высокоуровневой регулировки может разниться не только в зависимости от конкретного процесса, но и с учетом прагматического контекста.

#философия #лингвистика «Мужчина, желающий одну женщину, не лишен желания к другим» — что мог бы иллюстрировать этот (вполне жизненный!) пример в контексте философии? Феминистскую критику «патриархата»? Концепцию объективации и эксплуатации? Тотальную власть фрейдистского Желания? Прогрессивную роль полигамии в эволюционной теории? Обоснование полигамии в исламской правовой философии? Нет! Но если вы предположили, что это как-то связано с «потенцией» / «потенциальностью», то оказались гораздо ближе к истине. Этим примером буддийский философ Бхаданта Гхошака (ок. III в. н.э.) иллюстрировал отнесенность психофизических элементов реальности, или дхарм, сразу ко всем трем срезам времени — прошлому, настоящему и будущему! 😊 Знаем мы об этом не от самого Бхаданты Гхошаки, а в пересказе Васубандху («Абхидхармакоша-бхашья», 296.15-18). Данный пример приводится в контексте дискуссии о соотношении времени и дхарм (под последними буддийская традиция понимает психофизические «атомы», минимальные сегменты опыта, включающие и ментальные, и физические феномены, т. е. глаз-цвет-видение, ухо-звук-слышание и т.д.): в каком смысле дхармы вообще «существуют» — существуют ли они в настоящем или также в прошлом и будущем? Представители школы вибхаджьявада полагали, что дхармы существуют только в настоящем и, vice versa, подлинно «существует» только настоящее. Сторонники саутрантики, к которым себя причисляет Васубандху (позднее он перейдет на позиции йогачары), также приравнивали «бытие» и «настоящее», добавляя к этому то, что прошлые и будущие дхармы суть лишь языковые / мысленные конструкты (prajñapti). Бхаданта Гхошака же принадлежал к школе сарвастивада (букв. «учение о том, что всё существует»), в рамках которой отстаивал концепцию «различия качеств» (lakṣaṇānyathika): по его мнению, дхармы существуют сразу в трех временах и не теряют своей природы (svabhāva, букв. «самобытие») при переходе из одного времени в другое. Он утверждал: «Дхарма, проходящая через времена, является прошлой в той мере, в какой она связана с качеством прошлого, но не в той мере, в какой она оторвана от качеств будущего и настоящего... Точно так же мужчина, желающий одну женщину, не лишен желания к другим». Иначе говоря, дхарма может быть связана с качеством прошлого, но потенциально она при этом остается связанной с настоящим и будущим, к которым она в этот «момент» причастна скрытым образом; и то же справедливо при всех других временны‌х отношениях. Что тут сказать? В индийской философии не меньше образов и метафор, чем в западной. Особенно это заметно, когда начинаешь анализировать философский язык, в чем помогают сами буддийские мыслители: они склонны повсюду находить «квазиакторов» и скрытые «сущности», которые навязаны опыту извне (в классической йогачаре это доходит до гротескной идеи о том, что сам язык функционирует как метафора). Примечательно, что в описываемом споре все участники невольно следуют общеиндоевропейской интуиции, связывающей «бытие», «истину» и «настоящее». Она отражена не только в санскрите (as- «быть», причастие sat- «бытие», субстантив satya- «истина»), но и в греческом, и в итоге она стала тем лоном, в котором оформилась «метафизика присутствия» (я рассуждал об этом в своей статье и старом докладе о конструировании онтологий; как молоды мы были😀); из более комичных (но не менее философичных!) примеров — обыгрывание фразы «будущего нет» в известной песне Псоя Короленко. Как вы могли заметить, в этом году более активно занимаюсь индийской философией, так что, если вам интересно это направление (в частности, буддийская философия сознания), то можно подписаться на мою рассылку русскоязычных материалов (250 руб. в месяц). Сейчас доступна подписка на 3 и 6 месяцев (за этим — в ЛС), а также подписка на Бусти, где помесячная оплата. В рассылке за сентябрь будет 36-страничный конспект книги У. Уолдрона — наиболее свежего обобщающего исследования о философии йогачары (см. фрагмент), автоматизированный перевод трех книг по философии науки, два аудиоподкаста и около 100 книг по буддизму. Приоритетные темы на ближайшие месяцы — индийская философия, философия науки, феноменология и воплощенное познание.

#философия #лингвистика Попытки смоделировать ум / сознание имеют долгую историю. Магистральная линия западной традиции — от Аристотеля до Канта — тяготела к тому, чтобы представлять мышление с опорой на языковой прототип, причем в его графической, линейной и дискретной форме (в отличие, например, от звука, жестикуляции или идеограмм). В такой модели знание — это утвердительное предложение («суждение») и даже не всякое утвердительное предложение, а базовое предложение структуры «S есть P», т. е. любое предложение в конечном счете может быть сведено к этому базовому (обе презумпции совершенно неправдоподобны, если рассматривать их с точки зрения лингвистической типологии; не говоря о том, что бытийная связка имеется далеко не во всех языках); это — «нейтральное», сухое предложение, оно (якобы) деконтекстуализировано, у него нет интонации, акцентов, тонов, тембра, прагматики. Мышление — по крайней мере, дискурсивное мышление — есть оперирование такими «суждениями» по определенным линейным «законам», которые конструируются путем отвлечения от синтагматических структур, используемых в данном философском кружке и считающихся там образцовыми (то, что основное население по этим «законам» не мыслит, было понятно с самого начала). Несмотря на то что «правильное» / «логосное» мышление здесь можно «просчитать», отличив его от неправильного / нелогосного мышления, де-факто это не привело к единообразию мысли, а даже напротив, вызвало широкое разнообразие, т. е. на практике модель не работала — у такого «правильного» мышления просто не было носителя. Данный факт обескураживал некоторых новоевропейских философов, которые, вдохновившись успехами математики и механики, попытались дисциплинировать