#философия #лингвистика По теме использования тела жестикулирующего («адресанта») в жестовых языках за последние 30 лет собрано множество эмпирических материалов (прежде всего из американского жестового языка, но не только), которые еще ожидают своего философского осмысления, особенно в связи с проблемами воплощенного познания и перспективизма. Ниже обозначу две подтемы, которые кажутся мне приоритетными. 🔹Первая подтема — телесные метафоры. В звуковых языках тело и периперсональное пространство используются довольно активно, особенно в лексико-грамматических пространственных формах (адлогах, наречиях и пр.) и вторичных отображениях. «Перед», «зад», «середина» (~ «сердце»), «нутро» (~ «внутри»), «глаз» (~ «очевидно») «лицо» (~ «лицевая сторона») — это только самые простые примеры. Как я подробно разбираю в своей книге, есть языки, где человеческое тело ситуативно отображается на каждый новый объект, которому присваиваются соответствующие «части» (например, «глаза» машины, «желудок» машины и пр.), и это обычная составляющая их узуса. Так что в типологической перспективе индоевропейские языки, возможно, не такие уж телесно-ориентированные — например, в среднем в английском узусе активно используются и конструируются только такие типы паттерна «тело-как-вместилище», которые касаются аффективной сферы (напр., тело как вместилище для «жидкости», которая «бурлит», «закипает», ср. «Я закипел от ярости»), но не другие метафоры тела-вместилища. В жестовых языках — ввиду специфики зрительно-кинестетической модальности — тело жестикулирующего играет намного более важную роль. По меткому выражению Д. Роуша, в американском жестовом языке (амслене) тело — это сам «микрокосм событийного универсума»: как было показано в его корпусном исследовании, паттерн «тело как вместилище» выражает не только эмоции, но и сущностные свойства личности, объекта, жизненные цели сообщества, исторические барьеры, динамику гражданской борьбы и нравственные достижения (напр., удовлетворение запросов социальной группы изображается через физическое наполнение желудка адресанта, т. е. по модели «достижение цели — это заполненность телесного вместилища», ср. русск. «исполнить»). Если в базовом корпусе на звуковом английском было всего 9 случаев употребления этого паттерна (3% от общего числа событийных метафор), то при передаче на амслен переводчики сконструировали еще 215 употреблений (22% от общего числа метафор), т. е. использовали его в итоге в 25 раз чаще! При этом для выражения метафор тело адресанта использовалось не только через прямое указание на него, но и через «вынесение» вовне — в нейтральное жестовое пространство, где его замещала недоминантная рука в определенной конфигурации (напр., для выражения идеи «социального гнета» левая рука имитирует телесное вместилище, а правая — «крышку», которая давит сверху и не дает «выйти» субстанции). Эта асимметрия с английским языком ставит ряд вопросов: будет ли наблюдаться асимметрия в других языках? Не является ли имеющаяся типология телесных метафор узкой? Какие когнитивные механизмы лежат в основе стремления носителей жестовых языков активно использовать собственное тело в качестве прототипического вместилища и прототипического актора? 🔹Вторая философская подтема — базовый характер лексико-грамматической стратегии «мое тело как субъект (смысловое подлежащее)». Существуют три фундаментальные стратегии использования тела адресанта в жестикуляции. Согласно первой стратегии, тело адресанта репрезентирует само себя, т. е. служит естественным опорным локусом для обозначения анатомических органов (глаз, носа, ушей, рта, лба,) и физических действий, совершаемых над ними; указательные жесты или движения, совершаемые в непосредственном контакте с соответствующей частью тела, образуют лексические единицы для глаголов ухода за собой — «бриться», «мыться», «стричься» и пр. Согласно второй стратегии, тело адресанта репрезентирует первое лицо в грамматической системе местоимений и глаголов — «я / мы», в отличие от «ты / вы» и «он / она / они». Остальные лица соотносятся либо непосредственно с участниками коммуникации (рядом стоящими людьми), либо с референциальными точками в абстрактном мини-пространстве. В этой модели, например, глагол «давать» будет исполняться как движение от тела адресанта (если он что-то дает) или к телу адресанта (если ему что-то дают) в случаях, когда в предложении указано первое лицо. Если же оно не указано, то «передача» может соотноситься с условными референциальными локусами (от локуса-1 к локусу-2) или с рядом стоящими людьми (от Ивана к Петру). Наконец, в рамках третьей стратегии тело адресанта всегда репрезентирует субъектный аргумент глагольного предиката, т. е. смысловое «подлежащее». В этой модели глагол «давать» будет выглядеть как движение от тела жестикулирующего к телу или локусу реципиента, но само тело выражает здесь не 1-е лицо, а именно смыслового актора: подлежащим может быть мышка, кошка, жучка, другой человек или вообще что-то абстрактное, однако его локализация будет строго привязана к телу жестикулирующего. Это порой приводит к парадоксальным ситуациям: например, адресант выражает смысл, что друг «дал» ему книгу, но показывает «передачу» так, будто не ему дают книгу, а он сам отдает кому-то книгу (как правило, объективированному и овнешненному «себе» в воображаемом пространстве). Жестикулирующий как бы «переодевается» в смыслового актора (давние читатели канала уже могли догадаться, что это как-то связано с «многоперспективностью» сознания). В ряде работ последних лет (можно начать с этой статьи) показано, что именно стратегия-3 является базовой в когнитивном плане. Во-первых, в мире существуют жестовые языки, обладающие исключительно глаголами типа «тело как субъект» и лишенные глаголов согласования («тело как 1-е лицо»), яркими примерами чего являются жестовый язык бедуинов Аль-Сайид и жестовый язык Кафр-Касем; при этом не зафиксировано ни одного жестового языка, который имел бы систему глагольного согласования («тело как 1-е лицо»), но не имел бы глаголов типа «тело как субъект». Во-вторых, диахронический анализ тех жестовых языков, эволюцию которых мы способны проследить (израильский, никарагуанский и др.), подтверждает, что стратегия-3 первична, а стратегия-2 развивается из нее. В-третьих, в экспериментах по распознаванию иконических жестов глухими и слышащими детьми в возрасте от 2,5 до 5 лет было установлено, что дети всех возрастных групп значительно быстрее и точнее усваивают пантомимы действий, построенные на иконичности «тело как субъект», чем перцептивные жесты, отображающие статические свойства предметов. В более широких онтогенетических исследованиях Г. Моргана показано, что дети начинают использовать стратегию «тело как субъект» для описания действий животных или других людей значительно раньше, чем осваивают абстрактные пространственные классификаторы; т. е. в раннем возрасте ребенок еще не способен концептуализировать действие вне привязки к собственному телу. Итак, резюмировать две вышеописанные проблемы можно следующим образом: 1) носители жестовых языков активно используют паттерн «мое тело как вместилище» — в том числе для выражения большого числа идей, касающихся «агентности-не-от-первого-лица»; 2) онтогенетически и когнитивно базовой стратегией кодирования агентности является стратегия «мое тело как смысловое подлежащее». Очевидно, эти выводы связаны друг с другом и должны отражать какой-то единый способ использования собственного тела (прежде всего «схемы тела») для понимания чужой агентности. Если кто-то захочет это развивать, то рекомендую также обратить внимание на исследования эгоцентрического / аллоцентрического кодирования пространства и симуляции чужой перспективы.