смоделировать ум — чтобы всё наконец-то стало точным! — на манер механизма, «вычисляющей» машины. Наиболее яркий пример — Г. Лейбниц, стремившийся описать универсальный алфавит (!) мысли и правила логического исчисления, так что, если два философа разойдутся во мнениях, им больше не нужно будет спорить до посинения — достаточно будет взять в руки перья, сесть за счетные доски и просто «вычислить», кто прав. Именно здесь лежат истоки «машины Тьюринга» и классической когнитивистской метафоры «разум — это компьютер / вычислительная машина»: даже во второй половине XX в. когнитивисты представляли концептуальные репрезентации на манер «пропозиций / суждений», соотнесенных с «положениями дел» в мире, а оперирование ими — как «вычисление» (философское отражение это получило в концепции «языка мысли», «ментализа» Дж. Фодора). На мой взгляд, этот (неявный) графо-лингво-центризм и редукционизм — хотя и укоренен в интроспекции (в таком универсальном аспекте мышления, как внутренняя речь) и особенностях западной визуальной культуры — всё же тотально ошибочен: так нельзя описать и понять не только реальное мышление, но и реальный, живой язык (и даже письменный язык, особенно с идеографическим письмом), что, среди прочего, показано в многочисленных трудах энактивистов, когнитивных лингвистов и лингвистов-антропологов. Однако теперь в ретроспективе ясно, что у этого проекта имелось более важное измерение — инструментальное: вера в возможность смоделировать мышление побуждала философов и инженеров создавать физические устройства, которые с разной степенью успешности справлялись с «интеллектуальными» задачами. И если до Нового времени это были единичные случаи от маргиналов (таких как Раймунд Луллий), то с XVII в. это стало тенденцией («Паскалина» Б. Паскаля, арифмометр Г. Лейбница, «Считающие часы» В. Шиккарда), а впоследствии — по мере роста технонауки — привело к формированию особого интеллектуального «цикла». Если и существует хитрость мирового разума, то она должна опираться именно на такую циклическую причинность: мы верим, что человеческое мышление подобно его наилучшему воплощению в данной культуре (алфавиту, диалогическому / диалектическому искусству, мельнице, механической машине, заводу, калькулятору, компьютеру) → это подталкивает нас к улучшению устройства или конструированию нового инструмента, берущего на себя часть «интеллектуальных» функций → мы начинаем верить, что человеческое мышление подобно этому улучшенному инструменту → улучшаем его с привлечением новых средств и т. д. (Как будто само мышление создает себе техническую плоть!) Что в таком случае мы бы ожидали после появления довольно успешных искусственных (квази)нейросетей c архитектурой трансформеров, таких как LLM? Правильно: объяснение человеческого мышления с помощью «механизмов» работы (квази)нейросетей. И хотя мы плохо понимаем, как они работают и почему у них появляются новые свойства, все же что-то мы понимаем: в частности, организация «знания» в LLM обычно описывается с помощью многомерного векторного пространства. И вот, в 2024 г. в авторитетном издании «Trends in Cognitive Science» выходит статья исследовательской группы под руководством С. Пьянтадози с таким названием: «Почему концепты (вероятно) являются векторами?». Согласно этой модели, концепт является точкой или вектором в высокоразмерном пространстве, и его «значение» раскрывается через геометрические отношения и вычислительную динамику с другими векторами. Авторы прямо утверждают, что на эту модель их вдохновили выстраиваемые в рамках LLM векторные пространства слов и фраз на основе статистических закономерностей их использования в текстах, причем, как они считают, получаемые векторы «поразительно точно» воспроизводят ключевые свойства и структуру человеческих концептов. Вся эта система описывается с помощью «семантики концептуальных ролей» и семантического интернализма, так что она не требует «привязки» к реальному миру: значение любого символа или вектора полностью определяется той вычислительной и функциональной ролью, которую тот играет во внутренней системе отношений с другими элементами. Вспоминая соссюровское «в языке нет ничего, кроме различия», я бы предложил называть такой подход «неоструктурализмом» — усложненной формой математического представления, претендующей на выявление глубинных «структур» и менее прозрачной для неспециалистов, чем классические структуралистские реконструкции (сходная тенденция к смысловой непрозрачности обнаруживается в когнитивном музыковедении). Вероятно, в плане точности и предсказательной силы этот подход станет шагом вперед в сравнении с лингвоподобными репрезентациями в духе фодоровского «ментализа» (требовавшего, к тому же, признания врожденности значительной части концептуальной системы) и даже в сравнении с теорией «перцептивных символов», которую я частично поддерживаю в своих работах. В модели векторного пространства учтены разнообразие категорий, градиентность членства, радиальная структура, реляционность, мультимодальность, возможность формирования категорий ad hoc и многое другое, что описано когнитивными лингвистами на широком кросскультурном материале. Тем не менее, я думаю, век таких более-менее понятных реконструкций короток: концептуальная система человека (как и другие составляющие когнитивной системы) устроена — если здесь вообще применима архитектурная метафора — настолько сложно и разнопланово, что эта организация не может быть «представлена» или «помыслена» самим человеком; кроме того, ее нельзя «описать» вне отношений с восприятием, вниманием и экологическим контекстом, что существенно усложняет задачу. Полагаю, в рамках общенаучной тенденции к гиперинструментализму все подобные модели скоро будут заменены полностью непроницаемыми для человека гибкими ad hoc моделями, конструируемыми специально обученными нейросетями с целью последующего технологического использования. Звучит страшно? Но с другой стороны: может быть, перестав «моделировать» или «представлять» мышление, мы займемся самим мышлением?

Философия сознания: как формулировать проблемы и искать решения? Онлайн-курс. Друзья, очень важное для меня объявление. Многие знают, что я давно задумывал курс по философии сознания, а точнее - несколько курсов по этой теме разного направления. И вот один из них готов к реализации. Начать я решил с самого нетипичного курса, среди задуманных мной. У него есть две особенности. Во-первых, он нацелен на доработку позиции участников, а не на мой монолог о текущем положении дел в дискуссии (хотя в какой-то части будет и это). Моя помощь будет заключаться в том, чтобы дать траектории, классификации и подсказки как лучше разобраться в вашей позиции по вопросу сознания и изложить её систематически. Это нетривиальная задача, но это то, как я себе представляю эффективную философскую работу в этой области для широкой аудитории. Основная сложность тут в выборе подхода, поэтому я долго всё продумывал, тестировал на знакомых (никто не пострадал) и откладывал эту идею. Сейчас я уверен, что моих текущих знаний и организаторских способностей хватит для того, чтобы курс оказался полезным. Для этого курса нужна ваша мотивация. Работа участников не будет формальной. Во-вторых, упор на этом курсе будет построен вокруг значимой связки ПОНЯТИЕ - ПРОБЛЕМА - ПОДХОД. Мы будем стараться занимать определенные позиции и предвзято их представлять. Я дам инструменты и советы как более точно изложить ваши позиции и связать вместе эти три компонента в рамках именно вашего взгляда. Эта предвзятость, конечно, будет носить методологический характер. Это делается не для того, чтобы решить проблему раз и навсегда, а чтобы сформировать опыт, необходимый для понимания того, как вообще конструируется теория сознания. Именно путь к проблеме и понимание её специфики будут определяющими для курса. Я объявляю о курсе заранее, потому что такой формат требует отбора. Чтобы попасть на курс, вы ответите на ряд вопросов и, если я сочту, что по какой-то причине я не смогу помочь вам с вашей позицией, то я просто напишу вам об этом. При этом для меня важно то, что курс не ограничивается какой-то узкой темой и каким-то определенным понятием сознания, поэтому приветствуются самые разные подходы, зацикливаться на чем-то одном мы не будем. Если готовой позиции у вас нет, но вы хотите её понять/ сформулировать, то для этих целей курс тоже подходит. Диапазон уровней подготовки достаточно широк. Если вы хотите попасть на курс, но не уверены насчет уровня подготовки - то заполните анкету, и мы обсудим это с вами отдельно. Учитывая наличие отбора, я готов к разным вариантам. Мероприятие состоится только в том случае, если по вашим анкетам я сформирую хотя бы одну рабочую группу, не менее 6 человек. Если желающих будет много, то я смогу сформировать две-три подгруппы, учитывающие уровень участников или их тематическую направленность. Провести курс любой ценой для меня не самоцель - это реализация очень давней и ответственной задумки и я хочу, чтобы это был полезный опыт для всех участников. Иначе никак. Курс начнется в конце октября и будет включать в себя 7 занятий. Три из них будут строго теоретические, а четыре - более практические. Темы занятий - в форме по ссылке, прямо перед вопросами. Занятия будут проходить вечером в пятницу или субботу (решим с участниками), длительность 2-3 часа, предстоит много обсуждений. Также у нас будет общий чат в ТГ. Интервал между занятиями будет 1 или 2 недели, в зависимости от объема необходимой подготовки в конкретном случае, чтобы не сильно отвлекать вас от текущих дел и дать возможность переварить материал. До Нового Года мы точно закончим. Стоимость курса - 10 000 рублей за весь курс. Оплата сразу после того, как будут сформированы предварительные группы из желающих и назначены даты. Заполнить анкету и ознакомится с планом занятий вы можете в форме. Если после прочтения поста и формы у вас есть вопросы, то можете задать их в комментариях к этому посту или на почту: sysoev.paritet@gmail.com Наиболее важные ответы на возникающие вопросы я опубликую на канале. Буду благодарен за репост! Подписаться на канал PhiloStalkeR

#философия В последние месяцы ко мне уже несколько раз обращались с просьбой порекомендовать что-то интересное и актуальное по философии науки. На самом деле недостатка в литературе нет. Проблема как раз в избытке и сложности материала. Нужны ориентиры. Так что в ближайших постах сделаю краткий анализ 5 книг, которые отметил для себя за последние несколько лет чтения (сами книги можно скачать в библиотеке). Книгу С. Френча о том, что научных теорий не существует, разбирать не буду — о ней уже шел разговор выше. Также опускаю коллективную работу «Слепое пятно», достоинства и недостатки которой разбирались здесь и здесь. Гуссерля и других феноменологов тоже не рассматриваю — об этом уже была серия постов (см. отсюда). И чтобы не тратить время на коллективные труды, сразу сошлюсь на «Оксфордский справочник по философии науки» (2016) под ред. П. Хамфриса — это одна из лучших в мире обобщающих монографий по теме, на которую можно опираться. Итак, первая книга, на которую я рекомендую обратить внимание, это свежая монография итальянской исследовательницы М. Массими «Perspectival Realism» (2022). Книга Массими — если отбросить ее пронаучную ориентацию, техно-оптимизм и «мультикультурализм» и сосредоточиться именно на вопросе о том, как реально устроено научное познание — наиболее близка к моей собственной позиции, и с большинством ее главных тезисов я согласен; кроме того, в ней я нашел ряд новых идей и метафор, которые позволили мне прояснить и углубить собственные интуиции. Массими развивает подход, который она называет «перспективистским реализмом» — слово «реализм» здесь, на мой взгляд, исключительно эмфатическое и атрибутивное («я не сторонница антиреализма, не записывайте меня в тот лагерь!»), а не содержательное, так что дальше будем говорить просто о «перспективизме» или — чтобы как-то отличать ее подход от других версий перспективизма — об «интеракциональном перспективизме», т. е. перспективизме взаимодействия и познавательного вторжения. Согласно Массими, философам науки необходимо совершить смысловой переход от метафизики к эпистемологии: с вопроса о знании «объективного мира» нужно сместить фокус на то, каким образом исторически и культурно обусловленные сообщества познающих акторов со временем приходят к надежному формулированию научных знаний; иначе говоря, с осмысления мнимой «объективности» познания следует перейти к детальной концептуализации его фактической интерсубъективности (этот тезис близок к неокантианству и гуссерлевской феноменологии, что, как мы увидим ниже, не является совпадением). В данном контексте научные теории понимаются не как нейтральные репрезентации «объективного» мира, которые обладают автономной, абстрактной, метафизической или иной природой; вопрос об их истинности неразрывно связан с надежностью эпистемологических суждений, которая проверяется не изолированно, а на стыке множества различных научных перспектив, или кросс-перспективно. Научная перспектива определяется Массими как исторически и культурно обусловленная интеллектуальная практика конкретного научного сообщества, которая включает в себя выдвигаемые утверждения, доступные экспериментальные, теоретические и технологические ресурсы, а также эпистемические принципы второго порядка, которые служат для обоснования надежности применяемых процедур и формируемых знаний (напр., метарефлексия о том, почему определенные приборы, модели или статистические методы являются достоверными источниками). При этом религиозные, философские и любые метафизические убеждения ученых (в том числе сциентистская метафизика) осознанно исключаются из этого определения: они не объясняют, как сообщество методологически обосновывает свои идеи, хотя и способны объяснить, почему оно тяготеет к определенным взглядам или принимает конкретные идеи на веру. Научные перспективы суть проявления интерсубъективности познания. В интеракциональном перспективизме проводится различие между истиной (truth) и обоснованием (justification). Истина — это соответствие реальному миру, его «законосообразным зависимостям» и «модально устойчивым феноменам» (подробнее см. ниже), т. е. здесь принимается корреспондентная теория истины в широком смысле; в то же время истина трактуется не как метафизическое совпадение теории со «скрытой сущностью вещей» и не как «взгляд из ниоткуда», а как способность моделей служить «истинностными проводниками» / «инференциальными чертежами», которые позволяют научным сообществам эффективно взаимодействовать с реальностью. Следовательно, истина не является относительной или замкнутой внутри какой-то одной перспективы; скорее, это продуктивная многоперспективная отнесенность к миру, подкрепленная обратной связью. В отличие от самой истины, научное обоснование истины — всегда узко-перспективно. Оно опирается на принципы второго порядка, т. е. на методологические нормативы, существующие в конкретном научном сообществе в данную эпоху. Когда происходит исторический переход от одной научной парадигмы к другой, изменяются именно эти эпистемические и методологические принципы обоснования, тогда как надежно сформированные знания сохраняются в научном инвентаре и могут подвергаться кросс-парадигмальной оценке. Таким образом, перспективы задают стандарты обоснованности и правила выдвижения гипотез, но они не создают мнимых «перспективных фактов» и не владеют отдельными «перспективными истинами»; при этом научные притязания на знание не должны делегироваться какой-то одной изолированной перспективе (например, нельзя свести социальную или биологическую модель к квантовой модели). Важное новшество теории Массими заключается в объяснении центрального механизма, с помощью которого эти пересекающиеся перспективы обращаются с окружающим миром, — механизма «перспективного моделирования». Научные модели обычно неверно понимаются как точные карты или репрезентации действительности; на самом же деле, как полагает Массими, они всегда перспективны и представляют собой гибкие «инференциальные чертежи»: подобно тому как архитектурные чертежи позволяют плотникам, каменщикам и сантехникам координировать свои практические действия, несмотря на «искажение» реальности в самом чертеже (напр., ее сведение к двум измерениям), так и инференциальные модели позволяют различным эпистемическим сообществам продуктивно сотрудничать и делать адекватные выводы об исследуемом сегменте действительности. Эти модели в первую очередь служат инструментами исследования возможностей: они не только моделируют фрагмент реальности, но и порождают набор условных суждений, которые «приглашают» ученых вообразить различные сценарии развития событий и проверить, что принципиально возможно. Другая аналогия Массими — с искусством (см. иллюстрацию): перспектива в обычном смысле (перспектива-1) — это выражение определенной пространственной или культурной точки зрения, свидетельствующей о ситуативности любого познания, т. е. «взгляд» художника на объект, получивший отражение в картине. В акцентировании этой точки зрения и состоит смысл различных форм перспективизма в философии науки. Однако в интеракциональном перспективизме акцент делается на другой перспективе (перспектива-2) — на выражении того, куда устремлен взгляд художника, т. е. на одной или нескольких точках схода на картине; перспектива-2 превращает плоский двухмерный холст в объемное трехмерное «окно в реальность». Именно благодаря этому второму структурному аспекту, как полагает Массими, продуктивные научные модели всегда как бы переоткрывают мир и приглашают к взаимодействию с ним; перспектива-2 задает познанию четкую направленность, но при этом не требует постулирования «единой метафизической природы» в самом конце пути, т. е. это принципиально открытый творческий проект взаимодействия с реальностью. [...читать продолжение: модально устойчивые феномены, законосообразные зависимости, естественные виды, критические замечания]

#философия Есть как минимум две «науки». Первая «наука» — это исследование «внешнего» мира, универсальных, всеобщих и неизменных «законов»; наука доказуемая или хотя бы опровергаемая (фальсифицируемая); она устанавливает «объективные» законы и факты, которые не зависят от познающего, допускают универсальное теоретическое представление (в основном математическое) и могут быть предсказаны или наоборот экстраполированы ретроспективно. Такая наука верит в существование стабильных «объектов», «сущностей», а также в редуцируемость любого уровня реальности к базовому уровню — регулируемому механистическими принципами поведению «материальных» частиц. Подавляющее большинство ученых (как естественников, так и гуманитариев) занимаются именно такой «наукой» и разделяют ее основные метафизические предпосылки, в частности идею о том, что она дает исчерпывающее знание или описание действительности. Проблема, однако, в том, что это — воображаемая наука, которой не существует нигде за пределами научно-популярных лекций и плохих учебников по соответствующим специальностям; это также форма сциентистской идеологии, которая активно продвигается в массовое сознание через систему образования. Но есть и реалистичная наука… По сути, это параллельная реальность, известная метанауке, науковедению, — области, в которой работают люди, действительно когда-либо всерьез изучавшие науку или размышлявшие о ней — теоретики, социологи и философы науки. В реалистичной науке каждый элемент воображаемой науки представляет собой не постулат, а объект рефлексии и критического анализа: что такое «материя»? Существуют ли «частицы»? Что такое «слепое пятно» науки и как вписать познающего в научную картину мира? Насколько адекватна концепция «объективности» и не является ли она завуалированной формой интерсубъективности? Как формируется «объективность» в качестве эпистемологической категории? Как возможны необъективистские представления «научных законов» и каково соотношение этих законов с номологическими машинами? Что такое «сложная система» и каков онтологический статус эмерджентности? Что такое нисходящая причинность и причем тут сознание? Какова природа научного моделирования и почему новоевропейская наука пошла по пути математической объективации? Что такое научная идеология и причем тут варварство? Действительно ли «Земля не движется»? Это — лишь часть вопросов (какие-то уже рассматривались на канале, см. ссылки), и тут еще даже не затронуты проблемы языка, технологии, авторитета и финансирования. В общем, как я говорил в предыдущем посте, всем нам (в особенности философам) следует быть более внимательными к реалистичной науке и поменьше опираться на неотрефлексированные концепты воображаемой науки. В связи с этим вкратце расскажу о книге, с которой недавно ознакомился. У Пола Фейерабенда была известная работа «Против метода» (1975), в которой он стремился показать, что «единого метода науки» никогда не существовало и что для научного прогресса крайне необходимы плюрализм и приумножение научных теорий. Пятьдесят лет назад, возможно, это звучало радикально, сейчас же идея об отсутствии единого метода тривиальна. Что действительно нетривиально, так это идея, высказанная в работе ведущего современного философа науки Стивена Френча с говорящим названием «Таких сущностей, как теории, просто не существует» (2020; также см. перевод интервью с ним). В понимании науки Френч отстаивает радикальный элиминативистский неопрагматизм: существуют не «теории», а лишь «теоретически-обрамленные фрагменты научной практики» (свои мысли по этому вопросу я излагал здесь и здесь). Позиция Френча вытекает из его общей неудовлетворенности существующими подходами в понимании теорий. Он подробно разбирает «синтаксический подход» (теория как логико-лингвистическая сущность, абстрактный формализм, набор постулатов и правил соответствия, которые связывают теоретический словарь с наблюдаемыми феноменами) и «семантический подход» (теории не как наборы пропозиций, а как экстралингвистические сущности — семейства математических моделей, причем аксиомы служат лишь для выделения релевантных теоретико-множественных структур, которые непосредственно определяют класс моделей, составляющих теорию). Френч показывает их несостоятельность как в эпистемологическом плане, так и в плане применимости к реальным научным моделям. Кроме того, он критикует денотационный подход, согласно которому теория «репрезентирует» целевую систему (например, математические уравнения репрезентируют работу квантовой системы); подход Карла Поппера, относящего теории к «Третьему миру», откуда они «извлекаются» мыслителем; и даже инструменталистский подход, утверждающий, что хорошие теории — это воображаемые конструкции, задача которых не отражать реальность полноценно, а просто быть эффективными. Все это разобрано на широком эмпирическом материале: от модели атома Н. Бора до «возможных миров» Д. Льюиса, от топологии А. Пуанкаре до эфира и флогистона. Вывод автора прост: весь этот материал — от актуальных в наше время до бывших некогда актуальными и никогда не бывших актуальными «теорий» — нельзя охватить какой-то одной категорией, сколь сложно она ни была бы устроена. Всё это — различные проявления мыслительной деятельности. Вместо того чтобы пытаться дать единое определение или совокупность определений, релевантных для всей науки или хотя бы для некоторого исторического этапа развития науки, Френч предлагает следующее: нужно признать, что научных теорий как «онтологических», воображаемых или цельных сущностей просто не существует. […читать продолжение: единство теории как ретроспективная иллюзия и фрагментированность реальной научной практики…]

🧭 Собрали тех, кто ищет ответы Философия, общество, политика — темы, в которых важны разные точки зрения. Поэтому мы собрали тематическую папку Telegram-каналов: авторские проекты, экспертные площадки и медиа, которые помогают смотреть на происходящее шире и находить новые смыслы. Здесь говорят о прошлом, настоящем и будущем — о смыслах, что прорастают сквозь эпохи, и идеях, что ведут нас к завтрашнему дню. Добавить папку

Друзья, поздравляю вас с Днем Знаний! Знание — это, наверное, главное слово в моей жизни, так что хотелось бы немного порассуждать на эту тему. Сразу оговорюсь, что написанное ниже обращено, прежде всего, к молодым коллегам, делающим первые шаги в философии или в смежных гуманитарных областях. Я в этой области около 20 лет, если считать с момента поступления в институт, так что некоторый опыт уже накоплен. Начну издалека. Помню, примерно 15 лет назад читал воспоминания В. В. Бибихина об А. Ф. Лосеве и там наткнулся на такой диалог. Лосев (будучи в плохом настроении) говорит: «Я написал 350 работ — и что толку? Счастья у меня нет». У него спрашивают: «Но если бы Вы их не написали?». На что он отвечает: «Ну, может быть, было бы хуже». Я запомнил этот фрагмент, поскольку он срезонировал с моим мироощущением, хотя на тот момент у меня было опубликовано всего 2-3 статьи. С тех пор я написал 800-страничную книгу, отредактировал двенадцать 600-700-страничных томов по исламской философии и теологии, опубликовал полтора десятка статей в ведущих русскоязычных журналах по философии и лингвистике (в том числе в «Вопросах философии» и «Вопросах языкознания») и в двух журналах на английском языке; и сделал много чего еще (актуальную библиографию см. тут). Также, как вы могли заметить, довольно регулярно пишу в ТГ-канале, по возможности отвечаю на письма коллег. В общем, мое свидетельство тоже чем-то подкреплено😊 И я хочу сказать: всё это замечательно, но это лишь внешняя сторона мыслительной деятельности. Хорошо, что она есть, но ее может и не быть в таком виде. Это важная в социальном и культурном плане деятельность, однако, если вы занимаетесь философией, на чем-то подобном не нужно зацикливаться. Итак, мой первый совет: смотрите не столько на внешние результаты, «продукты», сколько на изменения в собственном мышлении. Философия должна менять вас в лучшую сторону. Если этого не происходит, то вы занимаетесь не своим делом или ушли не туда. Возьмите паузу. Это бывает полезно. Вы должны ощущать, что развиваете и углубляете сам образ своей мысли. Все остальное — вторично. Можно всю жизнь изучать лучших философов — Платона, Гегеля, Гуссерля и др. — и даже весьма успешно их пересказывать, но совершенно не понять, что они хотели сказать и, как следствие, не отнестись как-то к сказанному ими. В любом случае вам не пройти их путь. Философия предполагает вопрошание себя и изменение собственного мышления. Философия с этого начиналась (гераклитовское ἐδιζησάμην ἐμεωυτόν и сократовское γνῶθι σεαυτόν), именно здесь ее живительный источник. Любые продукты философии, ее внешние модусы, концептуальные формы, системы — хотя и имеют несомненную значимость — все же не должны являться самоцелью. Философия идет изнутри. Должно быть это «внутри», «нутро». За внешней философией должна стоять жизнь, Живое, — то, за что книжная философия по-прежнему задевает вас. Главный результат занятий философией (и гуманитарными дисциплинами в целом) — Живое Знание. Так что очень важно не смешать его с отвлеченным, отстраненным знанием, побочными продуктами и социальным престижем. Живое знание должно быть в центре, все остальное (при необходимости) можно отбросить. Мой второй совет вытекает из первого: старайтесь делать только то, к чему лежит душа, стремитесь минимизировать возможные компромиссы. По прошествии этих двух десятилетий я теперь понимаю, что изначально переоценивал свои силы и при выстраивании жизненной стратегии недооценивал роль финансовой составляющей. Возможно, в 17-18 лет это трудно понять и мало кто мыслит такими категориями, но понять все-таки важно (особенно молодым мужчинам): философия всегда должна быть на первом месте. Социализация, карьера, семья, женщины — хорошо, если вам удалось преуспеть в этом, одновременно полноценно развивая свой талант, но вероятность невелика. К сожалению, глубокие занятия гуманитарной наукой и интеллектуальной деятельностью сопряжены с необходимостью взваливать на себя 2-3 дополнительных работы (я знал коллег, которые работали в 5 трудоемких проектах сразу). Если есть возможность этого не делать — лучше не делать. Философы, да и хорошие ученые, не должны заниматься чем-то иным, кроме своей сферы интересов: философия требует полного погружения. И здесь важно помнить: понять и по достоинству оценить ваше философское нутро сможете только вы сами. Цените свой талант и не разменивайте его ни на что! (недавно попались хорошие рассуждения профессионального музыканта на эту же тему, так что отсылаю за пояснениями сюда и сюда; мне близка его идея о том, что талантливый человек неизбежно вступает в борьбу с «миром» — к этой битве лучше подготовиться). И если два предыдущих совета показались вам трудными для исполнения, то вот действительно трудный совет: не ставьте философское мышление и вопрошание в зависимость от чего-либо. В данный момент самый большой соблазн — наука. Система образования пропитывает мышление научной идеологией — упрощенной формой сциентистского реализма, которого в профессиональной философии науки в действительности мало кто придерживается. Пока специалисты всерьез обсуждают, существуют ли «законы природы», «материя», «научный метод» и даже «научные теории», большинство философов (что уж говорить о других людях!) придерживаются корпускулярного физикализма и объективизма в духе XVII–XVIII вв., которые разбавлены модной нейромифологией. Это огромная беда, которая поправима только с помощью самонаблюдения, дисциплины мысли и глубокого изучения актуальной философии науки. На самом деле, современная наука — это больше, чем набор конкретных институтов и социальных практик; наука, или, точнее, технонаука, — это воплощение определенного образа мышления, этоса, подхода к сущему, т. е. тотальной экстернальности и инструментальности, стремления «отделить(ся)», «объективировать(ся)» и «вычислить». Современный философ должен постоянно вопрошать себя: не стал ли я просто техноученым от философии? Но может быть, в этой необходимости есть что-то положительное? В конце концов вы сами — главный аргумент против научной идеологии и поддерживающей ее тотальной объективации. Вопрошайте себя. Ваше здесь-бытие значимо для философии, как значимо и то, что вы прямо сейчас задаетесь этим вопросом. Если вы упустили эту значимость, то, скорее всего, где-то свернули не туда; постарайтесь найти правильный путь. И дабы мои советы не казались всецело ориентированными на индивидуальное «я», «эго», т.е. на философа в башне из слоновой кости, хочу добавить, что «я» никогда не равно «я», поскольку оно постоянно отражается в других и отражает других. Взращивая философское мышление в себе, вы взращиваете его в своей культуре и в человечестве в целом. Лучшее, что вы можете сделать для своего общества и своей культуры, — стать проводником этого знания и мышления, посвятив себя ему всецело и сохраняя некоторую дистанцию (хотя бы внутреннюю) от «мирского».

​​#философия #лингвистика Как мы уже выяснили, теория метафоры, разрабатываемая в буддийской йогачаре (а точнее, ее систематизатором — Стхирамати — и его последователями), предполагает, что человеческий язык является иносказанием, или upacāra: его мнимые первичные референты («кот», «человек», или, если брать широко, все «дхармы-явления» и «самость») отсутствуют в локусах отсылки, т. е. язык фактически никогда не говорит о том, о чем он якобы говорит. Почему так? Да потому что самих этих явлений нет! Этот вывод напрямую вытекает из онтологии йогачары, в которой конституируемая / воображаемая природа (parikalpita-svabhāva), т. е. наш мир обыденного опыта, где выстроены «самосущие», отдельные вещи, неизменное «я» и сама дихотомия «познающий-познаваемое» (grāhaka-grāhya), представлена как грезы наяву. Но, в отличие от сна и галлюцинаций, она обладает относительной реальностью, поскольку укоренена в непрерывном потоке взаимозависимого происхождения — динамике пра-сознания, или сознания-сокровищницы (ālaya-vijñāna), которое в чистом виде выражает совершенную природу (pariniṣpanna-svabhāva). Таким образом, хотя то, о чем говорит язык, отсутствует в локусах, на которые он указывает, все же он указывает на что-то — на реляционную динамику пра-сознания. Эту особенность языка хорошо видят будды и бодхисаттвы, которые, несмотря на обладание сверхмирским непонятийным знанием (nirvikalpa-lokottara-jñāna — замечу, что этот композит, если произвести его поморфемный разбор, почти идеально соответствует русскому словосочетанию), все-таки вынуждены общаться со своей аудиторией на понятном ей языке. Задача бодхисаттвы состоит в том, чтобы перевести глубинное знание в последующее мирское знание, которое тоже оперирует концептуальными формами, различениями и языковыми категориями, но делает это принципиально иначе, нежели обычное знание. Оно воплощает в себе уникальную бессамостную концептуализацию: хотя его автор воспринимает «объекты» как множественные, отчетливые и разнообразные, все же он постигает эту мнимую эссенциальность и множественность исключительно в терминах взаимозависимого происхождения (pratītya-samutpāda), т. е. он не приписывает квазиобъектам онтологического статуса самостоятельных сущностей. Можно сказать, что это особое динамичное и событийное видение: пробужденный видит не столько сами вещи, сколько их появление, трансформацию и исчезновение, а в конечном счете — преобразование пра-сознания (vijñāna-pariṇāma). Бодхисаттвы оперируют языком как фокусники-иллюзионисты (māyākāra). Когда искусный фокусник «превращает» траву и деревья в фигуры слонов и лошадей, обычные зрители склонны поддаваться обману и верить в реальность животных. Сам фокусник видит те же самые зрительные формы слонов и лошадей, но при этом он ни на секунду не сомневается в их иллюзорности. Точно так же бодхисаттва, достигший видения истины (dṛṣṭasatya), созерцает несуществование познающего и познаваемого, но при этом формирует последующее знание, выступающее в роли порождающего импульса для речи (vāksamutthāpaka) и смыслового порядка (saṃvṛti). Бодхисаттва осознаёт, что все языковые обозначения представляют собой многоуровневые перспективы, по-разному преломляющие динамику единого потока пра-сознания. Уникальная способность будд и бодхисаттв преодолевать несоизмеримость перспектив находит свое выражение в махаянском учении о «речи Будды»: утверждается, что, если бы все живые существа бесчисленных миров одновременно обратились к Будде с самыми разнообразными вопросами, используя множество языков и звуков, он во мгновение ока воспринял бы все эти запросы и удовлетворил бы намерения всех умов, издав всего лишь один-единственный звук (ekasvara). Этот феномен возможен благодаря тому, что голос Будды обладает качеством абсолютной многозначности. Одно и то же высказывание воспринимается каждым слушателем на его собственном языке, в строгом соответствии с его индивидуальными способностями, кармической предрасположенностью и уровнем понимания. Подробнее о проблеме языка в йогачаре см. книгу Р. Цохара или мой конспект.

#философия #лингвистика Выше была серия постов о ведийской философии Первослова / Первозвука, или bráhman-. Из нее можно понять, что индийская мысль пошла по тому пути, который был отринут пост-гераклитовской европейской мыслью, — по пути онтологизации Слова и углубления в иконичность звука, или идеофоничность (европейская мысль настолько оторвалась от идеофоничности, что многим непонятна даже сама формулировка этой проблемы; ср. с рецепцией имяславия и «философии имени» в интеллектуальных кругах нач. XX в.). В связи с этой темой я в последние месяцы размышляю об особом месте индийской гетеродоксии — прежде всего, буддизма. Помимо довольно очевидных расхождений с брахманистской онтологией (учение о несубстанциональности «я», об «угасании», отказ от эксплицитной метафизики, процессуальное и строго каузальное понимание сущего), есть одно важное расхождение, на которое редко обращают внимание, — неприятие метафизики Речи, вытекающее из отвержения авторитета Вед и брахманистской языковой идеологии. Судя по сутрам палийского канона, Будда Шакьямуни критиковал не только ведийскую концепцию жертвоприношения, но и идею интериоризации жертвоприношения, которая была характерна для араньяк и упанишад, в том числе интериоризацию священной речи. Так, в «Тевиджджа-сутте» он прямо утверждает, что жрецы не знают Брáхмана, и далее проводит аналогию: если человек хочет переправиться через реку, он не может просто сесть на берегу и начать призывать противоположный берег «О берег, иди ко мне!»; следовательно, чтение гимнов и мантр с надеждой на то, что они доставят жреца к Брáхману, лишено смысла (некоторые ритуальные чтения прямо запрещаются в «Брахмаджала-сутте», где они отнесены к «низменным искусствам»). Имена для Будды сами по себе не обладали священным статусом, и в целом, похоже, он тяготел к номиналистичному пониманию языка (классический пример: «колесница» — лишь условное «имя» для ситуативного сочетания дхарм). Впрочем, не все так однозначно. Будда сохранил ведийскую концепцию «имени и формы» (nāma-rūpa) и положил ее в основу своей онтологии. В поздневедийской мысли сущее представлено как сочетание «имени» и «внешнего облика / формы», причем имя бытийно предшествует облику (соответственно, знание имени дает доступ к прообразу вещи и к самой конкретной вещи). Будда пересматривает ведийскую концепцию: nāma — это совокупность познавательных способностей (чувство, намерение и пр.), которые направлены на rūpa — четыре великих элемента, объединенных в конкретный облик (см. «Саммадиттхи-сутту»); иначе говоря, nāma-rūpa — это психофизический «конструкт» вещи в рамках динамичной онтологии. Кроме того, номиналистичное понимание языка Буддой не ведет к отвержению языка как такового, поскольку сам он учит необходимости «правильной речи». В конечном счете абсолютизация номинализма подталкивала бы к вопросу: если имена условны и не связаны на глубинном уровне с природой реальности, значит ли это, что и учение самого Будды «условно» и не имеет приоритетного статуса в описании и осмыслении реальности, а также в избавлении от страданий? Если же оно имеет приоритетный статус в чем-либо, то благодаря чему? Вопросы подобного рода естественным образом возникали в полемике буддистов с представителями классических даршан, в первую очередь мимансы и ньяи, что вело к уточнению и более детальной проработке буддийского учения. В отдельных направлениях махаяны впоследствии свершилась своеобразная контрреволюция Речи: содержание сутр было отождествлено с высшей реальностью, или истинным телом Будды (dharmakāya), причем были выделены его особые «сжатые» формы — дхарани и биджа-мантры, произнесение и интериоризация которых «настраивали» ум на звучание абсолютной инаковости — Пустоты (śūnyatā). Своей кульминации эта траектория развития достигла в японской школе Сингон, основанной Кукаем (VIII–IX вв. н.э.): здесь Дхармакая прямо отождествляется с изначальным Звуком (Сё), который проявляется не только в Слове буддийского учения, но и в шуме ветра, журчании воды, рёве животных. Круг замкнулся: буддизм вернулся к тем акустическим интуициям, которыми некогда было заполнено его лоно — ведийская мысль. У этого развития есть и сугубо философский аспект, который рассматривается в замечательной книге Роя Цохара «Буддийская теория метафоры: школа йогачара». Ниже я вкратце скажу о главных идеях, а если вас интересует развернутый анализ, то предлагаю подписаться на мою рассылку — в августе в нее входит 35-страничный конспект книги! В центре внимания Цохара — панметафорическая концепция Стхирамати (ок. VI в. н.э.), являющаяся вершиной йогачарского учения о метафоре. Согласно этой парадоксальной концепции, язык есть не что иное, как иносказание, т. е. он полностью метафоричен. Цохар рассматривает формирование этой идеи, во-первых, в контексте полемики с индуистскими даршанами, а во-вторых, в связи с переработкой идей, высказанных в махаянских сутрах и в концепциях более ранних представителей йогачары — Асанги, Васубандху и Дигнаги. В европейской мысли μεταφορά означает «переносное» значение (~ «не-прямое»): что, куда, как и зачем «переносится», какие за этим стоят познавательные механизмы и как процесс переноса влияет на само значение — на эти вопросы со времен Аристотеля давались разнообразные ответы. Индийским аналогом метафоры служит upacāra (букв. «приближение, обращение»), которая характеризует фразы вроде «этот мальчик — лев» (siṃho māṇavakaḥ). Базовой «метафорой» самого процесса метафоризации в Индии выступает не «перенос», а «приближение»: слово «лев» описывает мальчика не точно, а «приблизительно». В плане референции также имеется существенное различие: индийские мыслители в основном разделяют точку зрения о том, что метафорическое употребление служит для указания на объект в ситуации отсутствия первичного референта в месте или локусе отсылки. Так, слово «лев» изначально указывает на льва, а слово «мальчик» — на мальчика, во фразе же «этот мальчик — лев» слово «лев» указывает не на льва, а на мальчика, т. е. его первичный референт здесь отсутствует; это и есть upacāra. В такой модели слово «лев» не меняет своего значения, но меняет характер своей референции: оно теперь может «относиться» к мальчику благодаря сходству качеств (храбрость мальчика и храбрость льва). Таким образом, акцент в индийской философии языка делается не на изменении значения слова, а на изменении характера референциальной связи; значение слова не меняется, и остается строго привязанным к своему базовому референту (это одна из особенностей индийской философии языка — она трактует речь и понимание только в связке с истинным знанием, т. е. непосредственным познанием действительности; значение, оторванное от знания и истины, — это contradictio in adjecto). ... читать продолжение (миманса и ньяя о языке; панметафорическая теория йогачары в соотношении с онтологией)...

#лингвистика #антропология Та дилемма, с которой сталкиваются индейцы арапахо (о них я рассказывал выше), довольно типична для малых народов: с одной стороны, они — как носители священного языка, от которого (по их убеждению) зависит выживание человечества, — должны сохранять аутентичные узуальные паттерны, а также передавать их будущим поколениям, причем всеми возможными средствами; с другой стороны, те культурные практики, в которых функционирует их язык, стремительно отмирают (в основном под внешним социально-экономическим давлением), а предлагаемые западным обществом «средства» поддержки (школьное обучение, СМИ и пр.) не являются «всего лишь» средствами, но тесно связаны с порчей языка, с его превращением в бесконечное «метание», «пустословие». Как следствие, в сообществе арапахо произошло разделение: одна группа людей считает, что нужно продвигать язык всеми возможными «средствами», другая же тяготеет к тому, чтобы полностью изолироваться, передавать язык только устно и готовиться к концу времен. Для того чтобы понять логику второй группы, нужно знать, что в исконном виде (до переселения индейцев в резервацию в конце XIX в.) языковые практики арапахо выводились из религиозного ядра культуры и были подчинены строгой возрастной иерархии. Культура индейцев была организована вокруг концепции «четырех холмов жизни»: каждый жизненный этап ассоциировался с определенным уровнем священных знаний, языковых знаний и ритуальных обязанностей. Существовал особый религиозный регистр, который считался высшей формой речи. Другие сферы публичного общения строго регламентировались правилом возрастной медиации: вербальное взаимодействие должно было сначала направляться к старейшему из присутствующих, и только после этого могло транслироваться через промежуточные возрастные уровни. Кроме того, традиционное знание и узуальные практики были тесно связаны с природной средой — временами года, миграцией животных, астрономическими наблюдениями и историческими преданиями, отсылающими к конкретной топографии. В языке существовали развитые специализированные терминологические системы (медицинские, ремесленные, исторические), доступ к которым также был поэтапным. Эта модель функционирования языка и передачи знания регулировалась старейшинами: каждое публичное обсуждение, ритуал или принятие решений требовали их обязательного согласия и посредничества. Представленная модель претерпела глубокий кризис после переселения индейцев в резервацию. Во-первых, язык арапахо был оторван от традиционных хозяйственных практик и конкретного ландшафта, что привело к утрате отдельных регистров речи и терминологических систем. Во-вторых, внедрение элементов современного образа жизни (автомобили, интернет, образование) разрушило многочисленные локальные контексты функционирования языка и снизило продолжительность живой коммуникации; «медлительность» и «сосредоточенность» традиционных узуальных практик плохо сочетается с ритмом современной жизни, что ведет к их эрозии. В-третьих, сторонние лингвистические исследования навязали сообществу синхроническую, текстоцентричную идеологию языка как неизменного «кода» и отвлеченного набора «грамматических правил», что впоследствии привело к созданию искусственных учебных методик, вызывающих у носителей недоумение. Знакомясь с академическими словарями и текстами, старейшины часто с горечью отмечают, что «так на самом деле никто никогда не скажет», поскольку из этих описаний полностью вымывается живой разговорный контекст и богатые прагматические формы. В-четвертых, государственное регулирование социализации, в частности нормирование преподавания языка в школах резервации (алфавит, письменные стандарты, учебные материалы), привело к формированию смешанного авторитета: контроль над языком постепенно переходит из рук старейшин к профессиональным педагогам и чиновникам. Сейчас в индейском сообществе отмечается поворот в сторону устного пуризма: многие старейшины продвигают запрет на использование технологий и письма в обучении, подчеркивая при этом, что язык живет только в устной передаче и теряет свой дух при письменной фиксации (ср. с языком эскаян, который, напротив, живет преимущественно в виде письма). В коллективной монографии об индейских языковых идеологиях приводятся и другие яркие примеры устного пуризма такого рода. В 1997 г. племенной совет пуэбло Кочити официально запретил создание письменной формы своего языка керес: руководство общины объявило родной язык «священным устным достоянием», которое необходимо защищать от «десакрализации» во внешнем публичном пространстве. Старейшины из сообщества индейцев кайова препятствуют созданию письменных стандартов, поскольку считают это опасным «вмешательством» в живую плоть языка. Сходные идеи также получили развитие среди индейских интеллектуалов — сторонников «паниндейских» дискурсов деколонизации: последние нередко апеллируют к западным лингвистическим концепциям, в частности к идее «лингвистической относительности» Сепира-Уорфа. Эти примеры хорошо иллюстрируют сущностную спаянность культурного знания малых народов с их языками и устными практиками: подавляющее большинство этих культур нельзя ни «перенести» на другой язык, ни полноценно «понять» средствами другого языка. Смерть языка — это лишь финальный аккорд в растягивающемся на столетия отмирании естественных условий его функционирования (большое число примеров см. в моей книге). К сожалению, о проблемах такого рода говорят гораздо меньше, чем, например, о проблемах религии в эпоху модерна. Религиозный человек — если он адепт мировой религии — достаточно гибок, чтобы существовать в самых разных условиях. Здесь же под внешним давлением (сейчас оно больше похоже на социально-экономическую «осаду» крепости, чем на прямое подчинение) уничтожается сама основа социальности индейцев — их языки как носители смыслов, религиозного знания и культуроспецифичных узуальных моделей.